Разговор о любви

Апрель — май, 1163 года эпохи Огненного Волка Премьера отгремела. О Лэне заговорили, его успех сравнили с успехом Ксандра. Это было потрясающе и ново. Сцена пьянила и поднимала в небо. От грома аплодисментов звенело в ушах… От глаз повсюду, от тянущихся к нему рук шатало. Но, чем больше восхищались зрители, тем строже становился Ксандр. Он постоянно сердился, поучал, придирался и воспитывал, но уже отдал распоряжение перешить под Лэна пару своих костюмов… Лорьен не знал, что и думать. Он запутывался, не понимая, что Ксандр знает, а что — нет. Нравится ли ему, что Лэн делает? Нравится ли ему он сам? Ответ на второй вопрос становился все очевиднее и все печальнее. Но Лэн не оставлял надежды. В помощь ему всегда был ласковый взгляд Дары и одобрительный — Манфреда. Тот, казалось, всегда восхищался тем, как Лорьен играл. Как и зрители… После четвертого спектакля Лэн, переступив через букеты, сел на край сцены, точно понимая, что будет. Море людей с ликующими криками обступило его, словно поднимая и унося в себя. Их прикосновения, взгляды, улыбки, похвалы и восторги — сводили с ума, но Лэну нравилось. И даже режущий взгляд Ксандра не помешал ему, только раззадорил. Лэн стал повторять этот фокус. Ксандр становился все злее: корил Дару в мягкосердечии, Манфреда в лояльности, а Лэна в эгоизме и непочтительности. Теперь Лэн мог договориться с Ксандром только на сцене, и вне ее начал его избегать. Как и мать. Ее непоследовательность раздражала: мать, всегда сухая и строгая с Адель, искренне радовалась успеху сестры и одобрительно кивала, когда та уходила с очередным кавалером. С Лорьеном Алиетт вела себя в точности до наоборот, казалось, теперь она его ненавидела, хоть все так же мечтала запереть в проклятом мрачном доме, обитом черным и бордовым бархатом. Даже встречала после спектаклей. Теперь в гримерке Лорьена всегда пахло цветами и надушенными записками. Резко и сладко. Даже вино, которое ему иногда присылали вместо цветов, так не пьянило, как этот запах. Скидывая с себя потный костюм, Лэн увлеченно и жадно читал чужие записки: обожание, восторг… Лэн представлял себе, как могут выглядеть эти женщины… и даже мужчины. Иногда ему становилось смешно, иногда он угадывал за восхищением еще и желание, и звон дорогих бокалов, богато расшитые корсажи или летучие платья, кабаки и даже рестораны, галереи и свободу. Запах и вкус безграничной свободы и ночных огней. Премьерный успех открывал Лэну кучу новых возможностей: его гонорар многократно возрос, он, как и раньше, отдавал матери половину — но денег оставалось столько, что Лэн понятия не имел, куда их можно потратить! Даже магазинов нужных не знал. Очередная записка однажды особенно взбудоражила его: подпись — графиня Аман, Ксандр представил его ей сегодня, и предложение… Заманчивое. Лэн подумал о матери, ожидающей его в экипаже, снова глянул на записку, потом в окно на легкую карету графини: тот же герб, что на конверте. И решился. Больше никто не помешает его свободе. Никто не сможет распоряжаться им.

