Разговор о любви

осень 1140 год — лето 1142 эпохи огненного Волка Театром управлял отец: он писал пьесы, придумывал декорации и костюмы, ставил спектакли. Он мог, кажется, все на свете и знал тоже. Он стал тем, кто открыл Ксандру занавес. Откинул перегородку и подал руку, Ксандр, еще не до конца уверенно, пошел за ним. Ноги слушались, но голова немного кружилась. На улице отец отпустил его ладонь, и Ксандр впервые увидел стоянку: множество фургонов, костер, огромную луну и темное небо. И людей. Они были вокруг, сидели, стояли… Смотрели на отца и на него. — Мой сын — Ксандр, друзья! — объявил отец громко и улыбнулся. Как не помнил Ксандр тепла рук матери до встречи с Шелли, так не слышал ни разу, чтобы о нем говорили с такой гордостью. Люди вокруг улыбались. — Идем, — отец положил руку на плечо Ксандра, — познакомлю тебя кое с кем. К ним навстречу вышли мужчина и женщина: темноволосые и светлоглазые, но он рослый и статный, с резким, даже строгим лицом, а она — нежная и хрупкая, словно девочка. — Это Дэни и Мари, наши ведущие актеры. — Твои дядя и тетя, — улыбнулся Дэни. — А вот тот, — Дэни указал в сторону невысокого парня чуть старше Ксандра, который сидел у костра и в задумчивости смотрел на огонь, — твой непоправимо серьезный кузен — Альбер. Это он… Мари вдруг толкнула Дэни в бок, а потом взяла Ксандра за руку и положила ее к себе на живот: — А тут живет твоя кузина. У нее пока нет имени. Они понравились Ксандру сразу. Он легко представил, как там внутри Мари живет малышка, и как она тоже протягивает ладошку навстречу Ксандру. Он улыбался и слушал неспешный разговор отца с друзьями. Но нет-нет, да поглядывал на Альбера. Тот смотрел с интересом, но сам не подходил, и Ксандр решился: оставил взрослых и пошел к костру. Альбер был удивительно сдержан. Первое, что он сказал Ксандру было: — Интересно, ты что-нибудь слышал о брадобрее? — Конечно! Но почему ты спрашиваешь? Альбер рассмеялся и хлопнул Ксандра по плечу. — Потому что ты совсем зарос. Ты знаешь, как играют в прятки? С Альбером было весело. Чрезвычайно вежливый и серьезный со взрослыми, в играх он оказался ловок и сноровист, бесстрашен. Их с Ксандром дружба крепла быстро и просто. Тем более, что в труппе не было других детей их возраста, а Ксандр, ко всеобщему и своему собственному удивлению и радости Альбера, умел: и читать, и писать, и знаний имел немало, стало быть, мог учиться вместе с Альбером. У них была своя собственная одна на двоих учительница: Карстен нанял ее учить Альбера, когда тому исполнилось семь. К ней следовало обращаться просто по имени — Алиетт. И хотя мальчики ее недолюбливали, учится им все равно было интересно. Теперь Алиетт рассеивала свое внимание на двоих и поэтому Ксандру с Альбером было хорошо. Свою дочку — Адель — Алиетт даже не учила читать. Вместо этого четырехлетняя Адель ходила с громадной книжкой прямо на голове, порядком озадачивая Ксандра. Однажды, не выдержав, он спросил Альбера: — Может она думает, что так прочтет ее? — Нет, дурак, — рассмеялся Альбер. — Она учится ходить. — Ходить? — не понял Ксандр. — Она умеет ходить! — Не так, как надо на сцене, — пожал плечами Альбер, а потом улыбнулся и добавил: — Тебе тоже придется. Ксандр задумался: если для того, чтобы играть, как Даниэль, нужно делать такие странные вещи… Он, пожалуй, готов. — И ты так ходил? Альбер фыркнул: — Нет. Но я не хочу играть… Я мечтаю уйти из театра. Хочу жить на одном месте и мастерить что-нибудь. Взгляд Альбера вдруг стал печальным, Ксандр