Пламенное золото

      Аригель сосредоточенно передвигалась по ковру, перебирая ладошками и коленками. Нед, на правах старшего брата, пристально за ней следил, сам вернувшись на пару лет назад, чтобы продемонстрировать сестре умение ползать. — Это сделало меня счастливой, — рассказывала Кейтилин. — Робб родился еще до того, как Нед вернулся с войны. Младенца я успела узнать лучше, чем собственного мужа. В таких случаях женщины обычно радуются, что успели понести, на случай, если муж не вернется живым. Робб был чудесным малышом. Все дети, кроме Арьи, унаследовали мои черты. Арья же была вылитый Нед, боюсь, ее дразнили из-за этого, бедняжку. Но есть что-то в том, чтобы держать их на руках, а потом слышать их лепет, смотреть, как они бегают по двору. Когда-то он был вот тут, — она положила руку на живот. — А теперь он хихикает и пакостит. — Она улыбнулась. — Но это ведь больно, так? — спросила Алис. Белая Лилия разлеглась на ее коленях, и Алис рассеянно поглаживала белую шерстку, другой рукой поднося к губам чашку с чаем. — Я этого и не помню, — призналась Кейтилин, не желая пугать гостью. — Это кажется таким пустяком по сравнению с тем, что будет дальше. — В каком смысле? — взгляд Алис сделался напряженным. — Ничего дурного. Я лишь хотела сказать, что дети с тобой будут много лет, так что боль при родах быстро остается в прошлом. — Больнее ей было терять детей, а не рожать их. Через родовые муки Кейтилин охотно прошла бы вновь, ведь они обещали обретение, а не потерю. — Важны люди рядом, — продолжила она. — Когда с тобой человек, который поддерживает тебя, то ты всесильна. Твой муж как раз из таких. Он будет рад разделить с тобой любую боль. — Вилла говорила, что беременность может быть испытанием, — с прежним сомнением проговорила Алис. — По-разному бывает, — не стала спорить Кейтилин. — Но, опять же, когда супруг несется с другого конца замка, чтобы поправить подушку под твоей спиной, или посреди ночи спускается в теплицы, чтобы принести тебе с ветки лимон, пережить это гораздо легче. — Я не заметила, чтобы лорд Болтон слишком пекся о Вилле, но она будто бы довольна.       И правда. Вилла казалась на удивление довольной своим браком. Впрочем, и Санса была довольна своим. Прежде Кейтилин не могла этого понять, но, став свидетельницей той заботы, какую дарил ее дочери лорд Тайвин во время родов и после них, Кейтилин заподозрила, что и лорд Болтон может иметь какой-то секрет, доступный лишь его супруге. — Все женщины видят по-разному. Для кого-то дети — это тяжкая обязанность, для кого-то — счастье, способ увековечить любовь или что-то еще. Но правильным для нас, леди, было бы совместить одно с другим. Это, безусловно, долг, дать мужу наследника и продолжить род. Однако никто не утверждает, что от этого нельзя получить радости.       Алис явно задумалась. Клей после смерти отца остался единственным Сервином. Ему наследник был очень нужен, но он не давил на жену. Оба супруга были еще достаточно молоды и здоровы. В юные годы всегда кажется, что спешить некуда. Кейтилин не хотела давить на девушку, которая и так немало страдала. Ей нужно было утешить Алис, помочь ей понять, что вся боль не напрасна. Ей было трудно понять эти метания, потому что она успела подержать на руках пятерых детей. Все, что было до, оказалось забыто. Куда больше ее тревожило то, что она пережила почти всех своих детей, а не то, что она дала им жизнь. — Мальчики, конечно, больше проводят времени с отцом и мастером по оружию. Особенно старший, — продолжила Кейтилин, греясь в собственных воспоминаниях. — Но Бран и Рикон были моими маленькими сынишками, ходили за мной по пятам, играли в моих покоях, засыпали под мое пение. С девочками все иначе — с самого начала они твои, но ты понимаешь, что однажды тебе придется с ними расстаться. Ты будто видишь собственное отражение, пытаешься поведать, чего сама не знала, не упустить ни мгновения, пока эта девочка еще твоя. Санса действительно была моей, но Арья не давала расчесывать ей волосы и не любила наряжаться. Это не заставляло меня любить ее меньше, Арья ведь была единственной, кто был похож на Неда. Есть что-то в том, чтобы видеть маленькую копию человека, которого маленьким ты не застал.       