***

Графиня даже молода и красива. Я сажусь рядом, а она улыбается мне, чуть приоткрывая рот и грудь ее в глубоком вырезе поднимается. Я отвечаю на улыбку, представляю лицо матери сейчас и смеюсь. Не побежит же маман за каретой графини? Графиня гладит меня по щеке — она первая, но не последняя. И удивительно похожа на мать, хоть я и не знаю этого. Графиня проводит пальцем по моим губам и дергает шнуровку на рубашке, ведет рукой вниз. Я пропадаю. В ощущениях тела, они становятся такими сильными, что легко сметают все мысли, все сомнения и здравый смысл, который и так не был мне свойственен. А она вкладывает мне в руку фляжку. От нее пахнет резко, но мне все равно — я делаю уверенный большой глоток. Внутри все обжигает, глаза, кажется, вылезают из орбит. Графиня слизывает сладкую и горячую каплю с угла моих губ и шепчет в ухо. — Меня зовут Изабелла. Я покажу тебе то, чего ты никогда не видел. Что ты хочешь… Лорьен? Она пробует на вкус мое имя так же, как алкоголь, также как будет потом пробовать меня всего. Я читаю верный ответ в ее глазах и не хочу ее разочаровывать, уверенно отвечаю: — Вас. Потом я забываю о том, что хотел бы найти магазин одежды и вообще обо всем. Это ярко обжигающе и безумно, пьяно и дымно. В магазин, точнее к портному, Изабелла отвозит меня сама, даже без просьбы. И во второй раз, и в третий тоже. Знакомит со своими друзьями, знатными и сверкающими. Часть из них смотрит на меня так же… жадно. Теперь я уже замечаю это. Но трахаться все равно классно. Я плохо помню вечер, и что именно делал, но в какой-то момент я чувствую удар под дых — прямо от взгляда. Пристальный, обожающий, безумный и кажется… влюбленный? Так, как этот мужчина, на меня еще не смотрели. И это внезапно нужно мне. Я подхожу к нему сам, назло уже не только матери и Ксандру, но и Изабелле. Изабелла приподнимает брови и показывает мне рукой на место рядом с ней. Ну еще бы, но она тоже не может меня остановить. Мужчина отшатывается, а потом подходит вплотную. Он представляется — Дамьен Десомбре. Я присвистываю — так вот он какой: самый преданный поклонник Адель — и улыбаюсь. Дамьен поражает меня снова, он спрашивает, почти умоляет: — Позволь мне увезти тебя отсюда, пожалуйста. Ты не пожалеешь… Я пробую границы на прочность снова и снова. Отвечаю Дамьену — «да». Изабелла закатывает глаза. Дамьен очень нежен и трепетен… Осторожен. Мне и правда нравится. Первый раз. Дальше Дамьен все чаще сходит с ума: сначала он просит о странной жестокости к себе, потом срывается и достается уже мне. Дамьен всегда извиняется и все так же боготворит меня взглядом. Вот только, прося прощение, он произносит совсем другое имя. Оно раскатывается в мозгу: «Адель.» Рядом с ним страшно, и даже необычные сигареты со сладким запахом не позволяют расслабиться. Изабелла ревнует, но мирится с тем, что я встречаюсь с разными людьми. И трахаюсь тоже. Их много. Иногда их выбираю я. Если они достаточно юны, но недостаточно смелы и уверены в себе. Хотя к концу нашей встречи и они знают чего хотят. Но чаще выбирают меня, и я даже не знаю, как отказаться. К актерам относятся поразительно несерьезно — это знание приходит ко мне быстро, оно не расстраивает сильно, но думать об этом мне не нравится. Пару раз я просыпаю репетицию и один не прихожу специально, потому что тошнит. И хотя Дара опаздывает почти всегда, и все иногда пропускают прогоны, только на меня Ксандр орет так, словно я завалил спектакль. А ведь на спектаклях я выкладываюсь по полной, честное слово — ни разу не схалтурил, не сфальшивил. Мне самому это ничуть не менее важно, чем Ксандру. Мать следует за мной тенью, фанатично посещает теперь все спектакли, стережет… и ничего не остается, как все время прятаться в чужих каретах и особняках. От ее паранойи и несправедливого гнева Ксандра. Только Манфрэд со строгим, но восхищенно-одобрительным взглядом и Дара, с нежными и теплыми ласковыми руками, подтверждают мою правоту, замечают по-настоящему мою игру, и кажутся непреклонными в своей милости ко мне. Пока еще…

