Оберег

      Алиске снова снились сны. Горячие Женькины руки, обжигающий чай в маленькой кухне, фигурный дым, убегающий в открытую форточку. Запах жжёной карамели. Во сне он чувствовался настолько явно, что девчонка была уверена — Женя пришла. Сквозь тоненькое шерстяное одеяло без пододеяльника, ей казалось, она чувствует прикосновения. Сквозь сонное марево — голос: говорит что-то, отвечает на вопросы Ростислава Сергеевича. Алиса тоже пыталась говорить, очень важно было напомнить Женьке обработать разбитые губы и бровь, но никак не удавалось проснуться. Ещё немного, ещё капельку.       Утром Алису разбудил не Ростислав Сергеевич и даже не уличная сирена — в соседнем здании прогремел взрыв. Вырвал из земли витиевато украшенный дворец, и на улицу остатки его витиеватости мелкими кусочками высыпал. Заспешили к месту скорые, оглушили улицу переливами сирен. Вокруг собралась толпа зевак, крики, вопли, мат — сквозь приоткрытое окно прямиком к девчонкиным ушам.       Почему взорвали, уже, в общем-то, никто и не интересовался. Перешептывались зеваки: одни обвиняли сопротивление, другие говорили о спланированных государственных акциях. Очевидным оставалось одно: из здания путём взрыва достали кого-то неугодного кому-то сильному, вот и всё. «Достали» в контексте не «вытащили», а убили, убрали, стёрли из жизни города. Наверное, кого-то всё же важного, раз целый дворец не пожалели. Звук страшный был, в остальном Алиске было плевать.       Подскочила, будто старенький диван под ней развалился, тут же на ноги и к рюкзаку. Подготовка у Алисы солдатская. Оделась бы, пока спичка горит, только не пришлось — уснула прямо в грязных джинсах и свитере. Уже успела пуховик схватить, когда вдруг огляделась по сторонам, с трудом узнала обстановку, вспомнила, почему оказалась в редакции.       — Женя! — одна в кабинете сама себе воскликнула, наскоро зашнуровала тяжёлые ботинки и собралась уже смыться, не прощаясь.       Изобразить подобие прощания всё же пришлось, Ростислав Сергеевич нагнал в коридоре юркую девчонку, опустил на плечо тяжёлую ладонь:       — Алиса! Куда?       — Надо, Ростислав Сергеевич, очень надо! Я вернусь! — воспользовалась секундной растерянностью редактора, вынырнула из-под руки, и бегом по коридору к лестнице, — Спасибо! — докрикнула, уже скрываясь в пролёте, и застучала по ступеням вниз, к чёрному ходу во двор.       Не осматривалась по сторонам, не прислушивалась как обычно — забыла о мерах предосторожности, бежала сломя голову. Вынырнула из двора, едва не врезавшись в солдатский строй. Отшатнулась, оглядела с ног до головы подтянутых вояк. Военные в городе? Откуда взялись? Неужели освободят скоро? Подпрыгнула от радости, пропустила длинный строй и в несколько шагов наперерез оказалась у следующего переулка, из него — в улицу, из неё — прямо на набережную.       Вода, хоть и грязная совсем в канале, а пахла весной. Этот запах ни с чем не спутать. Холодно ещё, снег ещё не растаял, ночами морозы крепкие, но аромат в воздухе уже бесподобен, а особенно остро ощущался он около воды. Будто с водой в город весна втекала, прямо вот по этим помойным каналам. Удивительно сразу захотелось верить во всё самое доброе, самое светлое. Спасение — близко, любовь — существует, тёплое летнее небо — неминуемо грядет вместе с самыми красивыми в мире закатами.       Подтянула девчонка рюкзак на второе плечо, подняла голову к ещё холодному солнцу, улыбнулась, зашагала шире, смешной подпрыгивающей походкой. Обязательно всё хорошо будет, вот только найдёт Женьку. И тогда точно.       