неуверенно коснулся его плеча. Альбер и правда любил мастерить: он уже и сейчас делал разные вещи для спектаклей вместе с отцом Ксандра, даже сам придумывал многие штуки и механизмы — но Ксандр никогда не представлял себе театр без Альбера. Или Альбера без театра. Альбер был его семьей. Они все: его и Альбера родители, недавно родившаяся малышка Дара, остальные актеры и актрисы, даже нелюбимая Алиетт — родственников же не выбирают — были семьей. И Ксандру казалось немыслимым оставить ее. А уж тем более, хотеть этого. — Ал… А если бы мы не переезжали? Альбер пожал плечами: — Карстену нравится переезжать, — отрезал он, подумав, добавил: — Но даже если бы мы перестали… Нет, я хочу другой жизни, мне не нравится вся эта шумиха, как люди узнают тебя и восхищаются — как будто ты всегда на виду. И я хочу свое дело, а не дело твоего отца. Хотя он хороший, конечно. Альбер улыбнулся, хотя смотрел все еще грустно. — Ты понимаешь меня? Ксандр кивнул, хотя не понимал: ему-то все это нравилось. Удивительный, пахнущий чудесами мир его отца. Не было человека лучше Карстена: он успевал так много, создавал удивительные пьесы и по вечерам читал их по ролям с остальными, играл с Ксандром, смеялся, шутил, учил драться, разговаривал — его интересовало все, что рассказывает Ксандр — не ругал за разбитые колени и порванную одежду. Альбер, не дождавшись ответа, вздохнул: — Ладно, пойдем лучше искупаемся. А потом можешь начинать ходить с книжкой. Обещаю не смеяться. Обещание Альбер сдержал. Хотя ему не пришлось сдерживаться долго, сценическая наука давалась Ксандру легко. Немного сосредоточения и старания — и все выходило. Никто не учил Ксандра играть, каждый лишь рассказывал ему, как смотреть, замечать, какие бывают у людей выражения лица, жесты, эмоции, как меняется их мимика… И Ксандр наблюдал: как актеры меняются на сцене, как играют в жизни и как просто живут. Он научился просто быть на сцене, здесь и сейчас. Так, что исчезали зрители, декорации оборачивались реальностью, а партнер рядом становился врагом или другом, магом или рыцарем — точно тем, кто должно. Ксандр жил сценой. И дело было не в овациях и криках: «Браво! Бис!». Даже не в блестящих, наполненных то слезами, то смехом глазах зрителей. И не в том, что они поверили, почувствовали. Дело было в том, во что поверил и что почувствовал он. В том, что на сцене они все вместе прожили эту историю. — Ты, видимо, создан для этого, — сказал Альбер в один из тех дней, когда Ксандр репетировал при нем, Ксандр благодарно улыбнулся. Они никогда не спорили о судьбе, которую выбрали, лишь помогали друг другу на этом пути, став настоящими братьями. 20 день июня, 1142 года эпохи огненного Волка Малышка Дара упорно шагала вперед, Ксандр нависал над ней коршуном. Дара находилась в стадии, когда через каждые пять шагов неодолимое препятствие роняло ее на землю, и Ксандр бдил, чтобы Дара все же не встречалась с твердой и неприветливой поверхностью мира. Альбер сидел в траве тут же и наблюдал за ними. Сестру он любил, но упорства друга в заботе о ней ему не хватало, он только и ждал, когда кончится репетиция, и мама заберет Дару. Или Дара устанет и усядется играть на одеяло. Ксандр в очередной раз перехватил Дару поперек живота, не давая упасть. Он подхватил ее на руки, усаживая на себя, Дара обхватила своего спасителя руками и ногами. — Сани! — объявила она. Это слово она сказала вторым или третьим к восторгу мамы и тети Шелли. И Ксандра. Дара повелительно ткнула в сторону одеяла