Пламенное золото

      Его сестра ведь была права. Арианна много лет считалась наследницей отца, будущим Дорна. Квентин был старшим сыном, каковые всегда в чести, а Тристан… он оказался запасным, жил в Водных Садах, играя с детьми лордов. Его обручили с принцессой Мирцеллой. И почему его? Почему не Квентина? Или Ланнистеры знали, что старшего сына им не уступят и решили довольствоваться младшим? Лишь для матери он оказался единственным, самым важным.       Тристану не трудно было соблюдать уговор с Маргери, потому что ему действительно доставляло удовольствие проводить время с леди Мелларио. Она слушала его и много говорила — гораздо больше, чем с другими. Тристан видел, что он для нее тоже особенный, она тоже ждала этого момента, как и он ждал. Он был ее ребенком. Старшие принадлежали Дорну, а младший был ее, хотя отец и отказался его уступить.       Отец не поддержал и намерение Тристана жениться на Джой. Джой тоже его не поддержала. И вот, Мирцелла, которая наконец ответила на его чувства. Куда он мог отвезти ее, если только не познакомить с другой женщиной, которая его оценила? Арианна права, теперь и в Королевскую Гавань, и в Дорн путь ему закрыт. Да Тристан и не желал возвращаться. Правда, в Норвосе ему тоже стало тошно. Может, он пробудет здесь луну-другую, а потом уедет.       Леди Мелларио успокаивала его, будто думала, что его сердце разбито. Она хотела верить в его брак с принцессой, и ни он, ни Мирцелла не посмели с ней объясниться за все время, что провели здесь. Они просто наслаждались свободой. Мирцелла тоже в какой-то степени привыкла быть лишней. Остальные Шесть Королевств — это не Дорн, девочек там ценят куда меньше. Ее младший брат стал королем, а сама Мирцелла осталась в стороне. Квентин получил Дорн, но Тристан не стал от этого более важен. Леди Мелларио тоже в какой-то степени утратила свою ценность, исполнив свой долг и родив достаточно детей. А Джой… Она стремилась подняться на ту вершину, с которой Тристану так хотелось спуститься.       Куда ему деться? Он не дядя Оберин, совсем нет. У него есть тяга ко всему и в то же время нигде для него не бывает места. В уговоре с братом он потребовал лучшего скакуна из конюшен Уилласа Тирелла и место в Солнечном Копье, но ни то, ни другое не было ему нужно. Просто так принято — просить что-то подобное взамен за услугу. Не потребуешь же в качестве награды сказать тебе, как следует жить. Тристан не был уверен, что самому Квентину было доступно это знание. Просто вдруг для старшего сына освободилось место, и Квентин его занял. И к этому месту прилагались инструкции, передаваемые из поколения в поколение. А каковы инструкции для младшего сына? История говорит, что, как ни старайся, все равно ты останешься неприкаянным. Так много детей рождается на случай, если со старшими что-то случится, а если ничего с ними не случается, то куда девать тех, что были рождены им на замену?

