Разговор о любви

19 день апреля, 1163 года эпохи Огненного Волка До спектакля оставалось немного, и на сцене кипела работа. Тут и там появлялся Ксандр: стремительный, легкий, решительный. Лорьен смотрел на него с восхищением: ему так хотелось походить на него. Он легко мог скопировать повадки Ксандра и даже делал это, но хотелось другого, хотелось по-настоящему походить, как сын походит на отца… Мать сказала Лэну сегодня. Ксандр подарил ему спектакль на четырнадцатилетие, а мать на премьеру эту новость. То, что так долго терзало догадками, сегодня обрело плоть. Ксандр был отцом Лэна. Но то ли не знал этого, то ли не хотел признавать. На эти вопросы мать отвечать не стала, а спрашивать у Ксандра прямо Лэн не решался. С тех пор, как труппа обосновалась в столице, их отношения становились только хуже. Но перед премьерой, перед первой большой, главной ролью Лэна — все стало лучше. Ксандр не то, чтобы хвалил его, но не ругал, а одобрительно молчал. Это все равно было больно, но Лэн терпел, лишь бы не испортить этого молчаливого принятия. Пару дней назад, после репетиции, Ксандр остановил Лэна и сказал: — Это будет очень трудно, Лэн, ты почти не сможешь уйти со сцены. Лэн сглотнул, облизал губы, замирая, но ответил дерзко: — Ничего трудного, я бы мог на ней жить… Вопреки ожиданиям, Ксандр не осек его, лишь усмехнулся: — Что ж, надеюсь, твоя самоуверенность оправдается. Я тоже верю, что ты справишься. Хотя твоя страсть к сцене порой граничит с безумием. — Как и твоя, — парировал Лэн. Он никогда не мог понять: обижаться на слова Ксандра или радоваться им, как никогда не знал на какие его реплики Ксандр рассердится, а на какие весело рассмеется. На помощь им, как обычно, пришла Дара. — Малыш прав, — заявила она, подходя к ним, положила ладонь на руку Ксандра, а второй погладила Лорьена по голове. Лэн прильнул к ее руке раньше, чем вспомнил, что этого делать нельзя. Ксандр вздохнул, забыл о нем, повернулся к жене. — Ну раз в него веришь ты, любимая, — мы обречены на успех. Так, Малыш? — Ксандр вдруг обернулся к нему, и вопрос прозвучал серьезно, несмотря на шалую улыбку. И Лэн кивнул, позабыв, что запретил им так его называть… Это было совсем как раньше, когда они еще ездили по стране, и он был их Малышом, которого носят на шее и показывают спектакли, которому разрешают засыпать в фургоне Дары, пока Ксандр играет на гитаре, которого просто любят… Когда Ксандр и Дара верили в него — это было больше, чем можно желать. Они верили в его успех. Несмотря ни на какие трудности. Даже на то, что они с Манфредом еще не полностью успели сыграться. При мысли о Манфреде Лэн снова глянул на сцену — новенький хвостом ходил за Ксандром. Впитывал. Сначала Манфред поверг Лорьена в уныние и больную тревогу. Манс появился в театре, как снег на голову, все в нем кричало о высоком происхождении, сколько не рассказывай, что он просто недоучившийся лекарь, в такие сказки могла поверить одна Дара. И как Манфред ни старался: каждое движение и каждое слово выдавало подлинный аристократизм. Манфред не играл — он был таким. Настоящим принцем. И прирожденным актером: Манс схватывал на лету все, чему его учили и Ксандр, и Лорьен. А Лорьен даже не знал к чему придраться! Манфред обладал этой отвратительной особенностью, которую Лэн мог простить только Даре: он нравился всем. Талантливый, красивый, умный — за пару месяцев Манфред стал незаменим. Он вник даже в финансовые дела театра, и, к вящей радости Ксандра, взял на себя ведение счетов. Ксандр доверял Манфреду, много его хвалил, брал его с собой по делам. И мало того — Манс был еще и лекарем. Казалось, не существует вещей, которые Манс не знает или которые могут у него не получиться. Манс состоял из спокойствия, уверенности и тонкой логики, не подвластной Лэну вовсе. Лорьен хотел бы думать о Мансе плохо, но ему не подходило ни одно обидное прозвище. Утешало только, что внешне — Манфред был полная противоположность Лорьену. Значит, они — не соперники. Но как Лэн себя ни уговаривал, рядом с Манфредом чувства его зашкаливали. Хлестали через край, переполняли… На сцене это только помогало — Лэн размещал их там гораздо лучше, чем в реальности. В реальности все выглядело вовсе не так просто и гладко… Лэн ревновал и завидовал, и это заставляло зло шутить, огрызаться, кусать губы, отстраненно отворачиваться. Манс же в общении с Лэном был безупречен. Никакое поведение Лорьена, казалось, не задевало его, во всяком случае, он всегда оставался отзывчив, заботлив и обязателен, если это требовалось, жесток и правдив, когда Лэн нарывался. И холоден. А Лэн ненавидел отсутствие реакции на себя гораздо больше любого гнева или раздражения. Его нельзя было не замечать. И Манфред раздражал Лорьена все время… Ровно до тех пор, как они не выходили на сцену. Играть с Мансом было невероятно — он, как и Дара — откликался на все: на полслова и пол-жеста, легко импровизировал в ответ. И каждая репетиция становилась