***

27 день мая 1163 года эпохи Огненного Волка Мать застала его за переодеванием. Она беззастенчиво вошла в комнату Лорьена, захлопнула дверь и откинулась на нее. — Лэн, нам надо поговорить. Под ее взглядом Лорьену стало холодно, он резким движением запахнул рубашку на груди. — О чем? — теперь он стал одеваться торопливо, не особенно выбирая одежду, просто желая спрятать себя от чужого взгляда. — О театре… Вся эта жизнь дурно на тебя влияет. Прав был Альбер, когда ушел. Ты должен оставить театр, ты все еще можешь получить образование… Лорьен на мгновение замер: на спине проступил холодный пот, он шагнул к матери, чувствуя, как подступает бешенство, ее голос вдруг упал до шепота: — Я больше не пущу тебя на сцену. Лэн засмеялся. Зло и, наверное, страшно. Они с матерью уже сравнялись ростом, и Лэн без усилия отодвинул ее с пути, дернул дверь и понял: мать успела запереть ее. Лэн потянулся к ключу, но Алиетт оказалась проворнее и схватилась за кольцо ключа. — Нет! — она мгновенно перешла на крик: — Я не пущу тебя на гастроли! И даже Ксандр не сможет мне помешать, не надейся! Ты несовершеннолетний! Еще два года, Лорьен. Ты остаешься летом дома, как и все последние годы. Ты должен быть здесь и слушаться меня! Лэн отшатнулся, прижал ладони к ушам, в следующую секунду бросился на дверь — плечо отдалось болью. Тогда Лэн схватил руку матери, попытался разжать ее пальцы. — Прекрати! — она взвизгнула, — ты сломаешь мне руку! Ее лицо было так близко к его, что Лэн вздрогнул, когда мать облизнула губы… Это было так похоже на Изабеллу, так ярко, четко — больно. Он смотрел в темные глаза матери — страшные. Страшнее, любых других. — Я все равно уйду! — крикнул он, отпуская ее руку, и кинулся к окну. Он думал быстро, а может не думал вовсе: второй этаж, примерно, как спрыгнуть с балкона на сцене. Лорьен толкнул створку окна, она легко отлетела, хлопнула о наружную стену. Приземлился он не лучшим образом — на колени. Теперь их саднило, а грудь разрывало воздухом. Мать что-то кричала ему, высунувшись в окно — Лэн не слушал, даже не обернулся. Он со всех ног бежал в театр.

***

Хэл шла по коридору, когда Лорьен, тяжело дыша, ввалился с улицы. Он захлопнул дверь, потом сполз по ней на пол. Вид его Хэл не понравился: одна штанина треснула на колене, лицо испуганное, будто за ним гнались. — Ты с кем-то подрался? — Хэл подошла и присела возле Лорьена, тот помотал головой. И хотя разговаривать между ним принято не было, тихо добавил: — С матерью поругался. Она запрещает мне ехать на гастроли. Хэл недоверчиво посмотрела на Лорьена: он явно был совершенно разбит этим заявлением и совершенно серьезен. Хэл кашлянула, пряча неуместный сейчас смешок, и спросила: — А Ксандру кто запретит тебя увезти? Лэн вопреки ожиданиями не взбодрился, осознав абсурдность подобной идеи, но посмотрел так, что Хэл решила уточнить: — Твоя мать может что-то запретить Ксандру? Кто она? Королева? Теперь смешно стало уже Лорьену, во всяком случае он засмеялся. Хэл знала этот смех: так смеялась ее мать, когда Хэл была девчонкой и просилась погулять или сходить в гости к одной из своих неподходящих подружек. Этот смех не предвещал ничего хорошего, и в случае Лорьена закончился тяжелым кашлем и проступившими слезами. — Ты не понимаешь, — прошептал он. — Она же ему жизни не даст… Изъест и его, и даже к Даре прицепится! А я… я не могу с ней оставаться! Хэл кивнула, потом резко встала и протянула Лорьену руку, тот, конечно, уставился на ее ладонь, как на диковинного зверя. — Еще как понимаю, — Хэл требовательно сжала и разжала руку, приглашая Лорьена подняться. — И все что тебе нужно: сделать так, чтобы она сама тебя выгнала. Теперь Лорьен уставился на Хэл. — Ты о чем? — спросил он. — Брось, — Хэл уже вела Лэна к гримеркам. — У таких, как она, всегда есть что-нибудь, что покроет позором семью, их, тебя. Что-то, с чем смириться никак нельзя. И единственным выходом будет от тебя отречься. Сделай! Или… сыграй — ты же актер! Хэл улыбнулась ему, Лэн все еще выглядел потерянным. — Ты так и сделала? Хэл пожала плечами: — Ну ради меня тогда Ксандр точно не стал бы бороться с кем-то вроде моей матери. Хотя и она не была королевой… Думаю, господин директор только делал вид, что опасается ее, а на деле проверял меня. Подлец, — без всякого раздражения заключила Хэл и снова посмотрела на Лорьена: — Но, если она сама взбесится — будет удобнее. Хотя Ксандр за тебя… — Нет… — Лорьен печально помахал темной челкой. — Да, — отрезала Хэл, — но не хочешь — не проверяй. Они уже стояли перед дверью в гримерку Лорьена, и Хэл легонько подтолкнула Лэна к ней. — Не раскисай. Еще работать сегодня. Хэл еще немного посмотрела как Лорьен плетется к зеркалу, вздохнула. Мальчишка запутал бы, конечно, любого: он казался то маменькиным сынком, то самоуверенным засранцем, то вот такой вот печальной размазней. И все же было в нем что-то… Сила и красота, и талант, и воля… Иногда Лорьен до того напоминал Хэл Ксандра, что в голову лезли мысли об их родстве. Но будь это так, Ксандр бы открыто признавал его. Да и их разница в возрасте была недостаточной… Или достаточной? А если не отец и сын, а братья? Никто же не знал ни отца Лорьена, ни родного отца Ксандра… Хэл тряхнула волосами, отгоняя лишнее: все это было слишком сложно, а спектакль никто не отменил бы из-за того, что у нее разболелась голова, и Хэл отправилась в свою гримерку.