Еще на Неда был похож Джон. И в том случае сходство это ее не радовало. Не правильнее ли было оставить это напоминание той, другой женщине? Зачем Нед привез его сюда, зачем вынудил ее смотреть, как взрослеет этот мальчик? Кейтилин всегда казалось, что мужчинам приятнее видеть свои копии, продолжение себя. Нед рассказывал, что к своим темноволосым бастардам Роберт относился теплее, чем к златовласым детям Серсеи. Может, она просто слишком боялась, что ее дети окажутся недостаточно хороши?       В покои матери вошла Санса. Она кивнула обеим женщинам, но сперва села на ковер возле детей. И Нед, и Аригель обрадовались, увидев мать, и Санса заключила в объятия их обоих. Малыши улыбались, Нед сбивчиво рассказывал о том, как прошел его день, Аригель не вполне членораздельно вторила брату, но все трое очевидно были довольны друг другом. Судя по взгляду Алис, это зрелище убеждало ее больше, чем все рассказы Кейтилин. Но, когда Аригель вдруг заголосила, ее выражение лица вновь приобрело неуверенность. Кейтилин улыбнулась. — Да, с ними не всегда бывает просто, — согласилась она. — Но когда есть помощь… — Белая Лилия спрыгнула с коленей Алис и грациозно проследовала к своей питомице. Аригель быстро успокоилась, обняв кошку руками и спрятав лицо в белом мехе. — Но ты прекрасно справлялась с Недом и своему малышу станешь хорошей мамой, когда придет время, — заверила ее Кейтилин. — Спасибо. — Алис улыбнулась и, вернув чашку на блюдце, встала, чтобы уйти. Она не смогла не задержаться возле камина, обменялась приветствием с Сансой, потрепала по волосам Неда, который уже менее охотно позволял другим с собой нянчиться. После ухода Алис Санса подошла к матери. — Почему ты не возле камина? Тебе нужно быть поближе к теплу, — с тревогой сказала она. — Я пью горячий чай. Если я еще и к камину пересяду, то растаю, не иначе.       Санса улыбнулась, но с ее лица не полностью исчезло выражение тревоги. Она накинула на колени матери плед. — Мне не семьдесят лет, Санса, — рассмеялась Кейтилин, хотя все же такое внимание было приятно. Она не хотела тревожить дочь своими недомоганиями, но теперь Санса бывала у нее куда чаще, и Кейтилин не могла жаловаться.       Санса положила на стол перед ней письмо. — От Рослин, — пояснила она.       Кейтилин распечатала письмо. Рослин периодически ей писала, и, узнав о случившемся, Кейтилин написала ей сама. Рослин отвечала, что им все еще непросто, но муж ее пришел в себя, так что ей недолго пришлось управлять Крэгом.       «Рейнальд вернулся к своим обязанностям, но с таким отчаянием, что скорее прячется в них от своего горя, нежели пытается его отпустить, — писала Рослин. — Наконец вернется Джейн, и я не знаю, какой реакции ждать от нее». — Бедная девочка. Иногда я жалею, что мы не могли просто забрать ее с собой в Винтерфелл. — Кейтилин сложила письмо и снова потянулась к чашке. — Тогда это было невозможно, — Санса пожала плечами. — А теперь она снова замужем. — Дочь села на место, которое прежде занимала Алис. — Я видела Рослин незадолго до рождения Аригель, когда мы устраивали турнир. Я думаю, она счастлива. Безусловно, сейчас ее брак переживает нелегкие времена, но ведь брак не бывает прост, не так ли? — Разумеется, — согласилась Кейтилин. — У всех свои трудности. — У вас с отцом такое было? — вдруг спросила Санса. — Конечно. — Кейтилин вздохнула. Она думала об этом сегодня, а теперь Санса задает такой вопрос. — Из-за Джона. Слуги болтали, кто его мать, и я однажды решилась задать твоему отцу этот вопрос. Больше не решалась, но и слуги после этого умолкли.       Санса невесело улыбнулась. — Тебя терзало это все эти годы?       Кейтилин кивнула. — Мы едва знали друг друга, Санса, когда поженились. Война — мужское дело, там происходит… всякое. Я ждала его возвращения, его, а не их. Если бы я ничего не знала, если бы мне не было предъявлено это свидетельство… Даже потом, когда мы с твоим отцом научились любить друг друга, я не могла не задаваться вопросом, что же тогда произошло. Он никогда не говорил об этом. Мы делили все, как подобает жене и мужу, все, кроме этого. — Кейтилин умолкла. Санса тоже молчала, опустив глаза. Ее дочь, конечно, уже выросла, но даже взрослым детям бывает неловко получить пропуск в родительские тайны. — Я знаю, что у твоего отца были причины так поступить. Что-то наверняка терзало его… стыд, страх. Если честь заставила его вернуться с бастардом к жене, то каким было бы бесчестье?

