Оберег

      — Эвакуация! — ещё раз повторил усатый редактор и палец для убедительности поднял вверх.       Алиса и в первый раз услышала, только в непонимании замерла перед его столом, не зная, что ответить. Шок, оно и понятно. Эвакуация из города предусмотрена была только для матерей и их несовершеннолетних. А Алиса-то тут причём?       — У корректора дочь погибла, — палец опустив, продолжил пояснять Ростислав Сергеевич, — Мы тебе документы подшаманили, ты вон какая махонькая, и сойдёшь на пятнадцать. Хватит с тебя. Там сопротивление подавлено, жизнь спокойная.       — А снимать? — единственное, что на ум девчонке пришло.       — Оттуда будешь присылать фото, а мы тут рубрику сделаем о наших тылах. Ты не переживай, — и снова усы подёрнулись в мягкой улыбке на худом лице, — вас там распределят, комнату дадут.       — Но…       — И никаких «но»! Слишком далеко всё зашло, а я матери обещал за тобой присмотреть. Заявку на выезд уже подписали, поезд назначат в апреле. И ещё вот, — редактор полез в ящик стола, зашуршал бумагами и выудил откуда-то с самого дна пухлый конверт. — За верную, так сказать, службу.       Алиса конверт со стола взяла, заглянула украдкой — деньги, ненужные никому бумажки. Ростислав Сергеевич тут же продолжил:       — Там государственники навели порядок уже, восстановили по мелочи и рынки, и магазины. Организовали официальные поставки, так что пригодится на первое время. А там и работу найдёшь, на заводе, может, или в местной какой газетёнке. Бери-бери, не возражай. Заработала!       Где Алиса прячется, не спрашивал. О побоях не спрашивал. О том, кто вместо неё письмо отправлял, тоже. Хорошо знал главный редактор чудом уцелевшей газеты — нельзя даже под пытками выдать той информации, которой не обладаешь. Выжила девчонка — вот главное. Ростислав Сергеевич знал маленькую Алиску с самого детства, сам и подарил ей камеру на совершеннолетие. Тогда ещё пряталось по подвалам Сопротивление. Тогда ещё жива была Алискина мать. Тогда ещё статный, плотного телосложения, в самом расцвете сил, Ростислав пытался ухаживать за этой невероятной женщиной. А с женщинами же как? Главное, к детям подход найти. А с Алиской и искать ничего было не нужно. Славная девчонка, сообразительная, интересующаяся. Как схватила тонкими пальцами фотоаппарат, так и не отходила больше от тогда ещё неглавного редактора:       — Научи, дядя Слава! Покажи!       И учил, и показывал. Водил девчонку в архив, на примерах разъяснял особенности репортажной съёмки. Хвалил много, ужасно Алиска талантливой оказалась, и упорной к тому же.       Сразу хотел вывезти её, как только закрутилось всё, но упрямей девчонку ещё поискать надо:       — Нет, Ростислав Сергеевич, я тут с вами. Снимать буду. Выживу.       И выжила, мелкая вредина, посмотри-ка. Ни на день не исчезала с его радаров: что не вечер, так новая порция снимков, не просто каких-то, информативных, композиционно-простроенных, в чём-то даже талантливых. Испугала один раз только всерьёз, когда исчезла. Тут же и отругал себя: здоровый, вроде, мужик, а ума ни на грамм, оставил девчонку на улице с камерой выживать, разве не стыдно? Тут же поднял все связи, выискал лазейку, как спрятать подальше, отправил заявку, из отложенного да забытого последнюю заначку выскреб. Пусть живёт. Нужна она миру, в этом сомнений не было, смелая, сильная, живучая. Жалел даже, что раньше не додумался, старый дурак.       Встал из-за стола, обошёл, поближе к девчонке. Защемила под рёбрами отеческая теплота. Так на мать стала похожа, едва слёзы сдержал. Потрепал по лохматой макушке, тон переменился, из делового сделался совсем мягким:       — Хватит, Алиса, довольно. Не место тебе здесь.       Девчонка под руку подставилась, прикрыла глаза от неожиданной ласки. Удивительно давно не касались её так по-родительски ободряюще. Как не стало мамы, и дяди Славы не стало, только Ростислав Сергеевич, только сухо на «вы» в ежедневных письмах — само так получилось.       — До апреля есть где спрятаться? — опустил руку на плечо, заглянул в стальные глаза, дождался утвердительного кивка. — Вот и хорошо. Я напишу, когда будет что-то известно. Придёшь ко мне, получишь документы. Всё хорошо будет.       — Всё хорошо будет, — эхом за редактором повторила завороженная Алиса. Не спорила, не соглашалась. Совсем не понимала, как нужно реагировать на внезапную новость.       