Разговор о любви

7 день сентября 1163 года эпохи Огненного Волка Манс нашел Лорьена на балконе, который украшал фасад театра. Лэн сидел на балюстраде, даже не ища более подходящего места. Даже в ботфортах он умудрился обвить литые прутья ногами и зацепиться носками, чтобы не упасть, а руки за ненадобностью сложил на коленях. Ветер трепал его волосы, заползал под рубашку, раздувая ее парусом. Мансу не пришлось никак обозначать свое появление: Лорьен заметил его сразу, криво улыбнулся, обвел рукой вокруг. — Не могу предложить тебе комфортабельного места, но в остальном располагай этим местом как своим. Ты опять нашёл меня? Лэн не то, чтобы спрашивал, и Манс вместо ответа усмехнулся. Он подошёл к Лэну вплотную, встал у него за спиной, поймал его руку и придавил ладонь к перилам. Манс не первый раз видел Лэна в таком настроении и знал: лучшая тактика — просто побыть с ним рядом. Лорьен откинулся назад, опираясь на Манфреда, больше не балансируя на грани. Если бы Манс захотел, он мог бы легко втянуть его на балкон, но это уже не требовалось. Манс вздохнул и посмотрел на горизонт, было много слов, которые он хотел бы сейчас сказать Лэну. Начиная с того, как ему идет сценический костюм: на Лорьене одежда из прошлого смотрелась так же естественно, как современная, если не лучше. Заканчивая тем, что никакая критика Ксандра не стоит такого расстройства. Особенно учитывая, что Ксандр вовсе не хотел Лэна обидеть. Вряд ли в труппе был актер талантливее Лорьена, кроме разве самого Ксандра, и именно это заставляло того снова и снова требовать от Лэна большего. Но у Манса никогда не получалось объяснить это Лэну, поэтому он сказал первое, что пришло в голову: — Ненавижу бархатцы. Лорьен скосил взгляд на цветы, украшавшие перила — госпожа Шелли высадила их совсем недавно — потом вопросительно посмотрел на Манфреда. Манс пожал плечами: — Стойкие и уродливые. И полезные. Лэн нахмурился, то ли из любви к цветам, то ли ещё от чего-то, но он перекинул одну ногу на балкон, оседлав перила, чем изрядно порадовал Манфреда. Манс бы с удовольствием все же стащил его к себе на пол, но решать за Лорьена было делом гиблым. Он был старшим, был тем, кто дал Лорьену приют, отозвался на его просьбу, но Манс не смел ни на чем настаивать. Они жили вместе месяца четыре, если считать гастрольное лето, но это было лишь дружбой, лишь тем, что Манфред сделал для Дары. Верно? Но с самого лета сколько Манс не убеждал себя в этом, он больше не чувствовал прежней любви к ней. Дару нельзя было не любить, но Манфред отлично понимал: любовь эта все больше походит на братскую, вот только облегчения это ему не принесло. Есть ли разница любить прекрасную жену своего друга или другого своего друга? Безнадежно — единственное подходящее определение и тому, и тому чувству. Мансу хотелось успокоить Лэна, но он все меньше становился уверен, что если останется рядом с ним, то сможет на этом остановиться. Слишком много и часто Манс думал о Лэне: его кривоватой усмешке, взгляде синих глаз из-под ресниц, лице, в обрамлении темных прядей — и совсем не так, как стоило. Чтобы отвлечься от этих мыслей, Манфред перевел взгляд на улицу перед театром, сказал невпопад: — Иногда я кажусь себе бархатцем, полезным, но не слишком-то… радующим. Лэн закашлялся, Манс встретил его изумленный взгляд, усмехнулся и продолжил: — Знаешь, бывают такие исключительно полезные люди, которым лучше просто исчезать, когда все сделано. Лорьен нахмурился и окончательно перебрался на балкон, оказавшись точно напротив Манфреда. Они так и продолжали держаться за руки, и это одновременно успокаивало, и волновало. — Мне кажется, ты как-то неправильно смотришь на бархатцы, — уверенно заявил Лорьен. — Они довольно симпатичны. Манс фыркнул, а Лэн сжал его пальцы, шагнул ближе, потянул Манса вниз, так что они оба сели на пол, прислонившись спинами к перилам балкона, а плечами друг к другу. Манфред вздохнул, и наконец, сказал то, что собирался сказать сразу: — Знаешь, Ксандр, не имел в виду того, что сказал. Лэн прикрыл глаза и помотал головой. — Конечно, имел. Он всегда знает, как можно лучше. А я ещё нет. Это правда. Манс вздохнул: чаще всего Лэн вел себя, как мальчишка, но в том, что касалось театра и игры, бывал удивительно взрослым. — Он верит в тебя, — сказал Манфред без особой надежды, что Лэн поймет и поверит. — Знаешь, мои родители отдали бы все за то, чтобы я был как они, как… Лэн усмехнулся: — Манс, я же знаю, что ты герцог. Манс