необыкновенной. Тем более, что Ксандр ценил импровизации. А Манфред не скупился на похвалу для Лорьена, и чувства Лэна цвели навстречу. Само наличие Манфреда рядом побуждало его собираться и стараться быть лучше. Лэну хотелось бы стать его другом… Ксандр хлопнул в ладоши, собирая всех на последний прогон. Лэн не шелохнулся на своем месте, только посмотрел на… отца. Лэн ждал намека, ждал… — Тебе нужно особое приглашение? — спросил Ксандр, поймав взгляд Лэна. — Вроде того, — огрызнулся Лорьен. Ксандр упер руки в бока, выдавая раздражение, Лэн в ответ скрестил руки и ноги. Он был готов упираться до конца, до признания, но вдруг вмешалась Хейлика. Она выплыла из боковой двери, окинула их недовольным взглядом и воскликнула: — О, Господи, их величества, короли драмы, опять не могут договориться! А ну-ка я позову госпожу Шелли, и она вам обоим… — Хэл! — Ксандр предупреждающе поднял ладонь, не отводя от Лэна взгляда. — Лорьен, прошу тебя. Это прозвучало тихо, но зловеще, и Лэн тоже сдался и двинулся к сцене. Несмотря на все предыдущие успехи, теперь Ксанду внезапно ничего не нравилось. Кроме Манса. Лэн с трудом удерживал подступающие слезы, лишь зло ухмылялся и сжимал кулаки. Ксандр не выдержал первым — объявил перерыв. Дара торопливо вышла за ним, не взглянув на Лорьена. Постепенно разошлись и остальные — Лэн остался один. Он злился: на Ксандра, что тот отнял у него возможного друга, и на Манса за то, что тот отбирал внимание отца. Лэн пнул стул, тот покорно завалился на бок, Лэн зажмурился, дернул себя за волосы, и вдруг услышал спокойный, ровный голос Манфреда: — Сегодня Ксандр прав — ты не играешь. Лэн почувствовал, как щеки опалило жаром, он не смел повернуться, не находил слов для ответа. Манс подошел сам, встал напротив, коснулся руки Лорьена. — Лэн, — позвал Манс, — очнись, пожалуйста. Просто перестань. Ты же знаешь лучше меня, лучше всех в театре, как это — оставить реальность и оказаться в роли. Ты умеешь это. Так сделай. Лорьен медленно поднял голову, посмотрел в глаза Манса. Они казались почти ровесниками, хоть Манс был старше Лорьена на шесть лет, но сейчас все эти шесть лет смотрели на Лэна с теплом и пониманием. Будто Манс знал почему… Или просто сочувствовал. Манс улыбнулся, чуть сжал плечо Лэна и тоже вышел со сцены. Лэн смотрел ему в спину: всегда прямую, а шаг всегда легкий, не тот, что у Ксандра, резкий, словно осенний ветер, но такой изящный, будто Манс летит или танцует. Лэн прикрыл глаза и вздохнул, и вдруг понял. От слов Манса внутри у Лэна словно сработал переключатель. Он забыл, кто он и как его зовут. Исчез он сам, мать, театр, вся его жизнь: надежды, обиды, ожидания. Был только новый мир и Лэн в нем. Больше ничьи слова не имели значения. Ни улыбка Дары, ни лицо Ксандра, меняющееся на глазах, ни то, как Ксандр ласково коснулся его плеча перед началом спектакля. Теперь Лэн играл. Занавес открылся, в памяти высверкнуло, как Ксандр дернул за шнурок тогда давно, в его четыре… И исчезло. Лорьен жил и чувствовал: на сцене нужно просто быть в здесь и сейчас… И если исчезнет сцена, а декорации обернутся реальностью, если пропадут зрители, а партнер окажется рядом таким же живым и чувствующим — частью нового мира — значит все получилось. И все, кто вокруг, больше не просто зрители, но тоже его герои, хоть и неважные для повествования. Но без них — без просто людей — мира нет. За два часа происходит миллион событий, каждое из них бьется под кожей и проливается наружу, отражается на лице. Каждое чувство яркое и всепоглощающее — тень надежды, напряжение ожидания, жгучая ревность, животная ярость, уязвленная гордость, абсолютная боль, ослепительная радость, заполняющая все любовь, удивительное тепло настоящей близости. И ты отмираешь внезапно, стоя под нарастающим грохотом аплодисментов, ослепленный яркими лампами, сжимающий руку партнерши. Это похоже на то, как ведет от вина, как кружится голова от крепкого табака, только в десять, в сто раз сильнее и ярче. Дара на поклоне сжала его руку, Лэн повернул голову, встречая ее улыбку и теплый взгляд. — Получилось! — шепнула Дара и кивнула ему на партер. Зрители встали на своих местах, хлопали и кричали, стекались к ним. Скоро Лэну перестало хватать рук для цветов, он бережно положил их на сцену, и тут увидел Ксандра. Отец шел к нему от своего обычного директорского места в конце зала, и никто не осмелился заступить ему путь. Лицо Ксандра было полно гордости, он шел медленно, тоже хлопая Лорьену — такой живой, такой яркий… Лэн едва верил себе. Ксандр протянул ему одну белую лилию, сказал с усмешкой: — Поздравляю. Это тебе. Я бы не стал тратиться, но беспокоился, что никто не подарит тебе цветов, — он перевел взгляд на ноги Лэна, утопающие в цветах, и закончил: — Рад, что ошибся. Лэн фыркнул, принимая шутку, а Ксандр чуть сжал его руку. — Ты молодец, Малыш. Но признаться, я другого и не ожидал. Лэн застыл, счастье переполняло его, а Ксандр все ему улыбался.