***

      В этот раз путь до столицы казался бесконечным. Неудивительно, ведь в прошлый раз она была с мужем, была влюблена, окрылена состоявшейся свадьбой и безусловно счастлива. Теперь же Аддам бесцеремонно избавился от нее, уехал в столицу один к счастливой иллюзии холостяцкой жизни, а ее оставил наедине с невыносимым свекром, рядом с которым и лишнего вдоха не сделаешь. Лаурина питала надежду, что хотя бы от Рейнальда получит внимание, которого ей не хватало, но даже и до смерти сестры бывший любовник не проявлял к ней былого интереса, а уж после вестей из Долины… Лаурина осталась крайне разочарована.       Вернувшись в столицу, она и вовсе не сразу встретилась с мужем — Аддам вернулся в покои, которые прежде они занимали вдвоем, даже не к вечеру, а наутро. — Где ты был?! — раздраженно вопросила Лаурина, едва завидев мужа на пороге. Она почти успела позабыть, как он высок и хорош собой, что рыжие его волосы не порабощены еще сединой, как у лорда Дамона. — Служба. — Аддам вовсе не казался удивленным ее появлением. Радостным он тоже не казался, а ведь Лаурина представляла их встречу совсем не так. Ни страсти, ни объятий не последовало за унылым приветствием. Наверняка Аддам опять проводил время в казармах городской стражи. Когда она была здесь в прошлый раз, ее муж из вежливости приглашал офицеров Золотых плащей в замок, а без нее его наверняка устраивало сидеть даже в грязных тавернах и шутить сальные шутки.       Лаурина расплакалась. Это всегда выходило у нее мастерски и для лучшего эффекта она отвернулась, заставляя свои плечи сотрясаться. Еще в ночной рубашке, с приспущенными рукавами, вид должен был открываться необыкновенно чарующий. И шея ее должна была казаться особенно тонкой и изящной, если смотреть от двери, где он стоял. — Я думала, что ты меня ждал, я сама ждала тебя весь день, а ты так и не пришел! — возмутилась Лаурина, уже представляя, как рухнет он перед ней на колени, обещая исполнить любое ее желание, лишь бы получить прощение за свой проступок. — Дорогая, ты могла бы послать слугу с запиской, он всегда знает, где меня найти, — спокойно отозвался Аддам. Она не слышала его приближающихся шагов и его голос все еще доносился издалека, будто он даже не предпринял попытки к ней приблизиться! — Даже твой слуга знает, а я нет! — продолжила разыгрывать сцену Лаурина. — Скажи, у тебя появилась другая? Ты даже писем мне не писал! Оставил меня со своим невыносимым отцом, обещал, что это ненадолго, а в итоге… Уходи!       Больше всего она удивилась, когда он действительно ушел, наверняка безразлично пожав плечами напоследок. Рейнальд бы так не поступил с ней, он бы стал извиняться, попытался бы ее утешить — так он всегда делал, когда они еще были вместе. А Аддам просто развернулся и ушел! Наверняка снова отправился к своим офицерам, чтобы поведать им, какая истеричка его жена. Лаурина пришла в ярость. Она ожидала получить какой-нибудь подарок или хотя бы цветы в качестве извинений, но ни подарки, ни Аддам в покоях не появлялись. У командира городской стражи наверняка имелось собственное пристанище в городе, и наверняка Аддам оставался там, пока Лаурина в отчаянии металась по Красному замку, не зная местонахождения мужа и будучи слишком гордой, чтобы узнавать и тем более туда ехать.       Сдаваться, однако, Лаурина не собиралась. Аддаму безразличны ее слезы, ее жалобы, но это неудивительно для мужчины. Чего гордость ни одного из них не стерпит, так это конкуренции. Лаурина пожалела, что никогда не пыталась запомнить ни имен тех офицеров, ни того, какие конкретно из семи городских ворот были в ведении каждого из них. И теперь Аддам даже не приглашал своих приятелей сюда, чтобы во время обеда она могла построить глазки самому симпатичному. Однако Лаурину это не остановило.       Однажды, когда она отправилась на прогулку, возле Грязных ворот ее узнал и приветствовал один из тех офицеров, которые порой у них обедали. Лаурина слезно упросила его рассказать ей что-нибудь о муже, который видеть ее не желает. Этот оказался не столь толстокожим, сразу смутился и заметался по комнате в поисках приличной тряпицы, чтобы осушить ее слезы. В компании мужчины все казались ей грубыми, громкими, бесстыдными, но по одиночке оказались совсем другими.       