Оберег

      Вокзалом едва ли можно было назвать то место, откуда теперь уезжали редкие поезда. Едва ли перрон походил на перрон, а зал ожидания, вообще, — на какой-либо зал. Теперь скорее это был вольер ожидания, манеж ожидания, стены ожидания без крыши, почти без окон, зато с множеством отверстий разного калибра, которые можно было использовать в качестве дверей. В стенах этих давно не осталось ничего ценного. Можно было бы даже поставить точку после «ничего»: не осталось ничего. Людей там именно по этой причине обычно тоже не было — на укрытие некогда красивое здание не походило вовсе, спрятаться от снега или дождя не помогло бы, оставалось, разве что, прийти поплакать в память о когда-то свободном мире, о когда-то без устали шастающих поездах, о когда-то… В целом, о любом «когда-то» было бы всё же куда приятнее плакать в тепле.       Эвакуационный поезд стал единственным за долгий месяц. Редкие составы с провизией вокзалом не пользовались — у них были свои тайные тропы. Город назначения общий, а получатели противоположно разные. Посему и тропы поездов не пересекались: сопротивление пополняло запасы продовольствия на своих железных дорогах, государство — на своих. Первое время они постоянно друг другу мешали, но вот уже несколько месяцев как голодные и ослабленные стороны делали вид, что найти поезда друг друга они не в состоянии. Речь всё ещё шла о противостоянии, но инстинкт выживать несколько подкорректировал тактику.       Вместе с Ростиславом Сергеевичем Алиса прошла длинный проспект, вместе с ним завернула в переулок, оттуда вышла на площадь и вошла с ним же в огромный дверной проём, в котором раньше висели тяжелые, резные, деревянные двери, красивые настолько, что сразу обозначали этот проём парадным входом. Галдеж и толкучка в стенах стояли такие плотные, будто весь город собрался внутри. Весь выживший, живой, шумный город. Вот где, казалось, случилась вдруг самый очевидный нейтралитет — территория мира и свободы, которая, несмотря на ужасную давку, показалась девчонке вдруг дружелюбной. Никто не заключал никаких соглашений, не устанавливал правил. Они были ни к чему. Разве захочет воевать тот, кто прощается с кем-то очень важным? У каждого на кону было гораздо большее, чем идеология. Каждый стремился верить в лучшее, потому что: во что же ещё верить, когда расстаёшься на… всегда? «Всегда» звучало для девчонки слишком долго, но говорить о времени было бы слишком лживо. Так и есть. Навсегда. А там, как знать, быть может окажется этот ужасный прогноз неточным, и кому-то из толпы повезёт встретиться вновь. Надежда заполняла каждого из присутствующих, не оставляя места ничему более.       Алису надежда не заполняла. В ней было пусто, сквозил промозглый апрельский ветер. Звонко, как металлические шарики в стеклянной вазе, проникали в девчонку редкие слова редактора. Звякали, приземлялись на дно. Алиса понимала, кивала или качала головой, шагала дальше сквозь людей к перрону, стремясь поскорее вновь закурить, занять бесполезно-безмолвный рот.       — Марина! — на секунду отлучился Ростислав Сергеевич на пару шагов в сторону и тут же вернулся снова к девчонке, придерживая за плечи тоненькую женщину в сером пальто. Серую совсем женщину с огромными на угловатом лице болотно-зелёными глазами. — Алиса, Марина, — бегло представил их друг другу, выдавил подобие улыбки, заговорил что-то ещё фоновое и неважное.       Алисе хватило одного пристального взгляда в глаза, чтобы понять: женщина так же пуста, как она сама. Им не о чем говорить, совсем не хочется этого делать. Девчонка взглянула, увидела собственную боль потери в болотных глазах, отразила в ответ — боль женщины. Потеря матери не равна потере ребёнка. Они разные. Но небо, будучи совсем не таким, как грязная лужа, прекрасно отражается в ней. Кивнула, протянула руку, пожала робко протянутую холодную ладонь и вновь уставилась мимо, вдоль длинного поезда. Рассмотрела сначала зелень старых вагонов, полосы вдоль, обломанный в нескольких местах перрон. Затем переключилась на остатки пластика, который когда-то выполнял роль навеса, небо, сумрачные перистые облака. С них перевела взгляд на редактора и серую женщину, задумалась. И спустя время поймала себя разглядывающей мельтешащие перед глазами лица. Поймала только тогда, когда вдруг осознала, что не просто разглядывает — ищет. Ищет глаза, которые найти боится.