***

      Из Пентоса они морем отправились в Браавос. Джейме решил, что раз уж они оказались так далеко от дома втроем, то стоит показать Мирцелле Вольные Города на случай, если другого ей в жизни не представится. Они бы сделали вид, что с самого начала отправились путешествовать из Утеса с Мирцеллой, а потом также все вместе вернулись домой.       Арианна с неудовольствием замечала, что разрыв с Тристаном сказывается на Мирцелле не самым положительным образом. Мирцелла очевидно скучала и, пока они плыли на корабле, вспоминала свое приключение с Тристаном. — Вы даже не дали нам попрощаться! — возмущалась она, когда Джейме неумело пытался ее успокоить. Да, в тот момент Арианна была слишком зла на брата, чтобы предположить, будто кто-то может питать к нему нежные чувства. Мирцелла вспоминала только хорошие моменты из своего краткосрочного романа и едва ли не порывалась вернуться в Норвос.       После этих всплесков Мирцелла удалялась в свою каюту, и оттуда не доносилось ни звука на протяжении многих часов. То ли пытаясь скрыться от тоски, то ли от воспоминаний, Мирцелла заглушала свою боль сном. Арианна, какой бы вспыльчивой она ни была, начинала беспокоиться. — Тебе не кажется, что я была слишком резка? — спрашивала она Джейме после того, как Мирцелла в очередной раз хлопала дверью. — С Тристаном, я имею в виду. И с матерью тоже.       Джейме только пожимал плечами. Арианну все еще удивляло, как в тот момент во дворце они просто послушались ее приказов, сели в карету и уехали. Неужели она обладала таким авторитетом? Или, может, ее собственный муж побаивался? Арианна с подозрением поглядывала на Джейме, но тот не казался испуганным.       Тристану она сказала, что устроит разговор и с Мирцеллой, но так этого и не сделала. Хватало и тех стычек, что инициировала сама Мирцелла. В них оказывались виноватыми, конечно же, Джейме и Арианна, а Мирцелла уходила в слезах. — Да что с ней такое?! — восклицал Джейме, меряя шагами каюту. — Она столько не рыдала даже в пять лет.       Арианна не была знакома с Мирцеллой, когда той было пять лет, но и в более позднем возрасте принцесса плаксивой отнюдь не казалась. Кроме того, Мирцелла совершенно точно не хотела выходить за Тристана замуж и не видела никакого будущего с ним рядом, однако в конце каждого разговора неизменно ударялась в слезы.       Арианна надеялась, что Браавос немного приободрит сбежавшую принцессу. Они старались побаловать ее, покупали ей платья и драгоценности, вместе с ней изучали невиданные прежде места и пробовали необычные блюда, хотя последние редко приходились Мирцелле по вкусу. Почему дети не могут сразу рождаться взрослыми, чтобы с ними вместе можно было гулять и разговаривать? Арианна не имела представления, что ей делать с сыном, оставленном в Утесе, но она хорошо знала, что требуется для успокоения разочаровавшейся девушке. — Странно. Мне так не нравилась норвосская и бравосская еда, а я все равно как будто потолстела, — заметила Мирцелла, примеряя новое платье, пошитое из множества слоев полупрозрачной зеленой ткани, так что казалось, будто оно в точности повторяет до мельчайших деталей радужки ее глаз. — Не нравилась? — переспросила Арианна, помогая Мирцелле поправить по фигуре складки платья, которое очевидно было ей маловато. — Теперь понимаю, почему леди Мелларио всегда ест так мало, — рассмеялась Мирцелла. — Особенно виноград она любит. — Мирцелла изобразила, как изящно двумя пальцами она берет из невидимой вазы виноградинку и отправляет ее в рот. — Ты уже знаешь мою мать лучше меня. — Невежливо было так резко уезжать, — снова взялась за свое Мирцелла. — Я уверена, что мы могли бы хорошо провести время все вместе. — Ты и так хорошо провела время, теперь и платья не налезают, — съязвила Арианна. Ее раздражало упрямое желание Мирцеллы снова и снова возвращаться к одному и тому же. Из-за этого Арианна начинала сомневаться в собственных решениях, и ей это не нравилось. — Между прочим, я всегда пыталась равняться на тебя. Скажешь, сама ты не совершала подобных поступков?       Арианна не могла спорить. Она действительно сбегала из дома и не раз. И тоже не всегда успешно. — Дело не в этом, Мирцелла. Я по натуре бунтую, а ты просто запуталась. — Я не запуталась, — возразила Мирцелла, кружась в своем новом платье и выскальзывая тем самым из досягаемости Арианны. — Я знаю, чего хочу, и я сказала об этом дяде Джейме.       