пальцем, и Ксандр понес ее к Альберу. Оба они светились восторгом, и, хотя Альбер плохо понимал: чему именно радуется Ксандр — не его же несут — Альбер тоже разулыбался. Но вдруг лицо сестры омрачилось, она нахмурилась, Альбер обернулся в поисках того, что расстроило Дару, и увидел Адель. Он не заметил, как она подошла, но теперь Адель стояла точно за его спиной и выглядела недовольной. Адель, впрочем, почти всегда выглядела именно так, в точности как ее мать — Алиетт. Альбер недолюбливал обеих. Алиетт была просто злая, хоть взрослые почему-то и не замечали этого, а Адель… Адель была мучением, и ни большие темные глаза, ни всегда подвитые и уложенные темные локоны, ни нарядные платья не исправляли положения. С Адель невозможно было играть: она так боялась испачкаться или упасть, что чаще всего просто стояла на одном месте. Разговаривала она так, словно была на сцене и изображала там королеву. Королева была так себе, но презирала всех вокруг очень естественно. Но больше всего Альбера раздражало отношение Адель к Даре. Адель была единственным человеком в труппе, которого Дара боялась, а Альбер не любил, когда его сестра боялась. Дара, тем временем, уткнулась в плечо Ксандра и наотрез отказалась слезать с него, когда они все же устроились на одеяле. Адель фыркнула и передернула плечами. Она, конечно, уселась на одеяло и без разрешения взяла один из их бутербродов. — И что ты с ней возишься? — недовольно спросила Адель Ксандра. — Вот Альбер, — она возмутительно надменно посмотрела на Альбера, — никогда со мной так не играл! — Наверное, ему не нравятся малыши, — просто ответил Ксандр. Альбер поморщился, подался вперед, обхватил сестру, потянул ее к себе. — Мне не нравится Адель, — отрезал он. — Дара, ну-ка иди ко мне! Сестра посмотрела на Альбера обиженно, но все же отпустила Ксандра и забралась к Альберу на колени, сердито сопя. — Злая Адель напугала Дару? — спросил Альбер, и Дара, конечно, кивнула, ее сопение стало громче, грозя перейти в плач. Дара уже и сейчас прекрасно понимала, что ее слезы заставляют людей делать в точности то, что ей хочется. Жаль на Адель это действовало недостаточно. Адель снова фыркнула и вздернула нос повыше. — Подумаешь! Она тупая. — Эй! — одернул Ксандр. — Не смей так говорить о Даре! — Подумаешь! — Адель и бровью не повела, зато откусила приличный кусок от бутерброда. «Заплачь!» — мысленно приказал Альбер Даре, Адель не переносила этих криков и точно бы ушла, но Дара упрямо и влажно сопела Альберу прямо в шею. — И она — плакса! — добавила Адель, — И грязнуля! И уродина! — Адель! — возмутился Альбер, прижимая сестру поближе к себе. — Заткнись или уходи! Это моя сестра! — Оставь, Ал, — удивительно спокойно сказал Ксандр, потом перевел взгляд на Адель. — Дара и правда маленькая, и не понимает. А играть с ней уже поинтереснее, чем с тобой, Адель. Потому что она — не просто красивая кукла, которая только и думает, как бы не испачкаться. — Голос Ксандра становился все громче. — А когда она вырастет, она уж точно не станет такой глупой противной ябедой, как ты! И вообще: ты сама к нам пришла, вот и веди себя прилично или… Альбер следил, как расширяются глаза Адель. Она и не попробовала перебить Ксандра, а тот, кажется, вошел в раж. — Можешь бежать жаловаться мамочке, как раньше. Мы не боимся! Ты просто — воображала! И никто никогда не захочет с тобой дружить! Адель вспыхнула, вскочила, швырнула недоеденный бутерброд на землю, в глазах у нее стояли слезы. — Ты! Ты! Ненавижу тебя! И