***

      — Женя! Женя! — рвались сквозь сон истеричные вопли сослуживца. Вот вроде и мужик Мишка, а истеричка не лучше кисейной барышни. И чего орёт с утра пораньше? — Женя! Газета! Вставай!       Схоронились они с Мишкой в старом доме его покойной бабушки. Ебеня ещё похлеще её собственной окраины, надо было переждать после площади, не попадаться Палычу на глаза, не встретиться ещё раз случайно с девчонкой. Даже сквозь сон понимала, что орать у Мишки серьёзного повода быть не может. А если бы был, разве же он орал бы, как загнанный поросёнок? Скорее коротко сообщил код опасности по старой рабочей привычке. На код Женя подорвалась бы моментально, за секунды бы оделась, прямо на ходу приготовила бы оружие. А крики? Да хрен с ним, пусть орёт сколько вздумается.       Просыпаться не хотелось. Что хорошего могло сулить серое утро. Всего второе без девчонки, но безнадёжно приносящее за собой осознание, что все грядущие будут до тошноты однообразными. Ни одно из них не порадует и вряд ли сможет огорчить — откроются синие глаза, загудит тяжёлая голова, осознает, что день начался, понесут непослушные ноги по делам, непослушные руки будут делать то, что должны, равнодушно будет пустой взгляд сканировать окружающее пространство, не выражая при этом к пространству никакого отношения.       — Женька! Твою мать! Целовать тебя что ли, спящая царевна?! Ну!       — Только попробуй! — прорычала сквозь сон, палец указательный угрожающе выставила, не открывая глаз, и поплотнее в плед завернулась. — Мне никуда не надо, отъебись.       — Газета, говорю! Посмотри! — прямо сверху на кокон бросил Мишка ворох воняющих дешёвой типографией страниц.       Женя нехотя завозилась под пледом, постаралась отодвинуться от источника противного запаха подальше. Только куда там, когда источник этот словно одеяло почти половину Женьки накрыл. Подтянулась повыше, уселась на кровати, спихивая газету к коленям.       — Ну чего там в газете твоей? — только ответа ей не понадобилось. Спросила и замерла, уставившись на передовицу, как в зеркало. Ну точно, серой краской разных оттенков её собственное лицо на почти всю огромную газетную полосу. — Твою мать! — уронила лицо в ладони, закрыла глаза, тут же распахнула снова в надежде, что это всё продолжение снов, которые ей и не снились, в общем-то, никогда. Но вдруг в этот раз?       Не в этот. Перед вновь открытыми глазами — всё та же газета и всё то же её собственное лицо. И тут же в области однородно серой куртки заголовки: «На площади полки. Будет ли у строки конец?»*, «Поставка провизии: что смогут получить горожане?», «Эвакуация возобновлена: прощать и прощаться».       — Прощать и прощаться, — прочла вслух бескровно серыми губами.       Мишка затих, присел на корточки у кровати и замер, словно исчез из комнаты вовсе.       Хороша фотография, надо признать. Снова придирчиво рассмотрела изображение. Взгляд хорош. Талантливая девчонка. Надо же, успела щёлкнуть. Наверное только благодаря этому удалось избежать встречи. Секунда буквально позволила раствориться в толпе. Растянулось на губах подобие улыбки, разбежались от уголков глаз мелкие морщинки лучиками. Горько отпускать, что уж. Но нужно. От того и сжималось сердце скорее по-доброму, не остро, не отчаянно.       — Это не всё… — сдавленно выдавил Миша в ответ на скользнувшую улыбку. — Переверни на последнюю, где списки.       Оборот газеты Женю обычно не интересовал. Некем интересоваться было, некого искать. Ну умерли, ну пропали, какое дело до этих имён одинокой сопротивленке. Она жива, раз может смотреть разворот, — это главное. А если она мертва и разворота смотреть не может, то ей уже очевидно нет до него никакого дела. Перевернула издание другой стороной, скользнула взглядом по столбцам — ничего даже близко знакомого. Подняла вверх к шапке, выхватила слева небольшой совсем прямоугольник текста. Тут же споткнулась взглядом о слишком знакомую фамилию. Жадно вцепилась в буквы. Прочла раз, потом ещё, и ещё, и ещё. Похолодели руки, выпустили газету на колени. Ещё раз прочла, заламывая пальцы.       — Ты видел, куда она пошла? — перевела на Мишку взгляд. — Ты видел?! Видел, в какую сторону?! — вцепилась в несчастного, за ворот схватила, встряхнула, словно тряпочный. — Я просила тебя проследить! Где ты её потерял?!       — На… На проспекте, — заикнулся парень в попытке отстраниться от Женькиной ярости. Но не тут то было. Руки, словно металлические тиски, сжали ткань.       — На проспекте куда пошла?!       — В толпе растворилась, Жень, клянусь. Я и так еле за ней поспевал, а там совсем упустил.       Выпустила, наконец, безумная Мишкину куртку. Подскочила с кровати, как была, в одних штанах и топе, заметалась по комнате. К окну, к куртке, снова к окну. Выдернула из кармана сигареты, из пачки еле достала одну, половину рассыпала на пол, прикурила нервно не с первого раза, хапанула столько дыма, что закашлялась. Выкурила в несколько затяжек, смяла ещё тлеющий бычок в ладони, даже не почувствовала ожога. Снова метнулась к стулу с одеждой, выдернула джемпер, в одно движение натянула, сверху куртку, обе руки в рукава почти одновременно, похлопала привычно по карманам.       — Ствол верни.       — Жень, я…       — Ствол верни, сука! — больше на рычание походило, чем на голос человеческий, зло подняла взгляд на затаившегося в углу Мишу.       — Успокойся, пожалуйста, я тут подумал…       — Думать надо было, когда я просила тебя вывести девчонку из толпы!       — А может, когда ночью из окна её выкидывала?! — осмелел вдруг Миша, засверкал глазами из угла.       Женя, вытянувшись в струнку, окаменела буквально на пару секунд. Исказилось лицо смесью боли и ярости. Тут же вернулось в привычную равнодушную маску. Это он зря. Хотела в лицо плюнуть, да уважение к коллеге, хоть и бывшему, перевесило. Сплюнула под ноги себе, развернулась и парой шагов вылетела из комнаты.       Не меньше трёх часов месила ботинками талую грязь в сторону центра. Сжимала кулаки так, что коротко остриженные ногти впивались когтями в ладони. Едва сдержала себя, когда навстречу попался не хилого десятка мужик. Ничего плохо он ей не сделал, не посмотрел даже косо, но изо всех сил хотелось ударить. Учинить совершенно безыдейную драку, почесать кулаки, как в таких случаях говорят. Перевесили крошечные осколки разума, в которые разбился безграничный, казалось, самоконтроль. Перевесили на пару грамм, удержали неподвижными руки, заставили ноги твёрдо пройти мимо, вдохнув полные лёгкие холодного воздуха.       Куда шла? Ни малейшего понятия не было. Дойти до редакции. Зачем? До своей квартиры — и того бесполезнее. Но ноги несли сами вперёд, вперёд, по улицам, по проспектам, по мостам — к шумному теперь центру. Оживился город с приходом военных, утихла на улицах стрельба, засуетились горожане по своим мелким делам. Кто надеялся на освобождение, кто просто использовал короткое время тайм-аута в своих коротких интересах. Высыпались горожане на улицы, чем ближе к главной площади, тем кучнее, теснее насыпались. Курили, шумели, воняли. Жене наверняка было бы противно, если бы не было плевать. Чихать, насрать, абсолютно похуй и совершенно до пизды, кто шумит, где идёт, что обсуждает. Вообще, что за город, что за мир, жива она ещё или нет. Вспоминала только сквозную дырку в собственном плече и жалела, что проклятая не убила её быстрее, чем рядом образовалась Алиса.       Следом за пулей с тем же упорством и с неменьшей болезненностью догоняли воспоминания о девчонке целиком. Впивались под кожу прямо в центре грудной клетки, проходили под рёбра, пронзали насквозь. Как меняла повязки дрожащими руками. Первый раз очнулась от тяжёлого обморока как раз под этими прикосновениями, хотела открыть глаза, да только девчонка, компресс сняла и от раны тонкими пальчиками повела к ключице. Едва дыхание удержала, не зря выдержку тренировала, в шпионаж думала податься. Как вредничала маленькая зараза, как мнила себя одиночкой, шипела змеёй: «Уйди! Уйди! Не трогай!». Как под пристальным, но тщательно спрятанным в темноту двора взглядом возвращалась каждый вечер в их каморку, один раз даже обернулась, будто заметила, вглядывалась в темноту несколько секунд, но отвернулась. Не верила чутью девчонка, чувствам не верила, только разуму. Как спала сутками, совсем слабенькая, позволяла собой любоваться, позволяла сидеть в изножье кровати, позволяла даже голову рядом с её опустить. Миллионы мелких и важных «как», которые рисовали их общую, такую короткую, историю. Смотрела, говорила, обнимала… Всё в одном, самом жестоком времени из всего трёх в арсенале русского языка — прошедшем.       