***

Лэн смотрел на часы, избегая своего отражения. Ксандр бы, наверное, порадовался, что он пришел настолько заранее. Хотелось напиться, вот прямо сейчас, немедленно, но Хэл была права: еще работать… Ее другие слова тоже крутились у Лэна в голове: «отречется», «взбесится». Хэл явно повезло больше, ей понадобилось немного, чтобы достичь предела гнева матери, но Алиетт ничего не брало. Что бы Лорьен ни делал — она лишь вцеплялась сильнее, будто настоящий Цербер: слюна течет изо рта, клыки рвут одежду. Мысли не отпускали, как и страх, но Лэн действовал привычно: костюм, грим — это оказалось просто, даже незаметно. Но дальше… «Я не смогу остаться с ней». Внезапно осветительные фонари ослепили его, от их жара выступили слезы. Лэн не потерял ни одного слова из роли, но так и не почувствовал ничего, кроме безысходности и липкого страха. Страх расползался по телу, сковывая. «Я окружен». Лэн двигался, говорил в точности так, как нужно, и знал — не то. Страх превратился в слизь, и Лэн почти чувствовал, как она стекает по его телу. По-прежнему липкая и вязкая, скользкая — она мешала двигаться, говорить, дышать… Хотелось смыть с себя эту гадость, вырваться, но слизь разливалась лишь сильнее. Лэн не мог сосредоточиться, войти, наконец, в роль. Он терял не голос и не жесты, а себя. Жизнь и правду. «Еще два года с ней я не выдержу.» Сегодня не получалось ничего. Лэн поймал взгляд Манса полный недоумения, подтверждающий все сомнения. Потом Дара незаметно сжала его руку, то ли утешая, то ли призывая собраться. Лэну хотелось расплакаться и закричать: «Да знаю я! Только я не могу…» Он терпел и терпел этот позор. Посмотреть на Ксандра Лэн просто не осмеливался. Теперь тот и сам откажет ему в гастролях, вообще в театре, во всем… Спектакль приближался к концу, Лэну казалось — он вот-вот рассыплется. Теперь он подумал о зале: как это выглядит, когда тебя освистывают? Что ж, его полет был недолгим — падение окажется сокрушительным и болезненным. Лэн прикрыл глаза и шагнул к краю… На него обрушился гром аплодисментов. Лэн застыл, не веря: в партере все те же восторженные взгляды. Лэн обернулся назад, Дара шагнула к нему, взяла за руку. Признаться, в этот раз, она отвела его на поклон, а не наоборот. Лэн почти пришел в себя: уверенно провел к зрителям Манфреда и Хейлику. Он все не понимал: «Почему?» Зрители даже не заметили, как он не справился. Неужели все дело в лице? Просто в лице? Лэн подумал о своем отражении: большие синие глаза, черные волосы, что отдают синевой на фоне белых рубашек, очень светлая кожа. Неужели его так принимают в ролях Ксандра просто потому, что они… с отцом так похожи? Занавес, наконец, закрылся. В зале кричали, вызывая на второй поклон, но Лэн знал — он не сможет больше, не выйдет. Слезы уже застилали глаза. Лэн услышал торопливые шаги, шорох платья, голос Дары: — Лэн! Лэн! — она попытался взять Лорьена за руку, но он рванулся и выбежал прочь со сцены. Он знал: за ним не побегут. Даже если бы кто-то захотел: они на сцене, на них смотрят, и надо дождаться конца. От понимания, что он не справился, Лорьена охватывал ужас: он ведь действительно ничего больше не умел, и оказывается даже играть не умел достаточно… Значит мать права? Значит надо терпеть ее? Лэн вбежал в гримерку: кто-то уже успел принести цветы… Лорьен узнал запах духов Изабеллы, потом увидел вино, которое всегда присылал Дамьен. Лэн выхватил их записки, сжал в кулаке, не надо было читать: он уже слышал текст, чувствовал их ожидание и желание. А Лэн совсем не хотел сейчас. Ни секса, ни звона бокалов, ни людей вокруг, ни встречи наедине. Он устал и нуждался в помощи, но никто из них помощью не был. Лорьен не знал, как отказать хоть одному из них — это было самым худшим из возможных завершений этого дня. Между трех огней. Нет никакого своего выбора и никакой свободы. Он знал, что сам загнал себя в этот угол. Выхода просто не было. За каждой дверью стоял свой кошмар… Лэн бросился прочь из театра, но у начала лестницы заднего хода — силы вдруг оставили его, и он тяжело опустился на ступеньку, спрятал лицо в коленях. Подумал: «Если кто-то увидит — я умру». Усмехнулся сам себе, оставалось надеяться, что это произойдет раньше, чем за ним явится мать или Изабелла, или Дамьен. Больше он никому нужен не был.

