Оберег

      Ростислав Сергеевич встретил девчонку облегчённо-счастливо. Выдохнул напряжение, опять разворошил на голове непослушные волны, предложил чай и остатки сосисок. Молча Алиса грела замёрзшие пальцы о железную кружку, молча жевала. Как-то неуловимо даже взглядом изменилась — поселилась в нём ужасная пустота. Всегда серыми были, но удивительно серыми, с металлическим отблеском, с искорками, сталью о сталь высеченными. А тут — совсем блёклые, каменные, будто могильная плита серые, абсолютно другой цвет. Тяжело, наверное, девчонке с городом прощаться.       Разобрать фотографии Алиса долго не решалась, намеренно медленно цедила остывающий чай, крутила между пальцев последнюю сосиску, — насколько было бы проще думать, что сопротивленка в толпе ей показалась, и не знать правды. Любой из двух вариантов её бы одинаково не устроил, потому что хотелось одновременно и видеть немедленно, и не видеть никогда. Никогда — достаточно долго, чтобы попытаться забыть, думала Алиса. И, в целом, была абсолютно права.       Но бегать от работы — не профессионально. А Алиса непрофессиональности избегала всячески. Поэтому, отогревшись и оставшись, наконец, в одиночестве, решилась. Редактор после того, как услышал скудные впечатления очевидца, ушёл на первый этаж, контролировать верстку утреннего номера. Это он Алисе так сказал, на самом же деле не выдержал мягкий Ростислав Сергеевич могильного девчонкиного молчания.       Решилась. Дрожащими, непослушными пальцами девчонка не с первого раза вынула из камеры карту памяти и кое-как сунула в жужжащий ноутбук. Зависла на строке загрузки: сама не поняла, подгоняла её или умоляла ползти медленнее.       Но время любой загрузки конечно. Даже если речь идёт о совсем стареньком и очень шумном ноутбуке. Прошло несколько минут, и перед замершим Алискиным взглядом появились квадратики — миниатюры кадров. Девчонка ткнула первую в полный размер, как всегда делала при отборе кадров. Профессиональные ритуалы созданы не для того, чтобы их нарушать из-за каких-то синих глаз. Работа началась. Совсем безнадёжный шлак — в корзину, достойное — обрезать, отцентровать, откорректировать цвета, сгустить по привычке краски. Во-первых, так выглядит драматичнее. Во-вторых, изображение получается чётче в черно-белой газете на бумаге не самого лучше качества.       Одно за одним мелькали перед Алисой лица. Каждая деталь была важной: улыбка или оскал, бандана или погоны, фон — цепкий взгляд фотографа отмечал всё, что может передать необходимый накал, объяснить настроение через города, через разницу характеров, жизней. Действительно важным Алисе казалось достучаться до каждого: не участвовать в пропаганде, не занимать сторону, не выражать своё мнение — передать лишь ужас. Общий ужас, в котором оказался мир по своей вине.       — Выбираешь? — напряженную одинокую тишину прервал вернувшийся Ростислав Сергеевич, заглянул через плечо девчонки в экран, одобрительно коснулся плеча.       — Угу, — промычала Алиса, не отрываясь от работы.       — Есть что-то на первую?       — Думаю, найдётся, я не дошла ещё даже до половины, — щелчок кнопки и снова: рассмотреть, поправить, сгустить.       — У меня тут… — редактор скрылся за своим столом, заскрипел ящик, — Паспорт твой новый, — на стол звонко шлёпнулся довольно пухлый конверт, — ещё билет и разрешение на выезд. Ну, и свидетельство о рождении Марина принесла, чтобы подтвердить родство, — столкнулся с вопросительно поднятым над ноутбуком взглядом, пояснил, — Марина — это корректор, славная женщина, вот увидишь! Познакомитесь завтра на вокзале.       Алиса послушно закивала и вновь погрузилась в свои картинки. Вот, пожилая женщина на фоне золотых вензелей, прекрасный просящий взгляд, — отлично подошло бы к ежедневной новостной сводке, на первую не дотягивает.       — И ещё, — Ростислав занял своё место за столом, сложил руки в замок и как-то совсем нерешительно опустил глаза.       — Мм? — равнодушно протянула Алиса, не поднимая глаз от прекрасного портрета военного. Хорош, статен, могуч, но не для первой, не то. Такой портрет бы к новостям об освобождении города. Дождаться бы их только.       — По документам ты теперь Катерина Шатц. И я подумал…       Новое имя в девчонке никак не отозвалось. Подняла снова взгляд, задумалась. Катерина… Вроде, ничего. Обычная такая Катя. Фамилия только не совсем обычная. Ну, привыкнуть можно ко всему. Даже хорошо, решила Алиса, потому что её собственное, любимое горячо, имя в чужих ртах ей совсем перестало нравиться. Другое дело — как Женя его шептала, как тепло и одновременно звонко звучало оно низким красивым голосом, как выдыхалось без звука одними дрожащими полными губами.       — Подумал, что на Алису Воронцову нам бы некролог написать, — выпалил редактор стыдливо и в серо-стальные глаза уставился виновато. — Ну, чтобы следы твои подчистить. Мало ли…       Некролог на Алису Воронцову. Звучало ужасно, но, вот уж, действительно, странно, ничего не трогало внутри девчонки. Алиса даже попыталась специально, ну же, что-то найти у себя там, внутри. Какую-то боль, тоску, несогласие, что угодно. Но пусто. Некролог так некролог. И впрямь лучше будет. Когда, вообще, такое было, чтобы упёртая девчонка со всем соглашалась? Рассмотрела очередной кадр плаката на фоне неба, снова посмотрела на заметно постаревшего дядю Славу:       — Хорошо. Во сколько поезд?       Редактор от такого простого согласия на время лишился речи, недоверчиво осмотрел девчонку. Здорова ли? Чтобы эта несносная и не спорила? С трудом удалось ему вспомнить подобное. Подтянул к себе конверт. Вовсе не для того, чтобы уточнить время в билете, руки хотелось чем-то занять. Замял уголок, расправил и снова замял. Повторил бессмысленные движения ещё несколько раз.       — Вечером. В ночь почти. У ночного больше шансов пройти.       — Хорошо, — снова выдохнула Алиса, и разговор как-то быстро свернулся.       Занялись оба своими делами. Редактор тоже открыл ноутбук, Алиска продолжила разбирать снимки. На какое-то время даже забыла о том самом, который искала. Но в очередной раз кликнула в сторону и тут же вспомнила. Вспомнила даже больше того, о чём хотела. Или не хотела, сложно сказать. Не показалось, не почудилось, не померещилось. Вот, синие глаза. Ужасно синие, и прямо в камеру. Что в них? Даже описать трудно. Алиса всмотрелась внимательнее, нырнула почти, — смесь страха, боли и… чего-то тёплого, почти трепещущего, то ли удивительный восторг, то ли восторженное удивление. Сомнений не осталось. Она видела. И её видели. Прямо на неё в секунду снимка смотрели. Вот оно. Кадр на первую полосу не только газеты, короткой Алискиной жизни. Срезала чуть толпу с краёв, всего на пару градусов понизила температуру — идеальный снимок. Ничего в нём менять не хочется.       — Дядь Слав? — позвала сначала, а потом поняла вдруг, что ком в горле стоит поперёк, сорвался голос, сдавленно совсем вышло. Но редактор услышал, взглядом с девчонкой встретился. — Я нашла на первую.       Ростислав Сергеевич подскочил навстречу, через плечо снова заглянул в экран. И, будто такое, вообще, возможно, прямо на фото Женькины глаза изменились: похолодели, наполнились решимостью. Удивительный снимок. Однозначно, лучший за всю Алискину карьеру.       — Ух! Какая экспрессия! — воскликнул редактор восторженно. — Идеально! Не вояка, не сопротивление. Мирный, но ужасно решительный! Очень удачно!       Только теперь обратила Алиса внимание, что нет по прежнему банданы на руке. Так и не надела. Отвлеклась девчонка, наконец, от глаз, рассмотрела куртку ту злосчастную, что из неё вытрясали, ключицы голые в вороте футболки, плотно прячущий шею шарф. Нижнюю половину лица закрывала чёрная маска. На площади необходимости в ней не было, но для желающего остаться незамеченным вполне логично закрыть всё, что возможно. Огромные синие глаза только не закроешь. По крайней мере от той, которая их ищет. Снова примагнитилась Алиса ко взгляду: готова спорить была девчонка — меняются. Прямо на фото то строгими становятся, то чуткими, то ледяными, как горный источник, то ласковыми, словно лесное озеро в июле.       