На прогулки она теперь выезжала часто и всякий раз темноволосый и не такой красивый как ее муж офицер выходил, чтобы приветствовать леди Марбранд. Лаурина все ждала, когда же Аддам обо всем узнает, но то ли офицер умел держать язык за зубами, то ли мужу она была настолько безразлична, что ни скандала, ни последующего воссоединения так и не произошло.       Лаурина снова начинала впадать в отчаяние. Может, именно с этим из всех офицеров ее муж не был достаточно близок? Раньше она никогда не обращала внимания, с кем из своих приятелей Аддам общается более всего. Офицеры были будто одним целым, она не отделяла их друг от друга, а теперь вообще не могла вспомнить подробностей ни одной из совместных трапез. Она помнила грубый смех, шутки, но больше ничего.       Мужа она продолжала видеть редко. Он даже вроде и не избегал ее, просто занимался своими обычными делами. В прошлый раз Аддам как-то умудрился втиснуть жену в свой плотный график, но в этот раз, видимо, решил не утруждать себя этим, и Лаурина осталась одна. Все чаще и чаще она начала находить себя у ворот, все чаще и чаще позволяла капитану промокать ее слезы — у него появились даже приличные платки для этих целей. Ей было так одиноко, и она была так зла и в таком отчаянии, что со мстительным удовольствием позволила случиться и первому поцелую, и всем последующим. Признания в любви доводили ее до раздражения, однако это все же тешило ее израненное самолюбие после того, как ее отвергли и Рейнальд, и Аддам, еще и друг за другом в такой короткий срок! Лаурина все еще красива и желанна, не может оставлять равнодушными мужчин, а это главное.       Встречи становились все более продолжительными, всякий раз Лаурина оказывалась до определенной степени раздета, а однажды осталась без одежды вовсе и ощутила спиной все неровности офицерской койки. Возможно, ей следовало позволить этому случиться раньше, однако в ней теплилась надежда, что Аддам разоблачит ее, ворвется в комнату, изобьет своего бывшего приятеля, а потом схватит ее саму и признается, до какой ярости она все это время доводила его. Слова лились бы, а она купалась бы в этом потоке, прощая и его безразличие, и все эти дни и ночи вдали от него. Однако Аддам ни разу не ворвался, никого на ее глазах не бил в приступе ревности, не вытаскивал ее за волосы на улицу и не делал никаких признаний. Просто однажды у Грязных ворот никто Лаурину не поприветствовал, а в привычной комнате она нашла уже другого капитана, который не горел желанием обменяться с ней даже парой слов и объяснил, что ему запрещено с ней разговаривать и вообще пускать на порог посторонних. Значит, Аддам узнал, но ни сцен, ни криков так и не случилось. Лаурина все же выяснила местонахождение мужа, заявилась туда и снова в слезах призвала его к ответу. Аддам равнодушно выслушал ее претензии и изрек: — Так будет с каждым. Надеюсь, у тебя хватит приличия не ходить ко всем семи воротам как шлюха.       Она ударила его, накричала, снова расплакалась, едва сдерживая гнев. Она ожидала что угодно, но только не опять это клятое безразличие! — Почему, почему тебе все равно?! — неужели он счел ее пройденным этапом, утратил к ней интерес? Неужели у него в самом деле появился кто-то еще, кто не был слишком доступен? — Значит, ты решила проверить, насколько хватит моего терпения? — уточнил Аддам с усмешкой, говорившей, что недостатком терпения он не страдает, но это не повод его испытывать. — Когда оно закончится, ты отправишься обратно в Эшмарк к моему отцу.       Такое стерпеть Лаурина была не в силах. Поэтому она решила на время успокоиться и придумать новый план. Лучше здесь вот так, чем в Эшмарке под надзором лорда Дамона. Ну что она может сделать, если на Аддама не действуют ее ухищрения? Когда-то она пыталась выглядеть достойной женой, теперь она сделала наоборот, но ни тот, ни другой образ не пришлись ему по вкусу. Что же ему нужно?