***

Поклон сегодня тянулся особенно долго, может из-за того, что Лорьен ушел, не дождавшись его конца, и зрители все ждали его. Манфред следил, как меняется лицо Ксандра: он тоже ждал и нервничал. Наконец, занавес упал окончательно, и теперь уже все они уставились на Ксандра. Сегодняшней пьесы Ксандр не писал и не ставил, просто они ее сыграли. — Не томи, — прошептала Дара. Ксандр улыбнулся ей, взял за руку, провозглашая: — Гениальная импровизация! — он похлопал свободной рукой по своему предплечью, — Браво! Вы были на высоте, и спасли твоего любимчика, Дара. — Он все делал… — тут же возразила Дара, Ксандр прижал палец к ее губам. — Ты сама ведь все знаешь, любимая: плохую игру хорошего актера редко встретишь, и еще реже заметишь. Конечно, мастерство никуда не ушло, он даже превзошел себя, но играл Лэн себя, и если бы не вы… — То никто, кроме тебя, ничего и не заметил? — перебила Дара. — Послушай, он же просто не в себе сегодня… Он… Манфред поспешил вмешаться: он терпеть не мог ссор Дары и Ксандра. — То спектакль был бы завален, хотя, возможно, поняли это единицы, но репутация Лэна могла и пострадать. А как верно ты, Дара, заметила, это было бы обидно и несправедливо. — Вот! Отлично! Манс прекрасно, точно и литературно выразил мою мысль, и теперь ты, дорогая, конечно, согласишься, потому что Мансу можно критиковать твоего звездного мальчика, а мне — нет, — Ксандр задорно улыбнулся, подмигнул Манфреду, но потом вдруг погрустнел, коснулся щеки Дары и прошептал непонятное: — Признаться, я надеялся, что мне больше не доведется увидеть такой игры. Дара, впрочем, конечно, его поняла: прикрыла веки, прижалась щекой к ладони Ксандра и так замерла. Манс в смущении отвернулся: он смирился, что Дара счастлива с другим, и даже с тем, что этот другой — Ксандр, которым Манс восхищался с самой первой встречи. Но смотреть на них в иные моменты было чертовски трудно. Настолько, что, вопреки здравому смыслу и расчету, Манс все же снял себе квартиру до гастролей. И утешался тем, что, как говорила матушка, любовь без поощрения живет недолго. А матушка разбиралась в людях ничуть не хуже Ксандра, а Дара меньше всего планировала поощрять Манса. Манфред нервно дернул рукав рубашки, приводя себя в чувство, не глядя ни на кого подхватил пару стульев и понес их со сцены. Ксандр был слишком занят женой, чтобы остановить его: премьеры, по убеждению Ксандра, не выносили реквизит после спектакля. На полпути к реквизиторской, он чуть не столкнулся с Лорьеном. Тот едва ли заметил Манса, зато Лорьена не заметить было невозможно: грим смазался, костюм не сменен, а на лице мука. Та же самая, что не покидала его весь спектакль. Он вдруг показался Мансу совсем ребенком, каким в общем-то и был. Об этом так легко было забыть, при виде его обычной самоуверенной улыбки, его талантливой игры или воспоминании о том, в чьи экипажи он садится после спектакля… Но сейчас Лорьена никак нельзя было оставлять одного, и Манс, оставив стулья в коридоре, пошел за Лорьеном.