Замерла Алиса перед экраном, а Ростислав Сергеевич обошёл и замер перед Алисой. Вот и все недостающие эмоции у девчонки разом.       — Ты его знаешь?       — Её, — выдохнула Алиса еле слышно.       — Это она должна была прийти?       — Она, — не планировала девчонка откровений с дядей Славой, но вышло так, что врать не научена, а молчать, когда вопрос прямой и в лоб, не получалось. Да и куда больше сказала она не парой произнесённых вслух местоимений. Отогрелась на секунду серость в глазах и тут же снова каменной стала, — Но не пришла. Вот и попрощались, хорошим кадром.       Снова редактор обошёл Алису, приобнял ладонями тонкие девчонкины плечи. Единственное, что смог найти для девчонки, — не слова, ладони тёплые да уютную тишину. Всякое случается в неспокойном мире, всяко люди теряются. Не скажешь даже, что проще, похоронить или отпустить живым необходимое. Ничего не скажешь, не угадаешь, какое слово случайно ранит.       — Спокойной ночи, — разве что удалось после долгого молчания пробормотать и уйти к своему столу. Сложный номер готовился в утреннюю печать, редактору сна в ту ночь не предвиделось.       — Спокойной ночи, — повторила Алиса механически, разулась, подтянула ноги на выделенную ей софу. Всё выбранное и обработанное на почту редактору отправила и улеглась.       Не мешал уставшей девчонке ни свет, ни жужжание редакторской техники, ни клики мышью. Накатила огромная усталость, будто вагоны разгружала, не меньше. Страшно вымотанной чувствовала себя Алиса, едва живой. Провалилась в чёрный, плотный сон, без сновидений.

***

      Утром молчание в кабинете стало ещё более напряжённым. Ещё смурнее и одновременно равнодушнее ко всему стала девчонка. Бедный Ростислав Сергеевич не знал, куда деваться, всё бегал по коридорам, проверял всех, заглядывал во все кабинеты, лишь бы в своём поменьше появляться. Всю жизнь в кабинете Алиса одним своим присутствием отменяла. Каменная глыба, не иначе. Уселась на софе, уткнулась в ноутбук, на вопросы отвечала только движением головы: то кивнёт, то помотает — вот и все ответы.       Редактор несколько раз пытался с ней хотя бы в «данетках» поговорить, спрашивал что-то ужасно глупое: то про вещи, то про фотографии. Но ни один разговор не клеился, едва, вообще, дотягивала эта коммуникация до того, чтобы разговорами называться. Накормил девчонку и на том успокоился. Кушает — уже хорошо, хоть какую-то жизнь поддерживает в себе.       Вышел в утреннем номере задуманный некролог на Алису Воронцову. Постарался редактор для своего сотрудника — не просто Алису в списки включил, написал в отдельной колонке маленькую заметку. Горячо благодарил якобы усопшую за прекрасную работу, за ответственный подход к делу, за верность редакции. Упомянул логично, что пострадала девчонка во время выступлений на площади, а свежие кадры удалось ей самоотверженно передать с коллегами. Наврал даже, что спасали всю ночь, да не спасли. Страшно пафосно получилось и очень благородно.       Алиса прочитала всё от первой строчки до последней, поразилась в очередной раз умению редактора так красиво словами руководить, ничего больше не почувствовала. Всё верно написал Ростислав Сергеевич — спасал девчонку ночью, да не спас, умерла Алиса Воронцова на площади во время выступлений. Убита прямым выстрелом в грудь. Синими глазами.       На первой полосе того же номера красовался тот самый, убийственно последний снимок. Стреляли синие — в чёрно-белой газете ставшие серыми — глаза в каждого читателя. Для каждого что-то своё транслировали, даже лишившись цвета, проникали каждому под кожу, холодили мурашками. Ни одного лишнего номера не осталось в тот день ни в уличных лотках, ни в редакции — всё смели подчистую. Только себе успела Алиса один в рюкзак запихать поглубже. Двойной её триумф в одной газете — и снимок и прощание, памятный номер выдался, стоило сохранить его на долгую память.       