Разговор о любви

10 день октября 1158 года эпохи огненного Волка Дара в задумчивости шла по коридору, ведя рукой по стене. Прошло больше двух месяцев, как они заняли столичный театр, а она все никак не могла привыкнуть к новому дому и новой жизни. Было непривычно засыпать в тишине: не слыша рядом знакомых голосов, фырканья лошадей или стука колес. Теперь рядом были и родители, и Альбер, и всегда можно было купить свежего хлеба, а Дара тосковала. Она скучала по Лорьену — здесь, в столице, Алиетт не отпускала его к ним даже на чай — скучала и по остальным. Хотя они почти каждый день встречались в театре — они не жили одной семьей, как прежде. Она осталась жить с Ксандром и Шелли, как привыкла, но этот дом был так велик для троих… Не то что несколько фургонов. Дара замерла у широкого окна второго этажа: из него было видно улицу и театр, и всех, кто шел к дому. Она смотрела, как люди спешат по своим делам, как собираются у афиш театра, исчезают в дверях магазинов. Она заметила Ксандра, когда он переходил улицу: сильный ветер взметал полы его сюртука, даже сейчас, в октябре, расстегнутого. Дара прижала палец к стеклу, повела им, словно прокладывая Ксандру невидимый путь к дому. Каждое его движение было резким, словно вспарывающим воздух вокруг, казалось, прохожие расступаются перед ним, следуя движению пальца Дары. Перед тем, как подняться на крыльцо, Ксандр вскинул голову: красивое лицо напряжено, глаза прищурены… Дара знала: ей придётся поговорить с ним, только совершенно не представляла как. Сани был так добр к ней: не ругал, отпускал с репетиций, расспрашивал ласково. Как она смогла бы объяснить ему? Последние дни она играла ужасно, просто говорила текст, едва видя партнера. Ей часто удавалось обмануть всех: она просто знала, как должна выглядеть, но Сани так было не провести. Он никогда не говорил ей ничего, но его взгляд, его пальцы, внезапно замершие на ручке кресла — выдавали Даре все его недовольство. Дара ничего не могла поделать. Ей стало невыносимо выходить на сцену теперь. В ушах звенел смех Гебберта и слова его камердинера: «Сударыня, вы же всего лишь актриса, откуда такие притязания?» Она понимала: Мартин лишь передал ей слова Гебберта, и от этого едва ли было лучше. Как и от того, что Мартин предложил ей потом. Дара прижалась лбом к стеклу, вздохнула. Она вспомнила, как согласилась на первую встречу с Геббертом, каким он был, его улыбку… Сколько же было лжи во всех его словах, во всех письмах и цветах. Теперь она понимала и усмешки Адель, и то, почему Сани становился таким мрачным, когда она уходила после спектаклей… Сейчас ей бы так хотелось, чтобы кто-то запретил ей эти встречи, как запрещают девушкам из хороших семей оставаться наедине с мужчиной. Но в ее доме любить не могло быть зазорно, как и отдаваться тому, кого любишь, а остальное — пустое. И она верила Гебберту, до самого последнего момента верила, что если он любит, то не сделает ей больно. Но он не любил. Дара услышала, как хлопнула дверь, потом голос Ксандра: он разносился по прихожей — решительный, быстрый, такой знакомый. Раньше он всегда успокаивал ее, но сейчас Даре было почти больно его слышать, и она поспешила в свою комнату. Ксандр вздохнул и постучал в ее дверь. Дара не отозвалась, и он терпеливо ждал, пока она откроет. Дара замерла в проеме, глядя на него своими огромными голубыми глазами. Он вспомнил, как она сегодня ушла, даже не поздоровавшись с ним. Такая хрупкая, далекая, прекрасная. — Можно, я войду? Дара кивнула, посторонилась, пропуская его. Она будто была такой же, как прежде: спокойной и ласковой — и совершенно другой. И он бы все отдал, чтобы узнать почему она изменилась. Он был абсолютно уверен — ее обидели. Обида струилась и окружала ее вязким болотным ореолом, сочилась из пальцев и капала с кончиков волос. Обида и боль отравляли его Дару, а ему было не пробиться за этот кокон. Когда родители Дары решили оставить театр и перебраться к Альберу, ей было всего пятнадцать. Тогда