тебя, — Адель ткнула пальцем в Альбера. — И ее! Вы, вы, вы… Адель не договорила — бросилась бежать. Альбер задумчиво смотрел ей вслед и поглаживал Дару по спинке, она теперь совсем успокоилась и больше не сопела. — Злая Адель больше не будет обижать Дару, — сообщил Ксандр, протягивая руки к своей любимице. Дара, конечно, тут же покинула Альбера и пересела поближе к своему герою. Альбер вздохнул: — Не был бы я на твоем месте так уверен. Ксандр пожал плечами. — Ну значит, будет все время от меня получать. Никто не посмеет обижать Дару. Альбер посмотрел на сестренку: она уже позабыла о неприятностях и увлеченно играла со своей тряпичной куклой. И действительно не понимала, что обещает Ксандр. 13 день мая, 1149 года эпохи огненного Волка Дара сидела на ступеньках его фургона и в задумчивости разглаживала на коленях какие-то бумаги. — Что это у тебя, малышка? — спросил Карстен, подходя. Дара тяжело вздохнула и посмотрела на него. Даре в этом году исполнилось восемь, но Карстен уже представлял ее в главных ролях: она бы затмила и Шелли, и собственную мать. Мягкая, нежная красота Маринет сочеталась в Даре с резкостью и остротой черт Дэни, а одним взглядом Дара могла передать с десяток слов. Вот как сейчас. «О, Карстен, как же ты не понимаешь, какую важную вещь я держу в руках?!» — говорили ее глаза, но Дара лишь прижала бумаги к груди и объявила: — Ничего. Это так… Ненужные черновики. Карстен кивнул. Присел рядом с Дарой, она охотно подвинулась. — А откуда они у тебя? — спросил он ласково и приобнял Дару за плечи, девочка доверчиво прижалась головой к его плечу. — Я их… украла, — Дара вздохнула. — Ну то есть, он же их все равно выбросил, значит не очень плохо, что я их взяла? Дара запрокинула голову и посмотрела Карстену в глаза, Карстен улыбнулся. Не нужно было и гадать, кто такой «он». Для Дары театр состоял из Ксандра и всех остальных. — Не очень, — подтвердил Карстен Даре. — Может даже хорошо, ты же их бережешь. Дара кивнула со всей серьезностью. — И много их у тебя уже? — продолжил он расспросы. Дара задумалась, потом вздохнула опять: — Не все, он ругается, если видит, что я их собираю, и выгоняет. Карстен удивленно приподнял брови: это было совсем не похоже на Ксандра. А Дара продолжила свой печальный рассказ: — Сани говорит, что это все плохо, что это несовершенная форма. И запрещает теперь смотреть, как он пишет. Это потому, что я успеваю прочитать. И он это понял, — закончила она с досадой. Карстен склонил голову к плечу, прищурился рассматривая Дару. — А скажи-ка, малышка, что ты думаешь о его писанине? Дара задумалась, для верности посмотрела в листы, которые прижимала к груди. Конечно, объективности от нее ждать не приходилось, но Карстену хотелось послушать и ее. — У него не так, как у тебя, — сказала Дара, наконец. — У тебя все всегда так просто и хорошо, по-настоящему. А у Сани это… как огонь… Только очень уж запутано и заумно. Карстен улыбался. Стало быть, у него под носом будущие премьер и прима выросли в драматурга и критика, вот уж Шелли посмеется, когда он ей расскажет. Зато похоже надежды жены свести сына с Дарой должны оправдаться. — Ну что ж, — Карстен поднялся, Дара смотрела на него с интересом, — ты беги пока, малышка, а я потолкую с сыном. — Ты будешь его ругать, — мгновенно нахмурилась Дара и встала на ступеньке. — Я никуда не пойду. Для верности Дара притопнула ногой, тряхнула головой и вздернула подбородок, в точности, как ее мать в последней постановке. Карстен закашлялся, пряча