Арианна не стала следовать за пируэтами принцессы. Она всегда держала в голове цель. Она не могла этого объяснить, но она знала, что Мирцелла сбежала не из тех же побуждений, какие раз за разом толкали к безумствам Арианну. Мирцелла захотела на несколько лун сбросить с себя титул, а потом вернуться к нему и жить дальше. Арианна же всегда была дорнийской принцессой, вспыльчивой, страстной, недальновидной. Она не убегала от себя, она бежала, потому что это была часть нее — противиться порядкам.       Арианна вернулась в комнату, где ее поджидал растянувшийся на кушетке Джейме, который разглядывал рукоять купленного им кинжала — в этой поездке никто не остался без подарков. — Снова поругались? — спросил он без удивления. — Нет, я ушла раньше, чем дело могло набрать необходимый оборот. — Арианна села рядом с мужем. Новое платье Мирцеллы напоминало оттенок и его собственных глаз, и Арианна всякий раз вспоминала, что не совсем за своей племянницей Джейме сюда отправился. — Ты — и избегать скандала? На тебя не похоже, — усмехнулся Джейме. — Не похоже, — согласилась Арианна, думая о другом. — Не могу знать наверняка, но есть некоторые признаки, указывающие на то, что Мирцелла может ждать ребенка.       Ее попытка осторожно сформулировать свое наблюдение напугала Джейме явно больше, чем факт того, о чем это наблюдение было. Он резко сел, все еще сжимая кинжал в руке, а потом осторожно убрал его в ножны, заметив ее взгляд. — Вряд ли. — Что — «вряд ли»? — раздраженно спросила Арианна. — Она же сама призналась тебе, что они спали. Думаешь, у Тристана хватило ума принять меры предосторожности? Думаешь, Мирцелла сама знает о существовании этих мер? — Но ведь ты знаешь, — Джейме небрежно пожал плечами и снова начал крутить кинжал в руках. Видимо, даже Джейме не слишком-то разбирался в этом, так что говорить про Тристана? — У тебя есть с собой этот отвар, я сам видел, что ты его пьешь. — Это не то же самое, Джейме, — все более раздражаясь, заявила Арианна. Она обычно не была серьезна, на теперь, когда настал момент, она не могла терпеть, что Джейме не может понять ее опасений. — Пить лунный чай для предотвращения беременности и для ее прерывания — это разные вещи. Первое относительно безопасно, у второго же могут быть последствия. — Какие? — Разные. Может, сама я и пошла бы на это, но Мирцелла… я не стала бы рисковать ею. Она еще слишком юна. Это сейчас она не хочет… — Арианна умолкла, поняв, что произносит не свои слова. Ее тоже убеждали в том, что однажды она повзрослеет и одумается, и так в итоге и случилось, насколько Арианна вообще была способна одуматься. Но десять лет назад она готова была выцарапать глаза тому, кто посмел бы поучать ее в таких выражениях, а теперь она сама стала такой воспитательницей. — Но это же еще не точно, что она… ждет ребенка, — цеплялся за последнюю надежду Джейме. Они думали, что обошлись малой кровью, когда Мирцелла сама согласилась вернуться домой, но главный «клад» поджидал их уже вдали от Норвоса.       Арианне не хотелось обнадеживать Джейме, но чем дольше она думала о Мирцелле, тем больше убеждалась в своих догадках. Дело было даже не в том, что Мирцелла не влезала в платья, которые должны были быть ей впору, и не ела деликатесы. Просто Мирцелла все это время вела себя не как Мирцелла. Возможно, совсем не расставание с Тристаном было тому виной. Арианна сама не так давно прошла через девять лун страданий и меняющегося поминутно настроения. Она не хотела признавать, что стала разбираться в теме, в которой никогда не хотела разбираться, но интуиция не позволяла ей отмахнуться от подозрений. — Боюсь, что точно. Конечно, мы можем найти того, кто поможет удостовериться, но настраивайся на неутешительный вердикт. — И что нам с ней делать? — спросил Джейме, все более нервно вертя в руках кинжал. — Вернуться в Норвос и выдать ее за Тристана пока не поздно? — Твой отец, пожалуй, именно на этом бы и настоял. Собственно, сам он так и поступил. — Арианна вспомнила внезапное появление в Утесе Сансы и последовавшие за этим новости. — Но я — не мой отец. — Нет, а Тристан и Мирцелла вовсе не горят желанием пожениться. И ты не поедешь в Норвос, чтобы дать моему брату по лицу, — предостерегла его Арианна. — Я уже сама это сделала.       Она мрачно уставилась на ковер перед собой с этими странными округлыми узорами. И что им в самом деле делать теперь с Мирцеллой? Даже будучи безрассудной и влекомой неизведанным, Арианна всегда напоминала себе, что рожать бастарда она не станет. В этом вопросе она обладала несвойственной ей осторожностью, но если бы ситуация вышла из-под контроля однажды, ей бы пришлось принять решение. И теперь они должны позволить Мирцелле принять такое решение или же решить за нее. — Она сама еще ребенок, — сомневающимся тоном произнес Джейме, явно думавший о том же самом. — Я — не мой отец, но я… я ее отец.

