Оберег

      Прорывалось несмелое мартовское солнце, проникало в маленькую комнату, отбрасывало причудливые тени сквозь резной тюль. Всё внутри Алисы танцевало и пело. И сама девчонка зачастую по комнате передвигалась, танцуя. В нетерпении пританцовывала у окна в ожидании Женьки. В несколько неловких па оказывалась у двери, чтобы скорее юркнуть в горячие руки.       Встречала вечерами, прямо как спрятанная в безопасности жена какого-нибудь жутко тайного агента. Прилипала сразу — не оторвать. Обнимала и руками, и ногами, до кухни доезжала на Женьке, как маленькая обезьянка. Целовала без остановки всё, что попадалось поближе к губам. Вся нежность девчонкина сконцентрировалась в одном человеке, а её в недрах оказалось столько, что на них двоих было бы в десятки раз больше достаточного. А ещё ж у Жени немало нашлось.       Как приятно было видеть вредину. Боги! Как мягко её обнимать, подхватывать на руки маленькую, лёгкую совсем, утыкаться замерзшим с улицы носом между ключиц, вдыхать её полными лёгкими, тащить на кухню, закинув на плечо. Самые счастливые были эти минуты встречи. Прощаться каждое утро было сложнее. А уж когда речь заходила об эвакуации…       Женя сердилась на девчонку страшно. Настаивала, ругалась. Держала за плечи металлической хваткой, трясла.       — Ты поедешь. И точка! — рычала в лицо злобно, сверлила синими глазами, сжимала пальцами нежную кожу до синяков.       — Ни за что! — упиралась зараза, щурила глаза злобно, впивалась в поджатые губы то поцелуем, то укусом. Знала, куда направить Женькину злость так, чтобы себе на пользу.       Пробовала иначе: убеждала, уговаривала. Крепко обнимала, заглядывала на самое дно металлических Алискиных глаз, гладила по спине, перебирала пальцами непослушные волны.       — Милая, надо. Надо ехать, — шептала нежно в макушку, — Будет ещё один натиск, город не выстоит. Ты не понимаешь, как тебе повезло!       — Это ты ничего не понимаешь! — шипела Алиса злобно в ответ, — Я живучая, я выстою, — и снова лезла целоваться, пробиралась тонкими пальцами под футболку, лишала способности мыслить ясно.       — Ты не нужна мне, — врала нагло, сквозь сжатые зубы, Женя. Курила в открытую форточку, развалившись на стуле, самым холодным взглядом из всех девчонку испытывала. — Всё, что было, — ошибка. Уезжай и забудь.       И тут не поддавалась упертая Алиска. Докуривала сигарету, тушила в пепельницу нервно, оставляла дым подниматься от тлеющего бычка.       — Ты врёшь, — лезла на колени, накрывала ладонью дрожащий живот, убеждалась в своей правоте. Несносная.       Снова целовала жадно сомкнутые волевым усилием губы, проникала языком между, спускалась на колени, смотрела снизу вверх лукаво, руками снова стремилась к тяжёлой армейской пряжке. Снова и снова выметала все твёрдые решения.       Лишь однажды не решилась на своём стоять. Точнее сначала решилась и полезла, как обычно, на коленки к сидящей в кресле Женьке, и сразу к губам, чтобы рот закрыть, чтобы не слышать глупостей об отъезде. Губы, как полагается, долго вредничать не смогли, разомкнулись навстречу, ответили. Только вот стал вдруг солёным поцелуй, и Алиса отпрянула в недоумении. По угловатому серьёзному лицу её сопротивленки реками струились слезы из синих глаз.       — Женя?       — Как мне тебя выгнать, скажи? Как убедить? — совсем беспомощно смотрели на неё глаза, что обычно транслировали пробивную уверенность.       — Никак, — губами Алиса защекотала мокрые щеки, принялась вроде за своё. Сейчас-сейчас, ещё немного и высохнут синие глаза, загорятся желанием, как обычно. Но не тут-то было. — Ну подумай сама, где же я буду в большей безопасности, чем с тобой? Кто же меня вытерпит такую, кроме тебя? Кто спасёт? — шептала, разбавляя поцелуями.       Только вот Женьке поцелуй каждый проникал ржавой иголкой глубоко под кожу, ранил ещё сильнее. Ужасно беспомощной себя чувствовала матёрая вояка, ужасно уязвимой. И злилась, и стыдилась слёз, но никак не могла их сдерживать больше. Как же легко было одной. Как было правильно. Шмыгнула носом стыдно, вцепилась взглядом в стальные глаза:       — Я всё равно тебя отправлю, ты же понимаешь?       — А я убегу.       — Алиса… — низкий тон, опасно-предупреждающий. Секунда, и прикончит, ей-богу. — Ни за что я не проебусь второй раз в жизни. Учти.       — Ты о ней? — неопределённо качнула головой Алиска в сторону шкафа, тут же о вопросе пожалела. Наказывала же себе не спрашивать!       