Найти сопротивленку в квартире Алиса, конечно, не слишком рассчитывала. Верила только, что удастся хоть что-то понять, восстановить по крохам хлебным события ночи. Женька должна была оставить для неё хотя бы малюсенькую подсказку. Не могла не оставить. Взволнованно билось сердце, чувствовало, что жива милая ему сопротивленка, жив Алискин герой.       Добежала до заветной окраины в полтора раза быстрее обычного. Раскрасневшаяся, но совершенно не уставшая, взбежала по лестнице до второго этажа, дёрнула дверь — закрыто. Постучала сначала негромко, затем настойчиво — тишина. Прежде, чем в окно лезть, нужно было наверняка убедиться, что внутри никого. Перчатки сдёрнула, чтобы звонче был стук, и снова принялась тарабанить. Скрипнула дверь, но не та, заветная, а на этаж выше.       — Что за шум устроила? — окликнули сверху.       Девчонка обернулась — старик. Едва ноги держат, удивительно, что ещё жив. Спустился на пару ступенек, присел и через перила девчонку изучающе разглядывает. Злость во взгляде вселенская, словно весь мир, не только девчонка со своим стуком, ему не мил.       — Я тут живу, — проворчала Алиса в ответ, сверкнула недобро серым взглядом и вновь принялась тарабанить.       — Ещё чего придумай! — взвился старик, поднялся и ещё на пару ступеней приблизился, навис сверху грозно. — Искатели, проклятые, чтоб вас! Не все двери для вас открыты! А ну, пошла вон! — замахал руками, зашаркал ещё ниже, ещё ближе к девчонке.       — Я к Жене. С ней живу… — продолжила защищаться Алиса, но тон сбавила. У дряхлого старика против неё, конечно, шансов никаких, но разве ж будет она на старике свои шансы испытывать. — Она вчера вечером ушла? Вы не видели?       Старик, когда имя услышал, приближаться перестал, руки опустил. Вгляделся взглядом-сканером ещё пристальнее, губы скривил.       — К Жене, говоришь? И что вам всем от неё надо?       — Дедушка, пожалуйста… — взмолилась девчонка и руки сложила в замок для пущей убедительности, — Мне очень нужно её найти.       — Ох и шуму они тут устроили вчера, — покряхтев, уселся старик на ступени прямо напротив Алисы, тон голоса смягчился, разглядел всё же мольбу в девчонке. — Сначала дверь барабанили, вот как ты прямо, потом бухали до утра почти, закурили мне всю кухню. А утром свалили.       — Они? — теперь уже Алиса сама подошла ближе, нахмурилась вопросительно.       — Ну этот её, сослуживец бывший. Длинный такой, нескладный. Он частенько ходил раньше. В Янке души не чаял! Ох, я Женьку предупреждал, чтобы начеку была, вечно на работе пропадала, а этот всё ходил, в рот заглядывал. Так бы и отбил бабу, зуб даю, только вот… — старик ненадолго замолчал, погрустнели глаза и морщины на лице улеглись в трагическую гримасу. — Не успел.       — Ушли… Утром? — изменилось Алискино лицо, из просящего удивления стало каменным совсем. Ни один мускул не дёрнулся, закаменели серые глаза. Алиса опустилась на ступеньку через несколько от старика, выудила из кармана мятую пачку сигарет, себе достала и ему протянула.       — Ушли, внучка, ушли, — совсем раздобрело, расслабилось стариковское лицо, кто ж ещё его папироской угостит на забытой всеми окраине. Вот только Женька иногда, да эта… Хорошей девчонка ему показалась, юной совсем, но уж очень живой внутри. Приподнялся, протянул дрожащие пальцы, сигарету из пачки вытянул. — Да с рюкзаком, я из окна видел. Авось и не вернётся больше. Огромный рюкзак-то у ей, походный.       Старик всё говорил и говорил. Крутил сигарету в грубых пальцах, всё не решался прикурить, смотрел то на девчонку, то на лестницу, то на руки свои. Всё вспоминал о чём-то, хорошую собеседницу повезло встретить, вон как слушает.       