она выбрала остаться с Ксандром, и он дал себе слово заботиться о ней. А сейчас понимал, что не справился. Ксандр старался не помнить и не думать, когда Дара из ласкового ребенка превратилась в девушку, которая являлась ему во снах. Нежная, тонкая, терпкая… Он не хотел так думать о ней, но это становилось все труднее и труднее. Дара не смотрела на него, как и все последние дни. Это было почти невыносимо. Он столько раз видел из окна, как она садится в экипаж к одному из поклонников, видел бесчисленные букеты в ее гримерке. Он уносил самые непристойные из ее записок, но кто-то видно смог покорить ее? А теперь оставил? — Дара, — позвал он ласково, — мы можем поговорить? Ее взгляд обжег его, но Дара послушно кивнула. — Дара, что случилось? Она зажмурилась и не ответила. Ксандр сжал руку в кулак: он должен был узнать, во что бы то ни стало узнать, и он спросил снова: — Дара, я чем-то обидел тебя? Он протянул к ней руку, но Дара отшатнулась, отчаянно замотала головой. — Нет, ты меня не обидел, — еле слышно ответила она. — Нет, Сани, как ты мог подумать? Ты всегда так добр и… — она замолчала, обхватила себя руками. — Хорошо, — Ксандр вздохнул, чувствуя раздражение от ее упрямства. — Если так, давай просто попробуем пройти пару сцен? Дара кивнула, подошла ближе. С каждой репетицией это становилось все сложнее и сложнее: смотреть на нее и не думать о ее губах, не представлять, как они откроются ему навстречу — только страх потерять ее доверие удерживал Ксандра. Он начал первым, Дара ответила идеально по тексту, повторила все свои обычные жесты, замерла глядя на него. Лицо ее выражало муку, а вовсе не нежную страсть. Ксандр сделал три глубоких вдоха, запустил пальцы в волосы, но тут же убрал руки поглубже в карманы, сдул упавшие на лицо темные пряди. Он очень старался быть мягким с ней, даже не повышать голос, но все больше хотелось встряхнуть ее и потребовать прекратить это безобразие. — Давай еще разок, — попросил он. Дара, не меняясь в лице, кивнула. Она старалась — он видел, честно снова и снова пробовала сосредоточиться и сыграть нужное, но с каждой попыткой становилось хуже. Спустя минут пятнадцать Ксандр крутанулся на месте и снова схватился за голову: — Дара, это просто невыносимо! Что, черт возьми, с тобой происходит? Ты же актриса… К его ужасу, в ее глазах вдруг заблестели слезы, Ксандр шагнул к ней: — Дара… Я… Он протянул к ней руки, желая обнять и утешить, но Дара вдруг со стоном опустилась на пол и разрыдалась. Она плакала так горько и безутешно, как плакала только в детстве. Спрятав лицо в ладони, отчаянно мотая головой и яростно шепча: — Я никогда-никогда больше не буду играть. Я не выйду на сцену… Ксандр бросился к ней, сел рядом, обнял, но Дара вздрогнула и застонала, и он, испугавшись, что ранил ее, отдернул руки. Такая маленькая, хрупкая — казалось, она рассыплется у него на глазах. Дара на мгновение подняла к нему свое заплаканное лицо и прошептала: — Пожалуйста, Сани, зачем ты так мучаешь меня? Уходи, мне просто нужно побыть одной. — Одной? О, Дара… Ты слишком долго одна. Он не нашел ничего лучше, чем как в детстве сгрести ее в охапку, усаживая себе на колени. С тревогой понимая: он упустил что-то невероятное, важное, то, что будет стоить ему Дары. Она спрятала лицо у него на груди, ее плечи сотрясались от рыданий, она обвила его шею руками, доверчиво прижалась ближе. И болезненное ощущение последних месяцев, когда его разрывало между паникой и восторгом от ее близости, вернулось. Он чувствовал ее запах, касался щекой волос, гладил ее по спине. И не было в этом ничего братского или отеческого. Едва дыша, Ксандр нежно коснулся губами ее затылка, потом виска, прошептал: — Девочка моя, хорошая моя, звезда моя. Плачь, моя хорошая, пусть так… Я с тобой, я рядом, и я всегда буду рядом с тобой. Что бы ни случилось, что бы ты ни думала, я всегда буду защищать тебя. Дара только замотала головой, всхлипывая, ответила: — Ты… ничего не понимаешь, Сани… Ты