Заволокли синеву в глазах тёмные грозовые тучи, брови сдвинулись к переносице. Сильными разрисованными руками Женя отодвинула от себя девчонку, поднялась на ноги, у самой двери обернулась на Алису ещё раз. Та как уселась на подлокотник кресла, так и замерла словно птичка на жердочке. Долго смотрела, какую-то свою правду пыталась в Алиске высмотреть, в серых её грозовых глазах. Высмотрела. Отвернулась дёргано, и в несколько шагов вышла из квартиры. Ни наставлений, ни просьб обычных перед уходом. Вышла и закрыла снаружи дверь своими ключами.       Девчонка расклеилась тут же. С подлокотника перебралась в кресло, обхватила колени, закрыла глаза, и вгрызлась в себя всеми самыми обидными словами. Сама себя до слёз довела. Естественными, вроде бы, выглядели крокодильи слёзы маленькой, свёрнутой в калачик, девчонки. Только она сама с трудом смогла вспомнить, что рыдала последний раз, кажется, через несколько дней после смерти матери. И вот оно прорвало, надо же, из разных резервуаров перемешалось всё: и хорошее, и плохое, — снесло все Алискины засовы, все плотины. Больше всего хотелось девчонке время назад отмотать. Ну, что за бескостный язык!       Уняв, наконец, слёзы оставшееся время провела с пользой — подготовила не меньше сотни способов с Женей поговорить, объяснить, извиниться. Разные слова подбирала, составляла в ряды, корректировала, редактировала, запоминала. Очень сосредоточенно смотрела в окно, готовилась основательно и очень ответственно.       А когда под окном засекла едва крадущуюся фигуру, все тщательно подобранные слова из головы тут же выдуло. Мелькая изредка быстрым тёмным пятном, Женя перемещалась от дерева к дереву, от ларька к фонарю, снова к дереву. Это точно была она — тут Алиса ошибиться не могла. И что-то точно было не так — вот в этом, как раз, очень хотелось ошибаться.       Наученная уличной жизнью, девчонка тут же юркнула под окно, доползла до выключателя лампы и погрузила комнату в вечерние сумерки. Свет при попытке скрыться ещё никому не помогал. Дальше — к шкафу. Сунула ноги в джинсы, голову — в свитер прямо на голое тело. В рюкзак набила всё самое на первый взгляд необходимое. Камеру на шею. Задумавшись ненадолго, вытащила из выдвижного ящика несколько Женькиных футболок — тоже запихала в рюкзак.       Тенью скользнула в кухню. В темноте наощупь нашарила в шкафу две пачки печенья, бутылёк со спиртом и сигареты. Всё. Готова. Хоть на край света за крадущейся своей сопротивленкой. Пусть придёт только, пусть расскажет, куда они теперь.       Только шагнула в коридор, заскрипели ключи в замке, защёлкали. Несколько оборотов, и дверь распахнулась: хмурое, уставшее лицо, рассечённая глубокой трещиной бровь. От неё вниз к глазу — красно-фиолетовый синяк. Нижняя губа…       — Боже мой, Женя… — только и смогла Алиса воскликнуть и руки в ужасе прижала ко рту. Всякое видела девчонка на улицах, но то, что так больно будет смотреть на не свои ссадины, даже не предполагала.       — Быстро, — прохрипела Женька, сняла с вешалки Алискин пуховик и, грубо схватив девчонку под локоть потащила в кухню, окна которой выходили на другую сторону от комнаты, а значит — не к дороге. — Я привела хвост. Бегом.       Пока Алиса, едва переставляя ноги, семенила по коридору за широкими Женькиными шагами, взгляд её придирчиво скользил по разбитому лицу. Девчонка твердила, как заведённая советская кукла:       — Надо обработать, Женя. Нужно обработать.       — Нужно бежать, дура! — рыкнула сопротивленка, открывая окно и подтаскивая девчонку к подоконнику. — Всё сложила? Комп? Камеру? Нож? Одевайся! — не дожидаясь ответов, засунула девчонку в пуховик, сама застегнула молнию, — Давай, спущу тебя на вытянутой руке, останется пара метров до земли. Ерунда. Бежишь в редакцию, поняла меня? — схватила за плечи, глаза в глаза уставилась. — Алиса, обещай! Прямиком в редакцию!       — А ты?!       — Я… Следом за тобой, догоню на набережной. Сразу в редакцию! Обещай!       Алиса закивала болванчиком, схватила рюкзак с пола, перекинула через плечо. В подтверждение Женькиных слов в дверь забарабанили, послышался топот и мужские голоса.       — Давай, — стараясь не оглядываться на дверь, Женя подтолкнула девчонку к подоконнику, помогла забраться, замком схватила за запястье. — Так же хватайся, не отпускай, пока не скажу! — строгий тон, взгляд ещё строже. Ни спорить, ни возражать у Алисы и мысли не было.       