***

Лэна трясло: он сидел на ступеньке, уткнувшись в колени. Слезы текли по щекам, все больше размывая грим и впитываясь в брюки, оставаясь на них темными цветными противными пятнами. — Лорьен… Он узнал голос Манфреда, потом в поле зрения попал его черный, узконосый ботинок. Лорьен не ответил, только качнул головой, заранее не соглашаясь на компанию. Да еще и такую. Но Манфред опустился на ступеньку рядом с ним. — Лорьен, — повторил Манс, — что случилось? Он тронул Лэна за плечо, тот вскинул голову, встречаясь с Манфредом взглядом. Лэн ожидал презрения, снисхождения, но Манс смотрел просто и прямо, как-то немного грустно и даже… ласково? — Знаешь, там на сцене остались твои цветы… — нарушил Манс молчание и неловко улыбнулся, словно заранее извиняясь, что сказал не то. Лорьен взорвался: — Нет! — хотелось кричать, но получился какой-то сдавленный хрип. — Я не могу это слушать! Перестань, хватит! Это все неправда! Не важно сколько цветов! Они увидели только то, что хотели видеть. Я знаю, что не справился! Спектакль прошел ужасно… Точнее не так — вы были великолепны, но я не справился! Я не играл! И не ври мне, я же знаю… К концу Лэн даже сам себя с трудом слышал, он опять уронил голову на колени, пряча лицо. — Послушай… — начал Манс со вздохом. — Работа, игра — это и правда трудно, а значит неудачи неизбежны. Дни бывают разные… у всех. Лэн перебил его: — Нет! На сцене надо оставлять свои чувства! Всегда! Ты… не понимаешь. Теперь все кончено! Ксандр… — Сказал, что по части мастерства ты превзошел сам себя. Он не сердится. Лорьен посмотрел на Манса с недоверием, тот продолжал печально улыбаться. — Он сказал Даре что-то такое странное: про то, что надеялся никогда больше не увидеть, как хороший актер может так не справится. Поэтому мне кажется, что он понимает тебя намного лучше, чем ты думаешь. Голос у Манса был участливый, спокойный и теплый. Такой, что хотелось опереться и довериться. Рассказать обо всем и объяснить, но слова не шли. Лэн перевел взгляд на свои руки: он все еще сжимал в руках записки. Они усмехались, звали, обещали туманное беспамятство, исполнение желаний и исчезновение… Можно не делать совсем ничего — просто выполнять, то, что сказали, и тогда… Лэна затошнило от этого выбора без выбора. Лучше и правда было закончиться прямо здесь, чувствуя взгляд Манфреда. — Смотри, — Лэн показал Манфреду, зажатые в руках записки. — Это то, что будет со мной дальше. Правая или левая? Манфред чуть сдвинул его пальцы, на мгновение Лэну стало страшно, что он прочтет. Стыд подступил почти мгновенно, в голове стало горячо, лицо обдало жаром, пальцы похолодели. — Не надо, не читай! — прошептал Лэн, он инстинктивно сжал кулаки, пряча чужие слова и желания. Манс поднял взгляд: в тусклом свете фонаря его голубые глаза казались сине-зелеными, будто морская вода. — Дамьен? — спросил он с брезгливостью. Сердце у Лэна колотилось как бешеное, черт, как он не подумал: наверняка, Манфред, как и мать, не приемлет связи между мужчинами, и теперь… Терять было нечего, и Лэн с вызовом бросил: — Осуждаешь такие отношения? Манфред нисколько не смутился, продолжил смотреть на Лэна, только вздохнул: — Нет, с отношениями все в порядке. Но, видимо, я знаю Дамьена лучше, чем ты. И если бы я мог… то запретил бы тебе даже разговаривать с ним. У Лэна от его слов язык прилип к небу и пропал голос, а Манс продолжил его поражать: — Да и тетка… Я хотел сказать, графиня Аман, тоже не та, к которой я отпустил бы тебя с радостью… — Ты бы запретил мне? — уточнил Лэн