бы никогда… Если бы ты знал… — ее руки безвольно скользнули вниз. Ксандр невесело усмехнулся, крепче сжал Дару в объятьях: — Тише, тише, хорошая моя, родная моя. Он лихорадочно соображал, в чем она так себя винит, и чем больше думал, тем гаже становилось на душе. Он вспомнил, как еще недавно они читали пьесу по ролям, и он без стеснения валялся на кровати Дары, зачитывая ей страстное признание, а потом увидел ее: Дара была так близко, такая ласковая, такая особенная… И желание поцеловать ее стало таким ярким и нестерпимым, что Ксандр скатился на пол, отдаляясь от нее. Ксандр почти ненавидел себя за эти мысли о Даре, и за желание — Дара верила ему, как брату, и он не мог и не смел так пугать ее. Она ведь почти ребенок, она же… Он так боялся ее потерять, оскорбить и напугать. И теперь, кажется, другой получил то, о чем он даже мечтать себе запрещал. Ксандр взял ладонь Дары в свою, поцеловал ее с внутренней стороны, потом каждый палец, коснулся ее лица, поцеловал Дару в лоб, не удержавшись продолжил: нос, брови, щеки… На то, чтобы не коснуться ее губ уходила вся его выдержка. Дара затихла, осторожно погладила его по щеке, Ксандр подумал, что, наверное, не должен бы, но уже целовал ее волосы, спускаясь к шее… Страх, что Дара испугается и оттолкнет его мешался с восторгом от того, что он наконец делает то, что хочет. Оторваться от нее было невозможно. У Ксандра закружилась голова, и он уже не пытался скрывать свое желание. — Дара… нет никого прекраснее тебя… — выдохнул он, снова целуя ее в изгиб шеи. Дара больше не плакала, он вся словно отдалась его рукам — и это придало Ксандру уверенности. Он встал, взял Дару на руки, понес к кровати. Ему хотелось думать, что он просто уложит ее спать и, как в детстве, когда она боялась темноты — останется на всю ночь. Просто будет держать Дару за руку и, может быть, она доверит ему причину своего горя. А он расскажет, как она нужна ему… Дара обнимала его за шею, щекоча кожу дыханием, и от этого становилось все жарче и жарче. Осторожно он опустил ее на постель, потом дернул воротник рубашки, который, казалось, душил его. Пуговица не поддалась ему, и Ксандр вдруг почувствовал холодные пальцы Дары. Она медленно расстегнула первую, потом вторую… Но дышать стало лишь тяжелее. Дара села на постели, поджав под себя ноги, теперь она смотрела на него, и в ее взгляде не было ни страха, ни отвращения. Ксандр поймал ее пальцы, легко поцеловал их. Он знал — ему надо бежать, пока Дара не поняла, как низко он пал, но не мог отвести взгляда от ее лица. От ее губ. Ксандр сглотнул, зная: если он поцелует Дару, то уже не остановится. — Сани, что с тобой? — прошептала Дара, не отводя от него взгляда. Ее вопрос чуть отрезвил его. — Дара… Дара… Дара… я так испугался за тебя. Если хочешь, я не буду ни о чем спрашивать сейчас, но… давай-ка, залезай под одеяло. А я посижу с тобой. Если захочешь, я даже расскажу тебе сказку, — он постарался улыбнуться. — Я не стану засыпать, — голос Дары звучал очень серьезно, но она подвинулась и легла, давая ему место рядом с собой. Ксандр вытянулся на постели, Дара, против обыкновения, не свернулась возле него в клубок, но повернулась и посмотрела в лицо. Ему показалось, что она дрожит, Ксандр обнял ее, желая согреть. Дара положила ладони ему на плечи, вся поддалась навстречу — окончательно лишая Ксандра возможности думать о чем-то кроме нее. — Сани… Он вздохнул, растворяясь в звуке ее голоса, в ее глазах, ярких, как небо, ощущении ее кожи под пальцами, ее дрожи, передающейся ему, ее рук на плечах. Ее губы, такие красивые, совершенные, чуть приоткрытые… Он коснулся их невесомо и нежно. Твои глаза становятся еще больше — ты вся, как эти глаза, но я даже не успеваю напугаться и подумать — что же я делаю, как твои губы приоткрываются мне еще. И вот я уже целую тебя глубже, проникая языком тебе в рот. И это так хорошо, что кажется стоило всего. Ты закрываешь глаза и обнимаешь меня за шею, притягиваешь так, что я нависаю над