Дошла широким твёрдым шагом до набережной канала. Села на парапет, перекинула ноги к воде. Не видела перед собой тёмной воды, не чувствовала вони. Не под силу было промозглому апрельскому ветру справиться с духотой, которая плотным коконом окружила. Что в этот раз она сделала не так? Где оступилась? Почему? Права была вредная девчонка — ни на шаг нельзя было отпускать от себя. Только что уж теперь. Права была Женя — не меньше половины собственной отдала девчонке, думала, уедет вместе с ней. А оно вон как. Мертва девчонка, и половина мертва. Остались ли ещё у Жени половины?       Дошла до редакции уже медленнее, послонялась вокруг, заглянула на задний двор — металлическая дверь в подвал как обычно была закрыта. Главный вход с улицы давно никто не использовал. Нельзя было приходить к газетчикам открыто. Уж ей точно.       Курила в тени арки около двери. Из двери никто курить не выходил. Не выходили, впрочем, и по другим причинам. День тем временем перевалил уже за обед и начал стремиться к вечеру. Не меньше сотни вариантов Женя придумала за это время и все отмела: не пойдёт она к редактору, потому что стыдно после произошедшего быть героем первой полосы. Не пойдёт сдаваться Палычу (да, такой вариант тоже был), потому что слишком жирно ему будет так легко получить Женьку на блюдечке. Не вернётся к Мише. Не вернётся в свою квартиру. Никогда больше. Одна идея только показалась чуть менее безумной, хотя по факту была самой безумной из всех.       Ещё тлеющий бычок Женя затоптала в асфальт, натянула на лицо маску, оправила шарф поплотнее, бросила последний взгляд на холодно серый металл двери, за которой наверняка очень часто пропадала её Алиса, и зашагала прочь из двора.

***

      — Алиса, — зашипел редактор шепотом в самое ухо. — Реагируй, пожалуйста, на новое имя, по крайней мере перед контролёрами.       Девчонка очнулась от мелькающих перед глазами лиц, обратила взгляд к Ростиславу Сергеевичу, нахмурилась, понимая. Ну, точно, должно быть, он звал её Катериной. Надо быть внимательнее. К их вагону уже подошёл проводник, а с ним государственный сопровождающий. Оба в форме, будто машиной времени воспользовались и из мирного времени шагнули в этот жуткий день. Или прямо с поездом приехали сквозь временное пространство.       — Приготовьте, пожалуйста, паспорта и разрешения! Билеты не понадобятся, — замахала рукой приветливая девушка-проводник. — В очередь, пожалуйста! Провожающие в вагон не допускаются!       Толпа на перроне зашумела, и люди тут же склеились по двое. Смешались в один гул смех и всхлипы, разговоры, крики, шепотки. Алискиной руки коснулась прохладная ладонь серой женщины, потянула в сторону очереди. Ростислав Сергеевич встал позади, приобняв женщин за плечи. Заранее приготовленные документы девчонка сжимала в другой руке.       Стучало сердце глухо. Холодели пальцы. Хотелось сбежать. Но кроме крепкой ладони главного редактора в Алисе было достаточно личной сдержанности, чтобы справиться с бунтующим подростком, спрятанным в теле хрупкой девушки. И она справилась.       Крепко и благодарно девчонка обняла Ростислава Сергеевича, оглядела толпу на перроне, бросила последний взгляд мимо вокзальных стен на кусочек разрушенного города, покрепче сжала руку Марины в своей и шагнула ко входу в вагон первой.       — Катерина Андреевна, — прочла проводник надпись в паспорте около Алискиной фотографии, — место двадцать три, проходите.