смешок, лукаво посмотрел на Дару. — Вот что, Дара, давай заключим сделку: ты разрешаешь мне поговорить с Ксандром, а я делаю так, что он пишет и больше не гонит тебя? Дара размышляла недолго: предложение было слишком заманчиво, а уверенность в словах Карстена — абсолютной. Дара снова посмотрела в свои драгоценные листы, на мгновение прижалась к ним щекой и протянула их Карстену. Он благодарно кивнул ей. — Он рассердится на меня, — печально сказала Дара, спускаясь. Карстен покачал головой: — Что ты, малышка, никто не способен сердиться на тебя, а Ксандр особенно. Оставив Дару размышлять об этом, Карстен вошел в фургон. Сын писал. Напряженный, с закушенной губой и горящими глазами. 1149–1151 год эпохи огненного Волка Ксандр рано начал писать, ему не было еще десяти — создавать истории нравилось ему не меньше, чем жить в них. Но ни одна не нравилась достаточно: не та форма, не тот слог. Он рвал и комкал листы, злился. Отец и тогда пришел к нему на помощь: читал и правил, объяснял. Так вышли их первые совместные спектакли, но этого Ксандру было мало. Он понял до конца лишь через пару лет, и слова полились сами. Ксандр словно выпал из мира. Он жил внутри текста, рука едва поспевала за событиями, что творились внутри, за его чувствами. Он забывал есть, даже если мать приносила ему еду, даже когда она вкладывала яблоко ему в руку. Едва замечал Альбера, да и всех остальных — даже верную Дару, единственную, кроме отца, допущенную к таинству творения. С упорством фанатика Ксандр правил свой текст, и еще через полгода показал его отцу. Карстен читал и улыбался. Для своей первой пьесы Ксандр сам подбирал актеров. Отец не говорил с ним об этом, продолжал загадочно улыбаться. Больше он не поправлял Ксандра, как в самом начале, когда учил писать. На репетициях отец обычно что-то объяснял Даре и несмышленышу Лорьену — трехлетнему сыну Алиетт, которого держал на коленях. — Неужели тебе все нравится? — не выдержал однажды Ксандр. — И нечего добавить? Отец похлопал его по плечу: — Конечно, есть. Но тогда это будет наша пьеса, а пришло время твоей. Твое время, сынок. Ксандру нравилось его время: он дышал и бежал по жизни. И каждая роль находила своего актера, и каждое написанное им слово оживало. Это было похоже на магию. На премьере отец сидел в партере и хлопал, а Ксандр стоял на сцене среди актеров, видел их улыбки, проживал снова ту историю, что сам создал и чувствовал себя… Волшебником. Создателем этой новой сказки, этой жизни. Эмоции со сцены выплескивались в зал, и зрители замирали, жили этим единственным моментом, и отдавали себя ему. И это было много больше, чем просто играть: владеть чудом, создавая другие миры, оживлять и дарить их людям. Миллиарды бесконечных вселенных — казалось на все ему не хватит времени. Но страха у Ксандра не было, он знал, что, наконец, нашел себя. Нашел то, что нравилось ему больше всего. Теперь с него начинался театр. 17 день ноября, 1151 год эпохи огненного Волка Альбер вернулся в лагерь ближе к обеду: он окончательно договорился с мастером Граменом еще утром, но потом долго бродил по городу. Одно дело решиться, другое — сказать об этом в театре. Альбер собрал свои вещи еще вчера, пока все были на спектакле, и спрятал их среди другого реквизита, чтобы раньше времени не выдать своего ухода. Теперь нужно было лишь взять их… и попрощаться. Нет-нет, и ему приходила в голову мысль: просто исчезнуть, не проститься, не слушая упреков, не видя слез. Но потом он представлял себе любого из них, и