***

      В Утесе, обремененная лишь заботами о детях, Санса успела позабыть, каково быть Леди Винтерфелла. По приезде на Север в ней все еще оставалась крохотная надежда, что она сможет жить той жизнью, что вела на Западе, но ей вскорости пришлось разочароваться. В Утесе Санса могла быть только женой и матерью, а в Винтерфелле ее ждало кресло Хранительницы Севера и тысячи северян.       С некоторыми делами Санса могла управиться и с Аригель на руках, но вскоре ей пришлось сдаться и окончательно уступить дочь кормилице. И у Леди Винтерфелла даже не было времени переживать из-за этого, потому что как только она в подробностях узнала, что происходило на Севере за время ее отсутствия, уже накопилось много того, что произошло за время, пока она слушала эти отчеты.       Желая наградить некоторых из своих вассалов за верность, Санса решилась вернуть из столицы еще нескольких заложников. У нее в планах было освободить всех и возвратить их если не в родные замки, то в Винтерфелл. Тайвин поддержал ее идею, хотя мысль об этом не была нова ни для кого из них. Сансе казалось, что с мужем она уже все успела обсудить в той или иной степени, и что она в силах предугадать любую его реакцию. Может, она настолько хорошо его знала, а может, попросту научилась думать как он.       Они оба спали в кровати под темно-синим балдахином, которую Санса решила больше не занимать одна. Теперь алого цвета халаты она могла демонстрировать в уединении покоев не только своему отражению в зеркале. Ее люди продолжали ходить в серых плащах домашней гвардии Винтерфелла, а те, что прибыли с Тайвином, остались в красных. Больше не было смысла делать вид, что нога Ланнистера не ступала на Север. Львицы и львенка было недостаточно, но с появлением льва и еще одного львенка, на этот раз девочки, их стало слишком много, чтобы оставаться незамеченными. Светлый герб Старков будто умалял красочность красного поля с золотым львом, кроме того, в Винтерфелле еще оставались Мандерли, и их сине-зеленые знамена, как и люди лорда Болтона в розоватых плащах. На этом фоне красный не слишком-то выделялся. Санса со страхом ждала реакции северян, но, видимо, у них оказалось достаточно времени, чтобы свыкнуться.       Русе Болтон начал относиться к ней иначе. То ли благодарить нужно было присутствие Тайвина, то ли сам лорд Болтон рассмотрел в Сансе что-то, чего не видел раньше, то ли собственная женитьба и молодая жена так на него повлияли. Болтону следовало бы заботиться о собственном наследии, а не переживать за чужое. Теперь Сансе почти не казалось, что он считает ее марионеткой Ланнистеров.       Тайвину прежде некогда было играть в кайвассу, но он быстро овладел этим искусством в совершенстве и начал на примере фигурок всадников, слонов и драконов посвящать Эдрика в тонкости тактики и стратегии. Всякий раз, когда Санса заставала это действо, она не могла удержаться от улыбки и тайного смешка. В этом всем был Тайвин. Даже через игру он стремился привить Эдрику полезные навыки.       Лорд Локк начал было возражать против того, чтобы воспитанием наследника Винтерфелла занимался Ланнистер, но Санса не уступила: — Я могу поменяться с моим мужем местами, тогда я стану воспитывать наследника, а он будет править Севером. Такое вас больше устроит?       В ее защиту высказался Гловер и, на удивление, Амбер, напомнивший об условии в завещании Робба — Санса должна править самостоятельно, не уступая этого права своему супругу-Ланнистеру. После этого больше никто не пытался говорить, что Ланнистер научит Эдрика плохому.       В Утесе ей было хорошо, но именно на Севере Санса чувствовала, что наконец она там, где должна быть. По сути, и началось-то между ней и Тайвином все именно здесь. На Стене пала стена между ними, и они наконец объяснились, высказали все, что долго друг от друга скрывали. То, что было между ними на Юге, по сравнению с этим казалось лишь игрой, намеками, у которых могло и не оказаться будущего. Но, когда они встретились здесь, когда Тайвин приехал к ней, все встало на свои места. Санса тоже кое-что повидала, кое-чему научилась. Ей было не стыдно входить в Великий Чертог первой. Она сделала многое, чтобы доказать хотя бы себе, что она заслужила называться Леди Винтерфелла.