А Алиса не слушала. Откинулась затылком к стене, уставилась в облупленный потолок. Вытягивала горький дым жадно, выпускала струйкой вверх, рассматривала, как просачивается между перил. Алиса влюблённой была, наивной, юной, без сомнения, совсем с людьми неопытной. Но никогда не была дурой. И как её предали, поняла сразу. Как поняла и то, что старик не врёт — нет ему резона никакого.       — Дедушка, а что случилось с Яной? — перебила вдруг скрипучего рассказчика. Кажется, совсем невовремя, но как же не рассказать, когда у девчонки в глазах вон какая закаменевшая в секунду боль.       — Ох, девочка. Ужасное случилось. Тут когда началось всё, полицаев-то направили на защиту города, разгонять сброд да чистить улицы. Только Женька полкану своему сразу сказала, что на людей с дубинкой не пойдёт, — вздохнул грузно, почесал седину на затылке. — И бандану эту нацепила, чтоб её. Сказала, мол, я с людями. Они озлоблены, конечно, но не скот, чтобы разгонять их с улиц. Предательство у неё получилось. Против власти преступление, так сказать. Ну, а они пришли… Эти-то…       — Государственные?       — Да черти их разберут, какие они там, — тут-то, наконец, сунул старик сигарету в рот, полез в карман за спичками. — Пришли, дверь с ноги вынесли, а дома Янка только. Пришли-то они по Женькину душу, а случилось… Ну, как случилось…       — Давно это было? — Алиса подставила зажигалку к стариковской сигарете, отвлекла его от поисков по карманам, себе достала уже третью. Отравить бы себя этим дымом, да не мучаться. Сколько там капель, интересно, смогут убить Алиску?       — Ну как началось, почти сразу. Уж больше года. Хотя что ж такое год, когда половину потерял, — вздохнул старик, вспоминая мгновением о чём-то своём, — Тут, внучка, и жизни порой мало, — вздохнул, отвернулся в сторону, затянулся крепко, ещё и ещё — в несколько затяжек раздавил сигарету. Потом закряхтел, да принялся подниматься на ноги, грузно хватаясь за перила. — Пойду я, и ты иди. За Женьку не плачь, — погрозил кривым пальцем уже с верхнего пролёта, — Она выживет! Кто ж, если не она. Знать, что кто-то жив, в наше время уже слишком много.       Отмела Алиса сразу идею забираться в квартиру. Вышла в прохладу улицы, натянула маску на нос, бросила последний взгляд на окно, из которого её прошлой ночью выкинули, — закрыто наглухо, даже форточки не оставлено. Ну и хрен с ним. Чего ей искать там? Платья парадно-выходные? Не заплакала, ни одно слезинки не проронила, отвернулась и зашагала в сторону центра назад. Прав был старик, не вернётся она больше, забыть можно про эту квартиру. Да только как тут забыть-то, когда единственное, что Алиса могла бы назвать жизнью, прошло в тех стенах. Да к черту стены! В руках, в тех самых, геометрически-разрисованных, всегда горячих. Вспомнила Алиса: «Я всё равно тебя отправлю!», зазвучало оно в голове тем самым твердым голосом. Предала девчонку, только чтобы слово сдержать.       Шла медленно, месила тяжёлыми ботинками подтаявший снег, рассматривала, как растекается под ногами грязная каша. Отражала серыми глазами серый асфальт, поднимала взгляд ненадолго — отражала серый город, опускала — снова серый асфальт. Вдвое дольше оказался путь до редакции. На канале дважды спускалась покурить. У самой воды весной уже совсем не пахло, там воняло, как всегда воняет под лестницами да мостами, — сладкий трупный запах, смрад опорожнений. Морщилась, но пряталась, чтобы драгоценным табаком не отсвечивать. Поняла, что весна приходит не по каналам. Совсем нет. Ну, разве что труп весны. В этом городе чему уже удивляться.