малодушие отступало. К тому же, мастер Грамен думал бы о нем хуже, не принеси Альбер с собой хоть что-то. Лагерь дышал подготовкой к отъезду: люди сновали между фургонами, грузили вещи, проверяли лошадей. Альбер шел между ними, и, хотя обычно ничто так не раздражало его как эта суета переезда, сейчас он думал об этих людях и этом месте — можно ли назвать местом то, что все время перемещается — с тоской и нежностью. — Ал! Я тебя везде ищу! Альбер вздрогнул и обернулся на голос: к нему шел Ксандр. Стремительный, резкий, слишком худой для своего роста и слишком раздетый для ноября. Такой же, как и обычно. — Могу себе представить зачем, — привычно проворчал Альбер, а потом закусил губу. Ведь это же в последний раз. — Что у вас опять сломалось? Ксандр улыбался ему, синие глаза блестели нетерпением. Как и ожидалось, он давно полюбил всю эту кутерьму, движение, шум. Альберу стало щемяще пусто внутри. — Представь себе — ничего. Разве я не могу искать тебя для чего-то приятного? — В день отъезда? — Альбер закатил глаза. — Не смеши меня, Сандр, в этот день нет времени ни для чего, кроме неприятностей. — Вечно ты ворчишь, — отмахнулся Ксандр. — Лучше скажи: где ты пропадал? Что-то случилось? Альбер вдохнул поглубже и кивнул. Ксандр нахмурился, взгляд его стал встревоженным. — Ничего такого, Сандр… — Альбер замялся на мгновение: — Я нашел место подмастерья и ухожу сегодня. — И это ты называешь «ничего такого»?! Когда ты собирался мне сказать? Традиционно негодование Ксандра вспыхнуло, как сухое дерево, в которое попала молния, но Альбера это скорее успокоило. — Вот как раз сейчас. Я подписал соглашение сегодня утром. И ты не можешь не признать, что это честно. — Честно? Сейчас, когда я впервые… — Ксандр осекся, поняв. — Моя мечта сбылась, и пришло время и для твоей. Я понял. Прости. Альбер махнул рукой. — Я и не сердился. Сандр… Ты же знаешь, что мой дом всегда будет и твоим тоже? — А ты всегда сможешь вернуться к нашей беспутной жизни, Ал. Ну, что пойдем встретимся лицом к лицу с Мари и ее слезами? Альбер рассмеялся и с радостью схватил протянутую руку друга. 1152 — 1155 эпохи огненного Волка Отец передавал ему театр постепенно. Сначала ведущие роли, потом постановки, еще чуть позже счета и связи… Ксандр стал директором раньше, чем понял, как сильно болен отец. Все чаще отец пропускал репетиции, все меньше вникал в расчеты, все больше опирался о плечо матери. Настал и день, когда он первый раз не пришел на спектакль. И в этот день Ксандр смотрел спектакль с обычного места отца, стоя в конце зала и оглядывая одновременно и сцену, и зрителей. У него на плечах сидел Лорьен: тому впервые позволили досмотреть спектакли до конца. И он смотрел, едва дыша, Ксандр чувствовал маленькую руку, в беспокойстве сжимающую его пальцы. Лэну исполнилось четыре, но уже сейчас любому было ясно: он создан для театра. И насколько Алиетт мечтала видеть на сцене дочь, настолько же злила ее любовь малыша к театру. Никто не знал отца Лорьена, как не знал и отца Адель, но Лорьену посчастливилось родиться в труппе, и он, как и Ксандр, сразу оказался своим в большой семье. Это распаляло Алиетт лишь сильнее, но Ксандру она не отказывала, будто и не было никогда тех времен, когда она учила его грамматике и ругала за невнимательность. Когда спектакль закончился, и зрители почти разошлись, Ксандр спустил Лэна с плеч, взял за руку и повел к сцене. Лорьен замер у занавеса, тронул его рукой, прижался щекой, стараясь незаметно понюхать, словно щенок. Ксандр