***

      Еще во время первого своего визита в Винтерфелл Тайвин заметил, как старательно Санса пытается сделать его пребывание здесь по возможности удобным. Теперь же, когда его нахождение на Севере перестало быть временным, его теперь уже жена с двойным усердием принялась создавать здесь для него те условия, к которым он привык.       Тайвину было чуждо ощущать на себе последствия чужой заботы. Обычно это он был тем, кто отдавал приказы и распоряжения, предусматривал все детали и… словом, он сам привык быть хозяином чего бы то ни было. Санса же на правах Леди Винтерфелла явно старалась делать все, чтобы он чувствовал себя комфортно. Зайдя однажды в конюшню, Тайвин заметил, что его лошади уделяется то же внимание, какое она привыкла получать в конюшнях Утеса и Красного замка. Санса подарила мужу несколько пар теплых перчаток и плащ с мехом — не то, чтобы он отправлялся на Север неподготовленным, но северянам лучше были известны все тонкости, с помощью которых одежда оставалась теплой, но не тяжелой. Внутри замка всегда было тепло, но и там Санса интересовалась вечерами, не замерз ли он. Это было приятно — Тайвин не пытался отрицать. Было странно осознавать, что кого-то совершенно неподдельно волнует тепло его рук. Возвращаясь с прогулки, Санса проверяла, не замерзли ли и его ладони, как она проверяла пальчики Эдрика. Его жена выделила ему несколько пустых комнат, чтобы Тайвин распоряжался ими по своему усмотрению. Да, он привык некоторое время дня проводить в уединении своего кабинета, и сохранить эту традицию было бы проще, чем от нее отказываться, но было непривычно понимать, что Санса так хорошо знала его привычки, и ему даже не приходилось высказывать свои пожелания вслух, чтобы они оказались исполненными.       Конечно, Тайвин старался выражать Сансе свою признательность, постоянно держа в голове слова жены о ее неумении читать его мысли. Санса так старалась, чтобы он не пожалел о своем решении, и Тайвин не мог не подбодрить ее. Даже без дополнительных комнат он бы не пожалел, что последовал за ней, но Сансе всегда казалось, что она делает недостаточно. — Тебе здесь нравится? Если что, ты сразу говори, — с тревогой просила она, заглядывая ему в глаза. Как ему могло не нравиться, когда она лежала в его объятиях, а отсветы пламени прыгали по разбросанным по подушке рыжим прядям? Конечно, и в Утесе у них случались моменты близости даже после рождения Аригель, но ему навсегда запомнилась та комната в Черном замке, те шкуры на кровати, холодные дрожащие руки Сансы, которые она баюкала у груди, ее склонившаяся возле очага фигура, позже распластанная на постели… До того момента он даже не осознавал, что это может случиться. Он запрещал себе думать о ней в таком ключе — сначала о жене, а потом о вдове его сына. Но на Севере Санса уже была не женой или вдовой одного из Ланнистеров, в Винтерфелле Тайвин встретил уже Хранительницу Севера. Возможно, случись все раньше, он никогда бы не отделил свою Сансу от Сансы, с которой был его сын. Но Тирион, будь он жив, не узнал бы ее теперь, а Тайвину нравилась эта Санса.       Поначалу он полагал, что безделье его одолеет — все же он обещал жене не вмешиваться в дела Севера и был намерен держать слово. Однако Санса и тут все предусмотрела и оставила в его ведении всю переписку с Джоном Сноу и контроль за делами Стены. Это позволяло Тайвину что-то делать и в то же время не вызывать подозрений у северян.       