заплетающимся языком. Зовущий путь, новый неожиданный исход уже мерцал перед ним: золотистыми бликами света на волосах Манса, неторопливыми движениями его тонких пальцев, даже блеском пресловутых черных туфель. Лэн ненавидел, когда им командовали, но сейчас думать об этом было чертовски приятно. — Если бы имел такое право, но… И Лэн решился, что он терял? Если Манфред скажет «нет», останется только выбрать между Изабеллой и Дамьеном, а если «да»… — Тогда возьми меня к себе? Если мы скажем всем, что теперь… встречаемся, и я буду жить с тобой. Все решат, что мы любовники… А ты сможешь мне запрещать? И Изабелла и Дамьен, не найдут как обойти это без желания Лорьена, а мать вынуждена будет отречься, она не выносила даже намеков на подобные связи. Если заявить о таких отношениях открыто — ее может даже хватит удар… Не наигранный — настоящий. Она точно отстанет. И все отстанут — снова можно будет решать самому, выбирать. Несколько мгновений Лэн чувствовал себя почти счастливым, но Манс молчал, и Лэн не сдержался: — Если ты хочешь помочь — можно только так… — Лэн понял, что давит и прикусил губу. Он не хотел так… Черт, на что он надеялся? Манфред, безупречный во всех отношениях, безупречный даже в язвительных речах Изабеллы, никогда бы не согласился на такое. Да и вообще, зачем такому человек, как Манс, сдался Лорьен? И тут Манс переспросил: — Ты серьезно? — чудесная морская волна его взгляда накрыла Лэна с головой. — Нет! — Лэн встряхнул головой, кажется, он даже улыбнулся: — Все в порядке, Манс. Иди. Ты вовсе не должен… — Лэн… — Манфред устало сжал пальцами одной руки виски, точно так, как всегда, делал Ксандр: все становились рабами этого жеста. — Перестань… Если это поможет — я согласен. Лэн захлебнулся собственным смехом, у него внутри вовсю звучал отказ, гнев, отвержение, но настоящий Манс рядом с ним на ступеньке был привычно спокоен. — Прости, что? — глупо уточнил Лэн. — Я согласен на твое предложение, — Манс пожал плечами и опять улыбнулся, совершенно обезоруживающе. — Квартира у меня маленькая, но после гастролей… если ты не передумаешь, подыщем побольше. Лэн для верности ущипнул себя. — Манс… — он сглотнул. — Ты чего? Я знаю — это все ужасно, ты не должен соглашаться, ты же не как я… Ты — Вейт, и твоя репутация… Манс вдруг фыркнул от смеха. — Лэн, поверь, я уже достаточно опорочил свое доброе имя. Я согласен. Теперь ты станешь меня отговаривать? — Нет. Не стану. Лэн вдруг подумал о том, как Манс смотрит на Дару, как внимателен к ней, как всегда старается угодить ей, и вопрос сорвался сам собой: — Это из-за Дары? Манс вздохнул: — Так заметно, да? Для того, чтобы кому-то помочь, не нужны дополнительные обстоятельства. А я хочу тебе помочь. А из-за Дары я прошу тебя не упоминать, что я — Вейт. Ее это огорчит. И не спрашивай почему, пожалуйста. Считай это частью… договора? — Хорошо, — согласился Лэн, хотя от любопытства теперь распирало. — Только… моя мать может прийти и начать на тебя орать, требовать… Что тогда? Что если тогда, я тебя поцелую? Манс закашлялся, потом мотнул головой, наверное, отгоняя видение явления Алиетт и поцелуя, потом усмехнулся. — Спасибо, что предупредил — теперь я буду на высоте… Она сбежит и не вернется, как старые ведьмы в сказках. Манс встал и протянул Лэну руку, и Лэн ухватился за нее, как за спасительный плот на воде. В экипаже Лэну вдруг вспомнились слова Ксандра перед премьерой: «Это будет очень трудно Лэн, ты почти не сможешь уйти со сцены.» Лэн посмотрел на Манса: в их игре даже антрактов не ожидалось.