ласково улыбнулся: он делал так же. И его так же дурманил этот запах. Лэн попробовал немного сдвинуть портьеру, желая узнать, что сейчас происходит на сцене, и Ксандр дернул шнур, заставляя занавес снова открыться. Лорьен замер в шаге от другого мира и людей в нем. Он видел их каждый день, но сейчас словно не узнавал, стоял с распахнутыми и лучащимися глазами. — Настоящее чудо, да? — спросил Ксандр, присаживаясь рядом с малышом. Лорьен кивнул, на мгновение обнял Ксандра, а потом шагнул на сцену. Отец слабел все больше. Он умер, когда Ксандру еще не исполнилось двадцати. И Ксандр впервые увидел слезы своей матери. Ее горе стало их спутником, как и успех. Театр скорбел, но привычно катился по старым дорогам. Шелли жила памятью, Ксандр играл, писал, встречал новых покровителей. Он стал работать в два раза больше и усерднее, словно за себя и за отца. Больше не было ни его смеха, ни запаха трубочного табака, ни больших уверенных рук: но его мечта жила. Оживала. И однажды мама снова заметила ее. Пришла на репетицию, чего не делала уже несколько месяцев, а после, как раньше, придумывала и рисовала костюмы вместе с Маринетт. В столице их каждый год ждал Альбер: он женился и обзавелся своим делом. В очередную осень Маринетт и Дэниэль решили оставить театр и переехать к нему. Ксандр понял, спросил только: — А Дара? 12 день октября, 1155 год эпохи огненного Волка Мама закрыла сундук и посмотрела на Дару, Дара улыбнулась ей и покачала головой, мама тяжело вздохнула и села. Хоть Дара и могла разговаривать с мамой одними только взглядами, в этом вопросе к согласию они так и не пришли. Дара стала аккуратно складывать одеяло. Расставаться с родителями было грустно, но Дара не представляла, как можно оставить театр? Тетю Шелли, Ксандра… Они были ей семьей не меньше, чем родители и Альбер. Дара родилась в этом самом фургоне, вся ее жизнь была в нем, в их путешествиях, постановках, успехе. Она еще девочкой стала выходить на сцену, и роли ее становились все больше и все сложнее, и Дара точно знала: еще немного — и она сможет, как Адель, играть и главные роли. Как сама мама. Мама положила руку ей на плечо, Дара обернулась. Мама смотрела грустно и устало, она ласково погладила Дару по щеке. — Со мной все будет хорошо, — ответила Дара маминому взгляду. — Тетя и Сани позаботятся обо мне. Она уже говорила это, и все, кажется, смирились, но только не мама. Она и Сани убедила в том, что Дара должна теперь остаться с ними в столице. Даре пришлось даже поругаться с ним, и, поскольку Сани был удивительно глух к любым доводам, Дара опустилась до угроз уйти в другую труппу, и тогда победа осталась за ней. Сани стал ее самым рьяным союзником. — Оставь одеяло, — тихо сказала мама, — оно теплее твоего. Дара улыбнулась и покачала головой. — Мама, у меня прекрасное одеяло. И все остальное. Ты же знаешь, теперь дела идут хорошо, и… — И скоро зима! Что ты будешь делать зимой, совсем одна?! Дара посмотрела на маму осуждающе, та стушевалась. Уж, конечно, мама не могла утверждать, что тетя и Сани оставят или обидят Дару. В фургон без стука вошла тетя Шелли, покачала головой, взяла маму под руку. — Мари, ты все равно ее не переспоришь. Упрямство она унаследовала от тебя вместе с красотой и талантом. Мама фыркнула. — Вечно ты шутишь, Шелли. А ведь сама знаешь… — Знаю, — ласково перебила тетя. — У Альбера и дело, и дом, и жена, а у нас ветер в щелях. Но пусть наш дом не так крепок, Дару здесь не будут любить меньше, чем у Альбера. Так что не