Впрочем, у Тайвина и несмотря на все это оставалось достаточно писем, на которые следовало ответить, и тех, которые следовало написать. В конце концов, он привык быть в курсе дела. На Север или нет, но информация должна была течь к нему со всего Вестероса и даже Эссоса, если потребуется.       Еще оставались дети. Эдрик уже стал достаточно взрослым и обучаемым, чтобы Тайвин мог за это взяться, не опасаясь, что его усилия пропадут зря. Библиотеку Винтерфелла он оценил еще при прошлом своем посещении и теперь водил туда Эдрика. Тот внимал с большим воодушевлением, правда, с таким же он бежал тренироваться с мечом и играть с сестренкой.       Аригель тоже быстро росла, переворачивалась в своей колыбельке кверху взлохмаченной рыжей макушкой. Мысленно Тайвин порой примерял к дочери имя, что не позволил ей дать. Аригель звучало вовсе не так, как Джоанна. Не такое плавное, не такое… особенное. У Старков, конечно, нашлась бы пара Аригель в семейном древе, но для него это имя не несло наполнения иного кроме того, что закладывала туда дочь. Аригель — это была она, эта маленькая забавная девочка, так похожая на свою мать, а Джоанна была любимой женщиной из прошлого и втискивать в это имя кого-то еще было бы тщетно.       Леди Кейтилин стала с зятем более любезна, пару раз в неделю они даже ужинали втроем, и во время этих трапез Санса с матерью обычно обсуждали детей, а Тайвин добавлял несколько комментариев про Эдрика и Аригель. Его забавляло слушать истории про маленькую Сансу, ныне Леди Винтерфелла. Его жена краснела, и ее лицо приобретало то выражение, которое он давно там не видел, но Санса не пыталась остановить мать от воспоминаний. — Больше всего я боялась из-за мамы, — признавалась Санса, расхаживая по спальне после очередного семейного ужина и распуская косы. — Северяне разъехались, и в своих замках они могут говорить про меня что угодно, но мама остается рядом. Она любит и меня, и внуков, и было бы так неправильно исключать тебя, ведь ты тоже моя семья.       Его жена была рада тому, что леди Кейтилин сумела дать ему шанс, и Санса не собиралась это портить. Тайвин тоже не собирался. Он вполне мог обойтись и без общения с леди Кейтилин, но это было важно для Сансы, так что он присутствовал на этих ужинах. — Твоя мать — сильная женщина, — отвечал Тайвин, сидя у камина с кубком. — Ради тебя она готова мириться с моим присутствием. — «Сильная, но не настолько», — в то же время добавлял он мысленно. Он не привык упускать детали, которые к тому же были так очевидны.       И все же некоторые вещи отходили для него на второй план. Много ли дней ему прежде удавалось посвятить семейной жизни? А теперь это все было перед ним каждый вечер: детская, колыбельные для Аригель, которые он уже слышал, как в детской Утеса Санса напевала сыну; сказка для Эдрика, подоткнутое одеяло, уже не то, не с двойным гербом, ведь из него мальчик успел вырасти. Его жена нежно целовала каждого из детей в лоб, желая им добрых снов, а позже делала то же с ним, хотя сны Тайвина не могли быть дурными, когда Санса была рядом. И так было каждый день, каждый спокойный и уютный вечер.