Открыла было рот, чтобы возразить, — не решилась. Глупо же, и правда, на рожон лезть. В глазах дяди Славы — тревога вовсе не напускная, девчонке её рассмотреть было совсем не сложно. Она помнила хорошо, как он с самого начала уехать уговаривал. Как храбрилась, не соглашалась бросать своей комнаты, своей работы. Теперь-то чего? Такой шанс. А в голове гул только сплошной. Не хочется Алисе ехать, только она сознаться себе в этом не может.       — Спасибо, — выкрутилась резко из-под ладони, сунула конверт в рюкзак поглубже, — Я тогда буду письма ждать. До свидания, Ростислав Сергеевич, — и выскользнула из кабинета за дверь, будто и не было её там.       Редакция тоже пострадала изрядно. От четырёхэтажного здания осталось два с половиной этажа. На первом — типография, выше — несколько комнат-кабинетов. Сопротивление открыто не нападало — ни к чему им была такая репутация. Давили всячески, охотились втихаря, убеждали газету на их сторону перейти. Только вот главный редактор взглядов их никак не разделял. И очевидно было, что вечно это продолжаться не будет. Ростислав и сам прекрасно всё понимал. Ещё один повод отослать девчонку подальше, пока он ещё хоть что-то может.       Прошла Алиса по гулкому коридору, кивнула кому-то из репортёров, навстречу попавшихся, по лестнице вниз, и через чёрный полуподвальный ход оказалась во дворе-колодце. От арки на выход тянулось облачко сизого дыма — Женя. Притаилась в тени в ожидании девчонки, курила одну за одной. До границы района Алиса дойти должна была одна, под зорким взглядом крадущейся следом тени, там свернуть в переулок и прямиком до канала. На набережной Женька девчонку и догнала, поравнялась, зашагала рядом. Не меньше часа идти до её окраины.       Банданы белой на сопротивленке Алиса так больше ни разу и не видела. Спросить не решилась. На мирную Женя и в отсутствие отличительного знака похожа не была. Выправка, широкий твёрдый шаг, походка прямая, не склоняя головы. Крадется только по необходимости, и этого, пожалуй, никто никогда не видел — на то и меняет манеру, чтобы незаметной быть. Украдкой всю дорогу рассматривала Алиса: красивая. Для Алисы красивая — хочется смотреть ещё и ещё, как губы сжимаются на сигаретном фильтре, а подбородок от этого вдруг становится острее. Как бровь подёргивается, прячась под шапку, как скользят синие глаза по домам, дорогам. А когда скользили по Алиске, девчонка смотреть сразу переставала, делала вид, что ей страшно интересно что-то там, с Жениной стороны.       Алиса на молчаливую сопротивленку накинулась, едва щелкнул последний поворот замка. Чёрт знает, что произошло в голове у девчонки. Кинула рюкзак на пол, туда же сверху пуховик, вцепилась руками в плечи, ногами на талию запрыгнула и к губам. Дикая совершенно. Ещё какая-то новая версия девчонки.       Женя пошатнулась от неожиданности, поймала внезапную дикарку, едва равновесие удержала — спасибо стене. Не успела рта открыть, как там оказался Алискин язык и губы, и волосы эти лохматые, чтоб их. От робости былой ни следа. Прижала девчонку к себе интуитивно, помутилось сознание на секунду. Пока Женя соображала, губы уже вовсю отвечали на несдержанные ласки.       — Стой, — пока Алиса кусала за нижнюю губу. — Подожди, сумасшедшая!       — Не могу! — почти вскрикнула и снова прилипла, — Не могу ждать! — ногами задрыгала, выпуталась из рук, спрыгнула на пол, потянула за руки в комнату.       Сразу при входе вынырнула из толстовки, из футболки, только топ остался на девчонке. До него и Женя добиралась, когда переодевала её в свою футболку. Но только «до», отнюдь не «под». Смело потянулись девичьи руки к резинке по низу. Взметнулись ловко вверх, отбросили куда-то в сторону несчастный клочок синтетики.       — Остановись, пожалуйста, — взмолилась Женька, зажмурив глаза. И без этой голой (причём нужно заметить, совершенно потрясающей, небольшой, нежной) груди сопротивленка лишилась покоя. А теперь… Боги, можно даже не фантазировать, как она выглядит, — это наверняка известно.       — Женя, Женечка, — девчонка остановиться и не подумала, подошла вплотную, взяла изрисованные узорами руки, будто они ей одной принадлежат, сложила их себе на талию, согрела голой кожей, — Я не хочу останавливаться. Я тебя… Хочу, — потянулась на носочках, снова завладела губами, тонкими пальцами принялась расстегивать, выправлять, проникать, добралась до напряжённого живота, — Ты же тоже хочешь, вон дрожишь вся, я чувствую.       — Нельзя, — простонала Женя на выдохе.       — Почему нельзя, глупая? Кто нам может запретить? — настойчиво копошилась с металлической пряжкой на тяжёлом ремне, из своих штанов уже когда-то успела выскочить.       Женя только рискнула открыть глаза, опустила их вниз от греха подальше, а там — как же удержаться, не застонать, — косточки острые, плавные изгибы девичьих бёдер, и ни капли одежды, никакой, даже намёка на неё нет.       — Что же ты творишь, дурная? Что же делаешь со мной? — только и осталось сопротивленке, что причитать между поцелуями. Губы, руки, безалаберное сердце в груди — всё тело сдалось на милость маленькой завоевательнице.       Выпуталась из уже расстегнутой кофты, подхватила руками под голые ягодицы. Сама напросилась, глупая. Знала, Женя уже тогда знала, что не вытравить девчонку будет из головы. Теперь, когда она знакома рукам, когда через пару мгновений будет испробована на вкус, — ни за что будет её не отпустить. А отпустить, — так только, разве что, вырвать из нутра лучшую свою часть, да ей в руки всучить. Плевать. Опустила на скрипучую полуторку, почти бросила, собой развела колени. Опустилась на пол перед ней в коленопреклонную и пропала.       Казалось Жене, нет в ней давно никаких желаний. Разруха, голод, ежедневная борьба, казалось, убили всё. Рядом с самой большой её болью положили в гроб, хлопнули крышкой погромче, землёй засыпали. А тут, надо же, скрутило все внутренности в тугой узел так, что вдохнуть сложно. Захлебнулась девчонкой, потонула среди нежных надрывных стонов. Исступленно ласкала, целовала, прикусывала, себя не помнила, не ощущала ничего, кроме болезненной жажды.       Поднялась к лицу, подхватила рукой под прогиб спины, прижала плотнее к себе, вошла нетерпеливо, резко. Сделала больно и тут же губами всю боль отменила:       — Моя девочка, — когда успела своей девчонку осознать? Но вот ведь, назвала, и не осталось ничего в мире правдивее.       Алиса в урагане Женькиного безумия ни слова не произнесла. Из последних сил хватала наэлектризованный в маленькой комнате воздух, с криком этот воздух выталкивала. Когда сил на крик не осталось, шептала одними губами:       — Женя, Женечка, — и снова судорожно вдыхала.       Цеплялась тонкими пальцами в каменные плечи, сжимала, оставляла красные полосы. Женька ничего не чувствовала, кроме огромного, всепоглощающего чувства к той, что трепыхалась в руках. Да разве смогла бы она его себе запретить? Прогремел бы взрыв, рухнули бы стены, мир полетел бы в тартарары, а Женя не отняла бы рук от Алиски.       И не отнимала, пока маленькая жадная дикарка совсем не ослабла.       — Женя, — выдохнула умоляюще в последний раз, закрыла невероятные глаза, задрожала вся, жадные пальцы силой мышц вытолкнула и, слабенькая совсем, едва живая, упала на подушку.       Сопротивленка улеглась рядом, укутала одеялом их обеих, прижала к себе, уткнулась в лохматую макушку, обречённо наполнила лёгкие самым лучшим в мире запахом, осознала всю безнадёжность положения. Без излишней романтизации призналась себе, что вот прямо сейчас умереть готова, и чтобы счастливый конец, и титры будьте добры. Лучшее, что могло случиться в бессмысленной Женькиной жизни, она держала в руках. Лучшую, что могла случиться. Как же её так угораздило?       Долго молчали. Долго осознавали, как влипли. Алиса всё хотела начать разговор. Снова как будто на две девчонки разделилась, спорили обе шумно в тяжелой голове. Одна кричала логичное, другая в ответ упиралась: «Не поеду!», как ребёнок, даже хуже: «Никуда не поеду без Жени!», и всё тут.       — Как ты узнала моё имя? — решила вдруг Алиса, что это очень важно.       — Я же мент, — сквозь улыбку выдохнула в ответ сопротивленка, целуя любопытный нос. Страшно благодарна была девчонке за эту бессмысленную болтовню. О серьёзном не хотелось даже думать, а говорить что-то маленькой упёртой заразе — и подавно.       До самого вечера девчонка спрашивала что-то несущественное, будто, наконец, решила, что они достаточно близки для целой кучи вопросов. Интересовалась, о чём думала Женя в кладовке, что не поделила с Палычем, как оказалась в её убежище вновь в самый нужный момент — всё хотела знать. Женя прижимала к себе крепче, трогала, трогала, без остановки, будто если отпустит, то всё вдруг станет выдумкой. Отвечала охотно, рассказывала, как Алиска с почти первой встречи внутри неё поселилась, обустроилась. Радовалась возможности хотя бы ненадолго отложить серьёзный разговор. Наполнялась решимостью.       По дрожи Алискиных пальцев, по удивительно доверчивым глазам видела, что не понравится Алисе её решение. Но, наученная горьким опытом, знала, что сделает всё, а если потребуется, всё отменит и сделает ещё раз, чтобы девчонка уехала. Не позволит остаться и рисковать собой. О чём говорить, Женя и своей жизнью бы за Алискино будущее заплатила, а уж любовью и подавно заплатит.       Засыпали, когда за окном уже забрезжил рассвет. Весенний, мартовский.