Паспорт новый девчонка посмотрела, только когда решилась-таки проверить содержимое рюкзака. Вещей у неё теперь, конечно, считай совсем не осталось. Но даже эти крохи перед дорогой перебрать было бы неплохо. Упаковала всё, вспомнила с горечью оставленное в своей комнате, забытое в кладовке. Кроме архивов ноутбука ничего с прошлой жизнью её больше не связывало. Иконка на шее от бабушки, вот она разве что. Застегнула основное отделение, дошла очередь до пухлого конверта. Первый раз за день встала, потягивая затёкшие ноги, чтобы дойти до редакторского стола за документами. Сунула билет и разрешение во внешний карман, заглянула без интереса в паспорт: фото её, точь-в-точь, как в старом, а вот буквы рядом совсем чужие — говорится строгим шрифтом, что девчонку на фото теперь Катериной зовут с красивой немецкой фамилией. Что ж, придётся поверить, уж слишком серьёзен шрифт и слишком строга печать рядом с ним. В тот же внешний рядом с бумажками сложила. Застегнула все замки, бросила взгляд на часы над дверью. Покурить во внутреннем дворе пару минут, да выдвигаться.       — Алиска! — едва ли удалось девчонке покурить спокойно, налетел на неё ураганом верстальщик Иван, тяжелую руку сложил на плечи, притянул беспардонно к себе. — Слышал, вы с Маринкой валите на большую землю.       — Большую ли, — хмыкнула девчонка, выкрутилась из-под руки ловко, встала напротив.       — На спокойную землю. На мирную. Это главное, — Ваня прикурил, широкими плечами притулился на стену позади, дым в небо выдохнул. — Я буду скучать.       — Да брось, — Алиса бы хотела сказать ему то же самое, но никак не получилось, — Тут у вас не соскучишься.       — Ну я это, — замялся огромный Иван, забасил сбивчиво, — Не по работе, просто по тебе.       Ваня девчонку любил очень, с самого первого её редакционного дня. Всегда шутил больше, но всегда был готов шутить перестать, как только от Алиски получит хоть каплю внимания в ответ. Как-то было даже замуж звал, говорил смешливо:       — Ну, а что? Я большой, со мной спать теплее! — и смеялся заливистым басом.       Алиска в ответ ему тоже смеялась, и сразу становилось ясно, что смех её от согласия далёк очень.       — Я приеду, — выдохнула Алиса последний дым, придавила бычок на асфальте тяжелым ботинком, — когда-нибудь.       — А замуж пойдёшь? — вспомнил вдруг Ваня своё предложение.       — Может, и пойду, — усмехнулась в ответ девчонка, хоть на каплю оттаяла, — если ещё раз предложишь, — вскинула взгляд на коллегу, улыбнулась даже. Хороший парень, такой бы не ушёл, не предал. Вот только трогать его не хочется, ничего в девчонке к нему не тянется.       Что же за глупый орган отвечает за эти привязанности? Не мозг, точно не мозг. Он у Алиски на славу всегда работает: логичен, строг, требователен к себе и окружающим. Другое что-то. В значимость сердца девчонке тоже с трудом верилось: бьётся, гоняет кровь по телу, стучит под рёбрами, — при чём любовь тут? Единственное на ум пришло и заставило даже стыдливо покраснеть, оно, то самое, что так жаждет прикосновений. Ну вот разве что на сексе всё и строится. Теория была вполне стройной, только ничего в Алиске с ней не соглашалось. Прямо протестовало всё девчонкино существо: ей и прикосновений не надо, смотреть бы в синие глаза, обводить бы пальцем узоры на руках, да голос слушать.       — Уже пора? — выкинул здоровяк сигарету недокуренной, снова лапищу на девчонкино плечо приземлил. Алиса кивнула. — Идём, обниму тебя как следует, да передам начальству из рук в руки, — открыл скрипучую дверь галантно, пропустил внутрь. — И про предложение я запомнил, ты это учти! Ни за что не забуду теперь!