***

      Вместе с новостями о замужестве Элейны гонец из Долины привез аккуратно сложенный свадебный плащ в цветах Вестерлингов. Рейнальд смотрел на плащ, которым он покрывал Рослин, который сняла теперь Элейна, чтобы стать леди Аррен. И который не собиралась снимать Джейн.       Это послание было красноречивее слов. Джейн решила оставить мысли о мести, она не хотела вновь возвращаться к тому, в чем однажды погрязла. Она наконец услышала его в тот раз, в Утесе Кастерли. Наверное, впервые в жизни он дал кому-то верный совет, к которому прислушались. Наконец-то он хотя бы немного стал похож на того старшего брата, каким должен был быть, на лорда Крэга, в конце концов.       Рейнальд написал записку лорду Дамону с сообщением о том, что Джейн не вернется, и велел мальчишке отнести ее мейстеру. Рейнальд больше не поедет в Эшмарк сам, и он больше не пригласит Лаурину в Крэг. Не стоит испытывать судьбу, богов, себя. Лучше не делать по доброй воле шаг туда, где тебя поджидает трясина. И ты знаешь это потому, что однажды уже увяз в такой. В этой же.       Он направился к Рослин, к своей милой жене, которая готова была исполнять свой долг даже тогда, когда он не позволял ей. — Почему ты такой счастливый? — Элейна все же вышла замуж. — Значит, и Джейн скоро вернется? — радостно предположила Рослин. — Нет. Она решила не спешить связывать себя обязательствами.       Рейнальд сел возле жены, наблюдая, как под руками жены появляются узоры, стежок за стежком. Он чувствовал себя прескверно. И как он мог вновь подумать о Лаурине в том ключе? Как он мог вновь одурманиться грезами прошедшей беззаботной юности? Он собирался заботиться о Рослин, но сам чуть было все не испортил. Ему придется загладить перед женой вину, о которой она даже не подозревает. И как он может это сделать? Ей не нужны ни драгоценности, ни роскошные платья. Не то, чтобы он в самом деле мог себе позволить одаривать жену золотом. К счастью, Рослин нуждалась в том, что теперь в его силах было предоставить. Он сидел с ней рядом до самого обеда, а потом они трапезничали вместе. Рослин казалась радостнее обычного, а Рейнальд, пусть мысленно и гордился собой за верно сделанный выбор, продолжал корить себя за то, что хотя бы на мгновение посмел в нем усомниться.

***

      В Орлином Гнезде утра всегда были светлыми. Проемы окон заполняло небо, голубое и чистое. А по приближении к окну становились видны горы внизу со снежными макушками, водопад Слезы Алисы и Лунные и Кровавые Врата.       Его родители никогда не имели общих комнат, поэтому Роберт предложил Элейне переселиться в его покои, и она согласилась. Его родители никогда не делили трапезу, поэтому юным Лорду и Леди Аррен завтрак приносили прямо в их общую постель. — Сперва мне нужно будет встретиться с лордом Ройсом, — говорил Роберт, потому что его отец никогда не делился с матерью своими планами на день. — Потом с мейстером Колемоном, а потом до обеда я буду свободен. — Ко мне сейчас должны принести на примерку мои новые наряды, — ответила Элейна. Они сидели на кровати, поднос с завтраком стоял между ними. — Раньше ты была фрейлиной принцессы, а теперь у тебя будут собственные. — Он был так счастлив оттого, что мог предложить своей леди так много.       Он поцеловал Элейну, все еще краснея, когда вспоминал те инструкции, что мейстер Колемон давал ему по поводу первой брачной ночи. Впрочем, они с Элейной быстро сориентировались. Однако кто бы дал ему инструкции по поводу остальных аспектов брака? Роберт не совсем знал, что следует делать, но знал, что не следует. Он хотел, чтобы у него было так, как не было у отца с матерью. — Как думаешь, у нас получится? — По крайней мере, мы очень стараемся, — постаралась поддержать его жена.       Пока что все шло идеально. Именно так Роберт и представлял хороший брак. Ему случалось наблюдать и за другими парами, а не только за родителями. Те, другие, кто действительно был друг к другу неравнодушен, часто обменивались взглядами или пожатиями рук. Они смеялись над известными им одним шутками, их улыбки были искренни, а взгляды — нежны. Роберт никогда не смог бы представить собственных родителей делающими хотя бы что-то из этого. Он слышал, что их видели вместе на официальных торжествах при дворе короля, но тогда сам Роберт был слишком мал, чтобы на них присутствовать. Но теперь он знал, конечно, что муж и жена сидят за столом рядом, и Элейна была именно той, с кем он предпочел бы провести вечер, с кем он хотел бы делиться своими наблюдениями и чье мнение об очередном пире он хотел бы слушать. Должно быть, тяжело было Джону Аррену и его супруге занимать соседние места на протяжении всего вечера, не имея ничего, что они хотели бы сказать друг другу. Теперь Роберт знал, что кроме трапезы супругам надлежит делить еще и постель. Об этом аспекте родительских отношений он, напротив, предпочитал не строить никаких догадок. «У меня все будет иначе, — решительно думал он. — У моих родителей была долгая и несчастливая семейная жизнь, а у меня будет долгая и счастливая».