***

— Может быть, на подоле можно было бы устроить нечто вроде сцены в лесу? Скажем, трава, олени, деревья… — перед ее взором уже расстилались легкие ткани, каждая складка обрисовывала стройный ствол или бегущий ручей… — Наверное, это займет много времени у вышивальщиц, — тут же устыдилась своего порыва Ширен. — Ты будущая королева, у тебя должны быть самые роскошные платья, — возразила Джой, не прекращая воплощать идеи Ширен на кусочке пергамента с помощью уголька. — Если сделать рукава подлиннее, то они будут казаться свисающими ветвями ивы, а если шлейф будет голубым, то ветви будто бы окунутся в воду…       Полет ее фантазии был прерван появлением короля. Его губы были плотно сжаты, и, судя по сбившемуся дыханию, наверняка путь от Палаты Малого совета до покоев своей невесты Томмен проделал почти бегом. — Они и слушать меня не захотели! — заявил он, не останавливаясь и продолжая прохаживаться взад и вперед. Ширен осторожно взглянула на Джой. Наедине жениха с невестой все еще не оставляли, но Джой была доверенным лицом их обоих и они вместе обсуждали все планы. — Что они сказали? — уточнила Ширен, волнуясь. — Если коротко, то Элейна — слишком незначительная персона, чтобы обращать внимание на ее смерть! — возмущенно заявил Томмен. Рендилл Тарли даже не вспомнил, кто это такая, а лорд Крейкхолл считает, будто бы она сама прыгнула с балкона!       Ширен и Джой снова переглянулись. Джой меньше всех верила в успех затеи, Томмен же был убежден, что его королевского слова окажется достаточно, чтобы все непременно захотели разобраться, в чем дело. — Какой смысл быть королем, если ты не можешь даже постоять за своих друзей?! — воскликнул Томмен, останавливаясь посреди комнаты. — Элейна была фрейлиной моей сестры, принцессы, она стала женой Лорда Долины, но они все еще считают, что о ее смерти стоит поскорее забыть! Сир Аддам думает, что мое вмешательство вообще приведет к войне с Долиной. Самому-то ему даже до собственный жены дела нет, но это не значит, что остальные такие же!       Ширен заметила, как Джой качает головой. Разыгравшаяся при дворе драма, подробностями которой их регулярно снабжал Лорен Марбранд, интересовала Ширен мало. А вот война… — Какая глупость, — высказалась Джой. — Королевская армия больше, и Долина не посмеет взбунтоваться. К тому же Роберт наверняка тоже захочет узнать, что произошло. Не могут же лорды Долины пойти против воли самого Хранителя Востока! Или могут? — Совет считает, что не стоит лишний раз напоминать, почему Элейна оказалась замужем за Робертом, чтобы никто не задавал вопросов про Мирцеллу. А где Мирцелла? Ее фрейлину сбросили на скалы, где моя сестра, почему она ничего не делает?! — Томмен… — Ширен нежно взяла жениха за руку, пытаясь успокоить. Она впервые видела его таким. Прежде на несогласия с советом он реагировал сдержаннее. Но они все успели узнать Элейну, и их беспокоило то, что о ней все собирались просто забыть. Взгляд Томмена смягчился, наверняка лишь потому, что он заметил тревогу за него на ее лице. — Если Мирцелла не приехала, у нее есть на то причины, — убежденно проговорила Ширен. На самом деле, разговоры с Джой заставили ее усомниться в этом. — Если бы она была здесь, вместе мы смогли бы переспорить всех этих бездушных… Как такое может быть, что ни я, ни Роберт ничего не можем сделать?! — снова заметался Томмен. Он хотел сделать как лучше, Ширен это понимала, но лорды Малого совета просто не в силах были понять, как важно для юного короля было восстановить справедливость, узнать, что на самом деле случилось с женой его друга. — Вы оба еще не достигли совершеннолетия, неудивительно, что лорды считают приемлемым не прислушиваться к вам, — предположила Джой не слишком воодушевленно. Порой она размышляла совсем как взрослая, но их всех все еще относили к детям, что бы они ни говорили или делали. Особенно если мнение настоящих взрослых не совпадало с видением тех, кто только приближался к этому возрасту. — Когда я стану совершеннолетним, я распущу весь этот совет и соберу новый!       