тобой. — Дара, так хорошо? — Да… — еле слышно выдыхаешь ты и закрываешь глаза. — Дара, я никогда не обижу тебя. И не сделаю тебе больно, — я не перестаю целовать тебя, теперь уже спускаясь к ключицам и ниже. Расстегиваю несколько верхних пуговиц твоего платья и останавливаюсь. Ты дышишь часто и неровно, осторожно глажу тебя через платье, веду руками по твоим ногам — я так мечтал об этом. Ты будто замираешь, но нисколько не возражаешь. Дрожишь сильнее, и я понимаю: ты знаешь, понимаешь мое желание, ты ждешь… А значит, я подумал верно: кто-то был с тобой, и он обидел тебя, напугал, предал. И поэтому ты понимаешь и боишься… Но, кажется, хочешь быть со мной. Кажется, ты хочешь меня? — Милая моя, хорошая, родная моя… Я так хочу быть с тобой. Всегда. Не бойся… Я больше никому не позволю тебя обидеть. Снова целую тебя, моя рука лежит на твоем бедре, и я представляю твою кожу под тканью платья, провожу к внутренней стороне бедра, потом кладу ладонь чуть ниже пупка. Я растворяюсь в том, что делаю, в том, как ты отвечаешь — льнешь ко мне ближе, плотнее смыкаешь веки, так что ресницы дрожат, пытаешься спрятать лицо, уткнувшись мне в грудь. — Я хочу, чтоб тебе нравилось со мной. Вот как сейчас, так ведь нравится? Ты краснеешь, но уверенно киваешь: — Сани, с тобой мне все нравится… Очень… Целую тебя в макушку, рискую и начинаю медленно поднимать юбки, комкая ткань в ладони, расстегиваю еще пару пуговиц лифа. Чувствую тебя. Такую горячую, такую мою. Целую твою грудь, и ты от этих простых вещей уже мечешься, комкаешь простыни. Я настойчиво перекладываю твои руки к себе на плечи, ускользаю вниз, расстегивая последние пуговицы лифа, оставляю руки на твоей груди, оказываюсь внизу и целую тебя там, ты снова вздрагиваешь и пытаешься остановить меня. Никогда бы не подумал, что ты так строптива. Смотрю на тебя: — Не мешай, я так хочу, тебе понравится. Ты закрываешь лицо руками и шепчешь: — Сани, так никто не делает, это неприлично. Я удерживаю смех. — Я так делаю. И я люблю тебя — значит все прилично, правда, дорогая? — Любишь? — удивленно переспрашиваешь ты и убираешь руки от лица. Смотришь так, что я уже не пойму смеяться мне или пугаться, и выбираю третье: ласкаю и целую тебя так, что ты стонешь и выгибаешься, кладу твои ладони себе на затылок. Я так люблю тебя, и все во мне рвется к тебе, слушая твои тихие стоны, глядя в твое лицо, я возбуждаюсь так, как не было даже в четырнадцать. Но не рискую войти в тебя даже пальцами, только ласкаю, и ты кончаешь со мной, выгибаешься, замираешь… Я поднимаюсь к тебе, оставляя внизу руку и целую теперь от пупка дорожкой вверх к каждому соску и еще выше. Ты крепко обнимаешь меня, и я обнимаю в ответ. — Вот так, моя хорошая, вот так… От смущения и удовольствия ты краснеешь, снова прячешь лицо у меня на груди. Потом решаешь поднять взгляд. В твоих глазах и испуг, и страсть, и… Все то, что нужно было сыграть, только теперь это настоящее и только мое. Ты медленно выдыхаешь: — Сани, я люблю тебя… Я улыбаюсь, а сердце бьется как сумасшедшее: — Знаю, этого счастья никогда не случилось бы, если бы ты меня не любила, — ты утыкаешься мне в плечо. — Но ты повторяй так почаще, мне нравится. Теперь ты тихо смеешься, и это наполняет восторгом. Снова целую тебя в шею, прижимаю к себе, ты вдруг замираешь и произносишь почти испуганно: — Сани, ты… ты теперь… Ты неуверенно тянешь руку к моим брюкам, и я едва удерживаю стон. Успеваю поймать твою ладонь и качаю головой. — Не сейчас, любимая… — Почему? Ты не хочешь? Это из-за того… Ты замолкаешь, и кажется, снова собираешься плакать. Я беру твое лицо в ладони: — Господи, Дара, не говори ерунды. — Так трудно не злиться сейчас, не кричать. Как ты можешь думать обо мне, как об этом чудовище? Как можешь так сомневаться в себе, если мерзавец так оскорбил тебя. — Я хочу засыпать и просыпаться рядом с тобой — всегда. Ты снишься мне… И нет никого желаннее тебя. Я хочу быть с тобой. И конечно, я хочу, но… с тобой так не