Разговор о любви

4 день ноября 1140 года эпохи огненного Волка В Монрете они провели почти три недели: город всегда был одним из самых доходных, их спектакли любили здесь и ждали. Теперь театральные повозки повернули от побережья вглубь страны, чтобы вернуться в столицу, а после на новый круг. Карстен любил дорогу, потому и не пытался осесть нигде. Маленькая труппа в маленьком городе — скука. Скука вокруг, в людях и обыденных ритуалах, а значит и в спектаклях. Из них уйдет жизнь, и уже никому не станет интересно увидеть и прожить их. И Карстен все время двигался. Он не называл свой театр бродячим, они не бродили: они переезжали. У них было дело, дом и семья. Все как у всех, просто всегда с собой. Покинув Монрет, они ехали, как обычно весь день, на привал остановились с началом сумерек. Поставили фургоны в круг и разошлись по делам: Даниэль — премьер и первый друг Карстена отправился за водой, а сам Карстен, прихватив Альби, девятилетнего сына Даниэля, — за дровами. Альби шел рядом с ним молча, даже хмуро. Он не любил переезды, да и театр не больно жаловал, и в плохую погоду его недовольство всегда усиливалось. Альби пинал жухлые листья и высматривал хворост. Путь, выстланный хворостом, уверенно уводил мальчишку прочь от Карстена. Карстен не мешал, двигался на почтительном расстоянии. Он написал слишком много пьес и видел слишком много людей, чтобы не понимать, на кого Альби сердится больше всего, но извинял ему это. Карстен тоже был бы недоволен человеком, из-за которого пришлось бы жить в месте вроде Карефуру, но разные мечты не мешали ему любить Альби. И даже, наверное, Альби любить Карстена в другие, не столь сырые дни. Карстен отошел к поваленному дереву, он успел срубить пару веток, когда раздался крик Альби: — Карстен! Карстен бросился на голос. Альби был совсем близко, он стоял на коленях, склонившись над телом мальчишки чуть младше него. Собранный хворост валялся тут же. — Он совсем замерз! — Альби смотрел на Карстена с ужасом. Карстен быстро кивнул, сорвал с себя куртку, завернул найденного паренька, поднял его на руки. — Возьми хворост и бегом на стоянку, — велел он. — Все топливо отдай Шелли, для остальных потом соберем. Карстен все равно обогнал Альби, а мальчик в его руках так и не очнулся. Карстен опустил его на их с Шелли кровать. Жена отослала его за одеялами к остальным, а сама стала растирать мальчишку своей шалью. Они ни слова не сказали друг другу, но Карстен знал — этот мальчик теперь их сын. Тот, которого у них еще не было и, наверное, не было бы никогда, если бы не эта стоянка и сердитый Альби. Первое, что он увидел, была занавеска с бахромой. Она спадала узорными складками прямо на постель, он протянул руку и потрогал плотную ткань. Она чуть шуршала под рукой, щекотала мелкими ворсинками — словно живой зверек. Только позже он узнал, что это театральный занавес. Просто в пути он служил перегородкой в директорском фургоне. Занавес пах изумительно: чудом, древним и таинственным, гримом и мечтой. И за этим занавесом ему открылся новый мир — его мир. Но пока он не знал даже собственного имени. Постель, на которой он лежал, легко потрясывало и качало, а его самого клонило в сон, кружилась голова. Он понял, что его куда-то везут. Но эта занавеска и ее запах даже не позволили испугаться. Он попробовал подняться с постели, но не смог. Повернул голову, рядом дремала, укрытая шалью женщина. Лицо ее в обрамлении рыжих волос было прекрасно и спокойно, и его тревога совсем улеглась: он разжал кулаки и стиснутые зубы, наконец, вздохнул полной грудью и закашлялся. Женщина тут же встрепенулась. Она смотрела ласково, внимательно, глаза у нее оказались ярко-зелеными. Она улыбнулась ему и протянула руку, но он увернулся от ее прикосновения. Женщина не обиделась, не переставая улыбаться, сказала: — Привет, малыш, как хорошо, что ты очнулся! Можно, я все же потрогаю твой лоб? Ты несколько дней метался в жару. Голос у нее оказался под стать лицу: красивый, чистый — мальчик явственно расслышал в нем тревогу и напрягся. Однако, кивнул. Почувствовал на лбу ее прохладные пальцы. Женщина покачала головой. — И сейчас жар все ещё есть, а у нас нет врача… — она вздохнула, потом спросила: — Что с тобой случилось, дорогой? — Я не малыш, и не дорогой — отрезал он. Женщина понравилась ему, но все эти слова раздражали. — Хорошо, — женщина вздохнула, потом улыбнулась, — но все же, что с тобой случилось? — Я… — он запнулся. Он не знал: кто он, и это пугало. Он ничего не помнил о себе, даже имени. Но женщина смотрела так, что он не побоялся сказать ей правду: — Я не знаю, кто я. Не знаю, что случилось! Я не знаю кто вы?! — он выкрикнул это, снова попытался встать, но не вышло. И по щекам вдруг покатились слезы, их было так много, а ему трудно было даже поднять ладони к лицу или отвернуться. Женщина обняла его. Притянула к себе, стала укачивать и стирать слезы, и он неожиданно понял — никто до нее так не делал. И это тоже было страшно, но оттолкнуть ее он не смог. А она все обнимала, и гладила, и тихо-тихо шептала: — Ну что ты, ну что ты, не плачь… ты обязательно все вспомнишь, не плачь… Сынок. Он замер, услышав это. «Сынок?» — Мама? — спросил он неуверенно и действительно перестал плакать. От неожиданности, наверное. — Ты моя мама?! — Конечно, милый, я твоя мама, — уверенно сказала женщина, она улыбалась, но глаза у нее были грустные, будто она тоже собиралась заплакать, — и все будет хорошо… И он поверил. Решил, что в тот день и родился. И рядом с ним была мама. Он не знал ее имени, а она не знала — его, но это не имело никакого значения. — Я — Шелли, — сказала она, а твой отец — Карстен, сейчас управляет фургоном. А свое имя ты выберешь сам. Ты же такой самостоятельный. И он стал Ксандр Галлахер. У него были родители, фургон на колесах, лошади… И целый мир. Огромный и удивительный, он принял его так, словно ждал всю жизнь, как и мама. Это был театр.