В сердце Ширен вновь закралась тревога. Она знала, что эмоции внутри Томмена бурлят, едва ли не выплескиваясь через край, но как бы ей ни было жаль Элейну, она понимала, что совет наверняка имел основания отказать королю. Это для их маленькой компании Элейна успела стать другом, но для остальных… — Если Роберт соберется что-то сделать, лорды Долины смогут в открытую ему противостоять? — заинтересовалась Джой. — Он не может обвинить в убийстве без доказательств, а лордам обычно не нравится, когда их обвиняют. Все хотят сделать вид, что это несчастный случай или самоубийство, потому что так погибнет — уже погиб — только один человек. Если начать в этом копаться, погибнуть может куда больше людей! — Но это несправедливо! Несправедливо! — снова взвился Томмен. Ширен попыталась удержать его за руку. К счастью, ее прикосновения все еще были в силах повлиять на него. — Видимо, такова тяжкая работа королей: поступать во благо большинства, — мягко произнесла Ширен, от всей души не соглашаясь с этим. Она так хотела, чтобы у Томмена была возможность поступать так, как он считает правильным. Торжество справедливости всегда приносило ему радость.       Теперь Томмен выглядел так, будто готов был расплакаться. Ширен обняла его одной рукой, а другой сжала пальцы Джой. Им было не все равно. Королю, будущей королеве и одной из Ланнистеров было не все равно, но это ничего не значило. Будет ли значить? Когда они вырастут, станут ли слышать их голоса?

***

      Он не чаял встретить Джейд вновь. Джейме считал свой долг по отношению к ней исполненным, но судьбе было угодно вернуть ему услугу. Или кару. — Ты помнишь нашу первую встречу?       Коридор дворца был пуст. Леди Маргери отпустила свою служанку, чтобы побыть наедине с мужем, что вернулся утром из короткой поездки в Солнечное Копье. В Джейд мало что изменилось внешне — ее одежды остались легкими и летящими, но глаза… ее взгляд стал более осмысленным, уже не стремился затеряться и погрязнуть в узорах мозаики, которой и в Дорне было в избытке. — Конечно. Тогда Данси почти вернула свой жемчуг, — с улыбкой ответила Джейд, будто сообщала очевиднейшую вещь.       Джейме поднял брови. Слова, которые по отдельности были так понятны, вместе складывались в неразрешимую загадку. Тот вечер в какой-то степени стал переломным моментом для них всех, и все же, вспоминая этот общий момент, они все видели его по-разному. У них хотя бы осталась возможность вспоминать. — О чем это ты?       Джейд улыбнулась, села на подоконник и посмотрела на сады сквозь оконную решетку в виде солнца. И на Джейме посыпались почти ничего не говорящие ему имена. Кроме одного. — Ну, лорд Тирион еще до своей женитьбы часто у нас бывал, но ходил всегда к Алайе. Вот Марея и Данси и заключили пари, что Данси как-нибудь заполучит лорда Тириона в свою постель. В тот вечер она действительно это сделала, но не в том смысле, поэтому Марея ей жемчуг не отдала. — Джейд погрустнела. Все эти имена что-то значили для нее, а их обладательницы стали частью ее жизни. Наверняка она смогла бы узнать их по голосу или звуку шагов. Ему же даже имена не открывали тайны. — Но потом, после того, как ваш… отец пришел со стражей, когда Данси отрезали волосы, Марея вернула ей жемчуг. Просто из солидарности. Ведь та ночь дорого обошлась Данси.       Джейме порой доводилось сталкиваться с последствиями действий отца. Наверное, это участь членов всех семей — в какой-то степени отвечать за поступки близких. Совершил их не ты, но смотрят на тебя так, будто застали на месте преступления. — Я надеюсь, что сейчас у нее все хорошо, — неловко произнес Джейме. Волосы-то, наверное, отросли, но та Данси осталась в борделе, и никто ее оттуда не забрал. Впрочем, и спасение не гарантировало счастливую жизнь после. Так и случилось с Джейд. — Мне нравится леди Маргери, — призналась она. — Она добрая, ее и в столице любили. И принцесса Мирцелла тоже очаровательна. А вот вашей сестре я не доверяю.       