нельзя. Ты слишком маленькая, и я… — Сани, ты не понимаешь, ты не должен так. Ты не должен сдерживаться, тебе не нужно так осторожно, ты просто не знаешь… Мне кажется, я не переживу, если ты все-таки скажешь это. Я хочу, чтоб ты думала только обо мне сейчас и, по возможности, всегда. Злость подступает снова, почти душит, но так важно не испугать тебя. — Дара, тише… Пожалуйста, я знаю. Я понял. Есть человек, который обидел и обманул тебя, но это ничего не меняет… Ты моя, моя любимая. Ты смотришь, не моргая. Глаза такие большие: в них недоверие, и вина, и страх, что я уйду… Как же это он смог отказаться от тебя? Как же я смог не заметить и допустить? Гнев отпускает — ты важнее любой справедливости, мести — ты важнее всего на свете. — Я люблю тебя, Дара. И это моя вина… Я не понял, когда… Не пришел на помощь, не забрал тебя у всех раньше. Тебе хорошо со мной? — Да, очень, — ты краснеешь и улыбаешься, обхватываешь за шею, прижимаешься всем телом — меня снова заполняет восторгом. Мне кажется, я почти искрюсь. — И мне хорошо с тобой, родная. — Но так не может быть, — ты отстраняешься, смотришь серьезно и недоверчиво, и теперь мне становится почти смешно. — Может, еще как может. Я… покажу тебе… Мне бы усыпить тебя, но возбуждение и не думает спадать. Я лежу так, что чувствую тебя членом через брюки… и хочу большего, а ты не отпускаешь… Я дергаю рубашку, пуговицы осыпаются — теперь я чувствую кожей твою грудь. Придерживаю тебя и, не разрывая объятий, переворачиваюсь на спину, усаживая тебя сверху. Касаюсь твоей груди, ты выгибаешься навстречу моим рукам — ты выглядишь так бесподобно, что я делаю толчок… Ты понимаешь и отзываешься. Нас разделяет ткань моих брюк, но с тобой мне и этого достаточно. Помогаю тебе держать ритм, придерживая за бедра, немного путаясь в юбках. Шепчу тебе, как ты прекрасна и как теперь все будет хорошо. А у тебя остаются силы только еле слышно стонать и целовать меня, то в шею, то в грудь, мелкими, невинными поцелуями, и это заводит еще сильнее. Я ласкаю тебя рукой, продолжая двигаться. Ты вскрикиваешь, кончая, а я почти рычу и отпускаю себя. Кончаю стремительно и сильно: и брюки, и платье, скорее всего, теперь придется выбросить, — но я еще никогда не чувствовал себя таким счастливым. — Сани, ты? — ты смотришь на меня так удивленно, что я уже не могу удержаться и все же смеюсь. — Я, — подтверждаю я, — я же обещал, что покажу. Это правда все ты — ты так действуешь на меня… любимая. Это я говорю уже серьезно, и ты киваешь мне. Устраиваешь голову у меня на груди, но как ни заманчиво заснуть с тобой так, я снова переворачиваю тебя и стягиваю платье. — Подожди немного, малышка, — я снимаю рубашку, чего обычно не делал, снять брюки я не решаюсь, чтобы не напугать тебя. Ты, наконец, сворачиваешься рядом, положив голову мне на плечо… Я глажу тебя по волосам, накручиваю на палец твой локон, выбившийся из косы, вдыхаю тебя. Ты засыпаешь, обнимая меня, а мне хочется так много… Мне снова хочется тебя, хочется оказаться в тебе совсем, хочется рассказать всему миру, что я люблю. Хочется кричать о том, как я счастлив, но ты лежишь рядом и дышишь, и это так тепло, что страшно шевельнуться и потревожить тебя. И я все же рассказываю тебе сказку о глупом рыцаре, который однажды оглянулся вокруг и понял, что любит принцессу, которую давно привык считать младшей сестрой. И как ему было трудно со своими недостойными мыслями, и как он не выдержал и просто поцеловал свою принцессу. И жили они долго и счастливо. Ты улыбаешься во сне. Я представляю, как ты проснешься, улыбнешься мне, и можно будет снова целовать тебя, и так всю жизнь. Это и есть счастье… Я держу тебя в руках, стараясь не думать ни о театре, ни о мерзавце, что обидел тебя, я обязательно найду его и убью… Хотя последнее, чего мне хочется — оставить тебя хоть на секунду. Я смотрю на тебя, дышу тобой, и постепенно все мысли оставляют меня — остаешься только ты, и тогда я утыкаюсь носом в твои волосы и тоже засыпаю.