***

      Ростислав Сергеевич встретил девчонку обеспокоенным. Громко говорил с кем-то по телефону, почти кричал:       — Два человека на площади! Новостная сводка будет! Да, будет! Нет, фото не сделаем, не располагаем ресурсами! Алло? Степан Семёныч! Ресурсами, говорю, не располагаем!       Работающий телефон? Удивительно. Наверное, какая-то особенная связь с государственниками.       — Сделаю я фото, — огрызнулась зло при входе, плюхнулась на диван, вытащила из рюкзака камеру, принялась искать аккумуляторы.       — Нет-нет, — шепотом, прикрыв трубку, отреагировал на девчонку, — У тебя поезд завтра, нужно время собраться, — и тут же снова заорал, — Без фото опубликуем! Больше информации поместится, Степан Семёныч! Алло? Слышите?       — Да мне и собрать-то нечего, дядь Слав! Я быстро, одна нога здесь, другая там! Обещаю! — загорелись было окаменевшие глаза, ещё бы такой редкий материал на кону, девчонка показательно прицелилась объективом в редактора, защелкала кнопкой. — Пожалуйста!       — Степан Семеныч?! Алло? — Ростислав посмотрел строго, но под натиском просящего взгляда сжалился, как всегда сдался под напором девчонки, — Будут фото в материале! Успел наш штатный фотограф! Всё! До связи!       Девчонка прямо с камерой у лица и запрыгала вокруг стола восторженно. Вот ведь как легко неугомонную порадовать — просто засунь её в самый центр самых опасных событий, и готово. Ростислав Сергеевич трубку отложил и обречённо закачал головой.       — Что снимать-то? — Алиска камеру от глаз убрала, напрыгалась и перешла к деталям, правда на месте от нетерпения продолжила мяться. Хоть обратный отсчёт запускай: три, два, один, и сдует девчонку из кабинета.       — На площади полки. Стенка на стенку стоят.       — О, считайте я уже там! — наскоро на шею надела рабочий свой агрегат, смела обратно в рюкзак всё, что вытащила в процессе поиска.       — Будь осторожна! Со стороны сопротивления не суйся! — уже вслед кричал редактор стремительно убегающей девчонке.

***

      Кадр за кадром прорывалась Алиса сквозь войска. Красивые, статные, при парадной форме. Не воевать пришли будто, а красоваться, хотя, может, так оно и есть. Встали на площади, обеспечили подкрепление, мнение руководства укрепили, а дальше — дело политики. Вся в работу погрузилась. Тут — лицо серьёзное со шрамом, там — на фоне Главного Управления засекла старушку с банданой белой, ещё и ещё, на вес золота кадры.       — А ну не суйся! — поймал за шкирку кто-то, развернул к себе, — Где родители? — строго спросил строгий военный, высоченный, как полагается, суровое крупное лицо.       — Пресса! — гордо заорала Алиса и бейдж ткнула в лицо. Рука на вороте тут же ослабла.       Из всей работы Алиске особенно это нравилось.       — Пресса! Пропустите, пресса! — орала девчонка, пробираясь к самому центру площади. Военные расступались. Им хорошие кадры на руку, а фотографу в целом на сторону противостояния наплевать. Ей бы и там, и там успеть заснять важное. — Пресса! Проспустите! Пре… — подняла Алиса камеру, глазом прижалась к видоискателю, да так и замерла на месте.       В объектив на неё через толпу людей смотрели синие Женькины глаза. Щёлкнула на кнопку, опустила камеру. Никого. Ринулась в толпу, через ограждение перепрыгнула на сторону сопротивления:       — Пресса! Пропустите! Пресса! — добежала, расталкивая народ острыми локтями, до самого конца площади, выбежала на улицу, по ней вправо, влево — никого, ни намёка на знакомую гордую походку.       Может, почудилось? Оказалась на людной улице, а будто в вакуум попала: шум в ушах, вокруг неразличимая масса из людей и домов — серое всё, куда не посмотри, ни намёка на синеву. Спрятала камеру под куртку, запихала поглубже бейдж, осела по стене на поребрик, вынула из внутреннего кармана мятую пачку. Последняя. Закурила.       Ноги мимо, люди, ботинки. Пока наблюдала за мельтешением, пока всматривалась в серость дыма, всё больше убеждалась — прав Ростислав Сергеевич, нужно уезжать. Не нужна здесь Алиска ни ногам этим, ни людям. Никому, в общем-то, не нужна. Донеслись сквозь шум в ушах крики с площади: лозунги, речёвки какие-то. Затушила оплавленный бычок в асфальт, поднялась на ноги, подобралась, привычно сгорбилась. И зашагала крупными шагами в сторону редакции.       По дороге всё всматривалась в разрушенный родной город. Впервые, наверное, заметила, как сильно ему, несчастному, не поздоровилось. Посочувствовала впервые. Безмолвно глазами попрощалась. Не навсегда, нет. На время. Пообещала себе вернуться. Пообещала городу. Обошла здание редакции со двора и привычно юркнула в неприметную металлическую дверь.