Раньше Джейме бы отмахнулся. И какое значение имел бы этот комментарий? У них были заботы поважнее: хранить секрет, присматривать за Мирцеллой, одновременно планируя будущее, предсказать которое в точности до сих пор не было возможно. Может, лет десять назад он бы просто пропустил мимо ушей то, что показалось бы ему незначительным. Но теперь Джейме успел узнать, насколько губительными оказываются обиды, подозрения… даже неосведомленность. — С чего это я должна объясняться перед какой-то служанкой? — выслушав его, высокомерно заявила Серсея. Он даже узнал в сестре ту королеву, которой она когда-то была, которая порой возвращалась, выглядывая из-за спины Серсеи Мартелл. — С того, что это не просто служанка, а служанка, которая очень много про нас всех знает. Кроме того, ты же помнишь, чем кончается соседство с тем, кого ты винишь в смерти своего близкого?       Серсея бросила на него возмущенный взгляд. Джейд, конечно, ничего для нее не значила. Серсея заботилась о дочери, о леди Маргери, она распространяла ту любовь, которую более не могла подарить сыновьям. И все же что-то оставалось в ней неизменным. — Ты становишься все больше похожим на отца, — заявила Серсея таким тоном, будто бы их отец каждую неделю заставлял Ланнистеров примиряться со слугами. — Раз она так много знает, не легче ли… — Нет, избавляться от Джейд мы не будем, — не дал ей договорить Джейме. — Она нам нужна, она близка с Маргери, она считает себя моей должницей и должницей твоего мужа. Просто скажешь ей, что это не ты отдала приказ убить всех бастардов Роберта и ее подруга с младенцем погибли не по твоей вине. — Что одна шлюха, что вторая. Какая разница, что с ними… — …Так я буду по ночам спать спокойнее, зная, что никто здесь не затаил на тебя обиду, — перебил ее Джейме. — У вас с Тирионом какая-то особая склонность к продажным женщинам, — заметила Серсея с отвращением. Джейме же вновь захотелось поскорее уехать. Он, конечно, верил и словам сестры, и тем, кто в Дорне окружал ее, но для него Серсея оставалась Серсеей. Возможно, люди из прошлого рядом заставляли ее тоже возвращаться назад и вновь воссоединяться со своей старой версией?       Их разговор прервала служанка Серсеи, что вошла в покои и начала накрывать на стол. — Садись, — неловко предложила сестра, указывая на подушки. Джейме мог понять ее замешательство. Они не знали, что обычно делают братья и сестры, оставшись наедине. Обычные братья и сестры. В таком случае совета можно было спрашивать даже у Маргери Тирелл.       Неловкость превратила в беспокойство Мирцелла, ворвавшись вдруг в покои матери и комкая что-то в руке. — Почему вы ничего мне не сказали?! Почему… почему вы не сказали? Я должна немедленно вернуться!       Серсея первая вскочила с места и принялась успокаивать дочь. Джейме даже удивился, как ловко у нее это получается. Серсея будто заранее знала, что нужно делать: когда обхватить ладонями бледное лицо, когда взять за руку, когда усадить, когда напомнить про округлившийся живот и необходимость оставаться в Водных Садах. Джейме тем временем поднял письмо, что принцесса уронила. Да, пытаясь скрыть от Мирцеллы смерть ее фрейлины, они и подумать не могли, что она узнает об этом от Томмена. Они не проверяли те письма, что были адресованы Мирцелле. — Им нужна моя поддержка, — продолжала спорить Мирцелла, невзирая на попытки матери напоить ее чаем. — Я должна быть там! — Милая, ты не можешь там появиться в таком состоянии, — уговаривала Серсея. — Не для того Джейме и Арианна в такой секретности перевозили тебя с места на место, чтобы ты свела на нет все их попытки. — И никто все равно вас не послушает, — вставил Джейме. Они обе, мать и дочь, повернулись к нему. Лицо Мирцеллы было встревоженным, Серсеи — подозрительным. — Почему? — спросила Мирцелла. — Потому что и ты, и Роберт наделали глупостей. И меньшее, что вы можете сделать сейчас, это перестать усугублять ситуацию. — Ты говоришь прямо как дедушка! — возмутилась Мирцелла.       На этот раз это не прозвучало как комплимент. Можно ли говорить горькую правду, не сделавшись при этом врагом собственных детей? У отца плохо получалось, как и у всех родителей, видимо. Какими бы благими ни были твои намерения, благо в них видишь только ты.