Под крики и грохот за дверью так же оглушительно грохотало сердце. Страшно, мамочки! Схватила тонкими пальцами Женькино запястье так, как она велела, перелезла через раму, тяжёлыми ботинками чуть зацепилась за окно первого этажа, но, соскользнув, просто повисла на руке. Женя опустилась максимально, перегнувшись через окно почти на половину.       — Готова? — дождалась кивка и разжала пальцы.       Девчонка шлёпнулась на землю, точнее в подтаявший грязный сугроб. Тут же подобралась, встала на ноги, задрала голову к окну. Разбитые Женькины губы тепло улыбались сверху вниз.       — Беги!       — А ты?       — Я догоню! — чуть дрогнул твёрдый голос. Сумерки спрятали влажный блеск в синих глазах. — Беги! — уже не просьба, приказ. Нельзя ослушаться. — Я люблю тебя… — беззвучно, одними губами. Так, чтобы не услышала этих слов вредная, упёртая девчонка.       Дверь Женя открыла сама, как только скрылась из виду неловко спотыкающаяся о сугробы Алиска. Послушалась, маленькая зараза. Сработало. Щелкнул замок, ввалился в коридор растрепанный Мишка в расстегнутой куртке.       — Спасибо, братан, — похлопала по плечу старого, то ли бывшего, то ли ещё нет, друга.       — Если меня тут увидят… — запричитали шепотом губы-ниточки. Парень нахмурился огляделся по сторонам.       — Да ладно тебе ныть, старый друг лучше нового начальника, правда ведь? Идём, налью.       До самой поздней ночи просидели на кухне. Допили остатки припрятанной сопротивленкой водки. Выкурили всё, что было запасено, застелили маленькую кухню плотным сизым дымом. Съели несколько консерв в качестве закуски. Больше молчали, иногда только проскальзывало:       — Ну как же ты отпустила её, Жень?       — Так лучше, братан. Так правильно.

***

      Алиса до редакции добежала почти бегом, оборачивалась в страхе и надежде одновременно. Больше всего в жизни хотела увидеть крадущуюся за собой тень, бегущую следом Женьку. Хотела, чтобы она поравнялась с ней на набережной грязного канала, чтобы курила, как обычно, одну за одной, чтобы стеснялась взять за руку, рассматривала пытливо синими глазами. Добралась до двора колодца, убедилась, что никто за ней не наблюдает, юркнула в почти незаметную дверь подвала, поднялась сразу на второй этаж.       Кабинет Ростислава Сергеевича — это и кабинет и спальня в одном помещении. Давно главный редактор лишился дома — взорвался жилой дом ночью, когда он был на выезде. Страшно повезло. С тех пор жил и работал в одних стенах. Прямо посередине оставил рабочий стол, как он и был, а у окна постелил потрепанный матрац. Мог и на диванчике у стены противоположной спать, да спина болела от продавленных пружин — на полу всё лучше.       Вечерами долго не ложился трудоголик Ростислав, что-то редактировал, верстал, проверял. Украдкой поглядывал сводки новостные да ленты пропавших. Кроме Воронцовой младшей в этих лентах его почти никто не волновал. Смотрел, только чтобы не услышать заветного имени.       Алиске на пороге удивился страшно. Подпрыгнул от настойчивого стука в дверь. Чего кривить душой, испугался. Думал, всё, пришли и за ним борцы за мнимую справедливость. А за дверью всего лишь девчонка, растрепанная, замерзшая, дышит тяжело, держится рукой тонкой за косяк.       — Ты чего тут? — распахнул дверь пошире, пропустил в свои владения.       — Ростислав Сергеевич, там человека нужно спасти! Девушку! Она меня спасла! Мы дома у неё были, — тараторила Алиса без умолку, размахивала руками тонкими, шмыгала носом, стирала со щек предательские слёзы.       С грустью оглядывал редактор девчонку. Глупая ещё, наивная. Если пришли за кем-то прямо домой, то помощь ему уже точно не понадобится. Или ей. Снял рюкзак с девчонки, помог избавиться от тяжёлых ботинок. Вещи на электрическую батарею повесил, выдал огромные шерстяные носки. Укладывал спать настойчиво на диванчик в кабинете.       — Поспи, Алиса. Утром будем спасать, поспи, — гладил мягкой отеческой ладонью непослушные лохматые волны.       Вымотанная, уставшая, Алиса едва сохраняла глаза открытыми, шептала:       — Дядя Слава, пожалуйста, там Женька… Моя Женька, — но с тяжело наваливающимся сном бороться уже не могла. Длинный день был у девчонки, сложный, нервный. Отступала паника, отключался предательски мозг. — Она придёт сюда, дядя Слава. Отведите её ко мне, хорошо?       — Хорошо-хорошо, — шептал успокаивающе редактор, кутал в одеяло, — Отведу. Спи, Алисонька, спи. Послезавтра поезд. Спи, родная.