серди дочку и меня не обижай. Мама вздохнула, окинула их красноречивым взглядом. Наверное она, даже обосновавшись в доме Альбера, еще будет надеется, что Дара передумает. Дара решительно перетянула одеяло веревкой, переложила его на один из сундуков и принялась за подушки. Она уже так хорошо придумала, как все переставит в фургоне, устроит на свой лад, как сделает из перегородки полог, как уговорит Сани нарисовать ей на стене небо и летящих птиц. Дара любила родителей, любила и брата, но жить так, как Альбер сейчас… Так правильно, и благопристойно, и скованно. Когда тебя окружают соседи, а не твоя семья? Может, Дара и не любила всех в труппе так, как тетю, Сани или Малыша, но здесь не было чужих. И не было нужды притворяться не собой нигде, кроме сцены. Конечно, Альбера очень уважали в его квартале. Он таким молодым уже начал свое дело, стал известен. Как Ксандр по праву считался самым талантливым актером даже среди столичных трупп, так Альбер прослыл одним из лучших ювелиров в городе. Конечно, у него большой дом, но все в нем подчинялось таким странным законам и правилам… Дара так распалилась от собственных мыслей, что едва заметила, как покончила и с упаковкой матраца. Она выпрямилась и выдохнула. — Ну вот, — сказала она, — поворачиваясь к тете и маме. — Это, кажется, все. Пойду позову Сани и Марка, пусть грузят подводу. Тетя ответила ей ласковой улыбкой. Тетя больше всех понимала ее, больше всех радовалась ее выбору… Если бы только мама могла так. Дара даже до конца не могла огорчиться расставанию, так ее сердили эти бесконечные убеждения. За все свои пятнадцать лет она не слышала столько увещеваний, угроз и обещаний, сколько в эти две недели, с тех пор как родители решили остаться в столице. Дара постаралась не встречаться с мамой взглядом, и вышла на улицу. На ступеньках фургона сидел Лорьен. Он на всякий случай посмотрел на Дару с обидой, но она только рассмеялась: — Нет, Малыш, я не передумала и теперь. Какой ты недоверчивый. Она быстро поцеловала его в макушку, взяла за руку и потянула за собой. — Куда мы идем? — К Сани, пора грузить вещи. Скажи, Малыш, как это тебе удалось отбрыкаться от столицы? Я знаю, Алиетт хотела отдать тебя в школу, как всякого приличного мальчика… — Я не хочу быть приличным, — буркнул Лорьен, — я хочу быть, как Ксандр. Дара снова засмеялась, а Лорьен вдруг стал серьезным. Он даже остановился, стал ковырять носком ботинка землю. — Алиетт я просто сказал, что не пойду и все. И что все равно сбегу к вам… — он вскинул голову, взгляд у него был пронзительный, а глаза синие, совсем, как у Ксандра. — Только, знаешь… Я боюсь, что Ксандр бы меня отослал к ней… Дара присела, притянула Лорьена к себе. — Я бы ему не позволила, — пообещала она. — Или бы уехала с тобой. Лорьен хмыкнул: — Ты ни за что бы не согласилась уехать от Ксандра. — Ну знаешь! — Дара встала и сурово посмотрела на него. — Знаю, ты даже с родителями не осталось из-за него! — Мои родители прекрасно обойдутся и без меня, а ты нет. — Дара для убедительности показала Лэну язык, хоть он, конечно, был прав. Она бы всегда хотела быть с Ксандром, всю жизнь… Внезапно, Даре стало грустно: для Ксандра она была такой же маленькой, как для нее Лорьен, и, наверное, он никогда не посмотрит на нее, как на Адель или других женщин. Лорьен почувствовал ее настроение, вдруг обнял, ткнулся лбом в живот, Дара ласково погладила его по голове. — Пойдем? — она осторожно отстранила его, Лэн кивнул, и они отправились к директорскому фургону.