***

      Каждый раз, когда он заговорил об отъезде, леди Мелларио будто бы превращалась из здоровой женщины в немощную старуху. Она падала на диван, заламывала руки, начинала плакать и обвинять его в бессердечии. Поэтому отбытие Тристана из Норвоса откладывалось раз за разом, леди Мелларио веселела, но стоило ему снова заикнуться об отъезде, как она непременно бы слегла опять. Тристан начал малодушно помышлять о побеге посреди ночи, но тут же корил себя за это. Он единственный, кто у нее остался. Неужели он тоже бросит мать, оставит ее одну? Но она ведь его оставила, тогда он был совсем малышом. У нее не было выбора, уверяла леди Мелларио. И все же она ни разу его не навестила. Разве его добрый и мягкий отец мог бы запретить жене общаться с собственными детьми? Однако разве приятно ей было бы возвращаться в Дорн, который не оправдал ее ожиданий? Если бы она могла быть с ним рядом, она бы была. Он не может уехать теперь, когда ей так одиноко.       Тристан уже выучил, что означает звон каждого из колоколов, бездумно спускался к обеду или к молитве, ложился в постель до того, как эхо умолкло бы над городом. Но это не значило, что он спокойно ел, молился и спал. Пока ноги несли его, мысли брели совсем не в ту же сторону. Он вспоминал сначала робкую и стеснительную Джой, а потом ту решимость, с какой она стала отстаивать интересы Ланнистеров. Он вспоминал маленькую принцессу Мирцеллу, которая прибыла в Дорн, чтобы исполнить свой долг, а потом с Тристаном сбежала от своего уже другого жениха. Он вспоминал слова сестры, вспоминал брата. Вспоминал, как упрашивал отца позволить ему жениться на Джой.       В Норвосе ему стало неуютно, однако Тристан мог часами ходить по заброшенному саду, невзирая на холодные ветра. Он писал дяде Оберину, потому что знал, что тот не осудит. Сам сделал достаточно ошибок и не был эталоном нравственности, чтобы укорить за это племянника. У дяди Оберина было много своих детей, но воспитал он куда больше. Они все, запутавшиеся, ходили к нему за утешением, пока он смазывал лезвия ядом, ждали всю ночь в его покоях, чтобы встретить под утро — только теперь они знали, откуда он возвращался в такой час. Но дядя Оберин никогда не прогонял их, терпеливо выслушивал все детские несчастья.       «Твоя мать — хитрая женщина. Настолько хитрая, насколько и одинокая. Она любит тебя, можешь не сомневаться, но любовь может губить ничуть не хуже, чем исцелять. Она хочет, чтобы ее сын оставался рядом, единственный, для кого это еще возможно. Но именно тебе решать — остаться или нет. Много лет назад и она стояла перед таким выбором, и она решила вернуться домой. Иногда дети учатся у своих родителей, иногда те могут лишь учить, как делать не нужно. Однако ты уже достаточно взрослый, чтобы решать сам».       Тристан перечитывал эти строки снова и снова. Однако не это письмо помогло ему принять решение. Другое тоже пришло из Дорна, та же желтая печать, но не с солнцем и копьем, а с королевским оленем.       «Дорогой Тристан, я нахожу себя в очень непростой ситуации, когда долг и чувства тянут меня в одну сторону, а обстоятельства и все прочее заставляют оставаться безучастной. У тебя есть больше свободы, и я надеюсь, что ты не откажешь помочь мне исправить то, что было сломано не без нашего с тобой участия. Я прошу тебя вернуться туда, откуда ты забрал меня. Ты Мартелл, в тебе есть ум твоего отца, хитрость твоего дяди. Мой брат, король, пытался все сделать правильно, но у него не вышло. Пустим в ход методы Мартеллов. Попытайся разузнать, что случилось, найди виновника, если возможно. Не могу диктовать тебе, как следует поступить, но по крайней мере передай мои искренние сожаления. Если бы я могла, я поехала бы туда немедленно, но обстоятельства, о которых я не могу говорить, поверь, действительно удерживают меня в Дорне».       Мирцелла приложила отдельное послание и для Роберта Аррена. У жизни же Тристана вновь появился смысл. Леди Мелларио, услышав имя принцессы, смягчилась. Она все еще была уверена, что сын ее может жениться на принцессе Семи Королевств, а Тристан не стал переубеждать мать. Он еще не знал, что произошло в Долине, но был полон решимости это выяснить, как его попросила Мирцелла.