повернулся к нему, нервно облизнул губы: все труднее становилось встречаться с тем, как Лэн красив, как ведет от его взгляда, как хочется забыть обо всем и просто… — Я граф. Герцог — мой отец, — поправил он. — Мой старший брат наследник и маркиз, а я всего лишь граф. — Всего лишь? — усмехнулся Лорьен. Манфред пожал плечами: — В любом случае, я не о том. — Думаешь, они стыдятся тебя, как Ксандр меня? Лорьен смотрел на него прямо и немного грустно, Манфред запрокинул голову, почувствовал прикосновение прохладного ветра ко лбу, вздохнул. — Нет же… Лэн, я не представляю, как можно испытывать к тебе… к твоей игре, что-то кроме восхищения и… Он замялся, Лэн смотрел на него испытующе, на его щеках появился легкий румянец. — И? — переспросил он. Манс сглотнул, на ум внезапно пришло «и любви», но этого Манфред говорить не собирался. — И гордости, — тихо сказал он, слова давались ему с трудом: — Мне было семнадцать, когда я ушел из дома… И теперь мои родители так боятся, что я снова исчезну, что готовы мириться и с театром, но до гордости тут далеко. Но у вас с Ксандром — это совсем другое… Он гордится тобой… твоим признанием… Он все искал слова, но тут их прервал властный окрик с улицы: — Лорьен! Манс и Лэн синхронно повернулись и посмотрели вниз через прутья: Ксандр в своей излюбленной позе, уперев руки в бока, оглядывался вокруг. Лэн сжал пальцы Манфреда в своих, и Манс ответил на его пожатие, стараясь не думать о том, как ускоряется пульс. — Гордится, говоришь… — устало вздохнул Лорьен, — сейчас послушаю, как именно. Манфред покачал головой, прижался виском к виску Лорьена: Ксандр внизу выглядел весьма впечатляюще, и явно был очень зол. — Пойти с тобой? — спросил Манфред, он точно знал — Ксандру вообще плевать на свидетелей их с Лэном перепалок, просто не хотел оставлять Лэна одного. Лэн покачал головой, улыбнулся, благодарно и горько. — Это не поможет. Но… никто еще не хотел спорить с ним из-за меня… спасибо. И Манс… ты не похож на бархатцы, даже если они очень полезные. Ты гораздо больше, чем ты думаешь. То, что ты пришёл, нашёл меня — это удивительно. Так тоже никто ещё не делал. Лорьен быстро отвернулся, вскочил и направился к лестнице, Манфред смотрел ему в спину, а потом поплелся следом. Ксандр и Лорьен встретились в фойе, и будь их перепалка частью пьесы — Манфред бы залюбовался: Лорьен двигался порывисто, словно гарцевал над пропастью, красивый и отчаянный. Ксандр же почти не шевелился, излучая удивительную силу, которая пугала и восхищала. Наблюдая за тем, как они фехтуют словами, как похожие и одновременно совершенно разные, они спорят, и не понять, кто горит ярче. Манфред подумал, что это не так уж мало — быть тем, на кого Лэн может положиться. Может гораздо меньше, чем Манс хотел, но бесконечно много по сравнению с жизнью без Лорьена. 20 день декабря 1164 года эпохи Огненного Волка Лэн скользнул под одеяло, придвинулся к Мансу, утыкаясь носом ему в шею, Манс сонно прошептал: — Лэн… — Да, — так же тихо отозвался Лэн. На его счастье, Манс спал крепко. Или на горе. Во всяком случае он не проснулся ни от прикосновения холодных рук Лорьена, ни от осторожного поцелуя в шею. Когда Лэн попросил Манфреда изображать его партнера — он искал спасательный круг, а Манс просто оказался рядом... Всего лишь удачное стечение обстоятельств… Они стали спать в одной кровати еще пока Манфред подыскивал новую квартиру с двумя спальнями. Манс опять сжалился над Лэном — тот не мог спать один, лишь на время забывался тяжелым сном, полным кошмаров. Лэн даже не знал сначала хорошо это или плохо, но засыпать в кольце рук Манса, под его успокаивающие разговоры стало так привычно, и так… как в детстве, когда Дара клала голову Лорьена к себе на колени, гладила и напевала свои колыбельные. Она пела тихо-тихо, чтобы не помешать общему разговору, но Ксандр всегда слышал ее и начинал наигрывать на гитаре, и сам вступал ко второму куплету. И песня вплеталась в стук колес, в ветер вокруг — и Лэн так и засыпал, и хуже не было просыпаться потом в фургоне Алиетт. С Манфредом таких разочарований не случалось. В новой квартире спален все же было две, и Лэн днем исправно валялся в своей комнате, но ночевал только с Мансом. Даже уходя к любовникам — он всегда возвращался к нему. Манс заворочался во сне, снова повторил: — Лэн… Он почему-то никогда не звал во сне Дару, в которую был влюблен, и это было странно, невероятно и завораживающе. Лорьен принял любовь Манфреда к Даре, как вещь очевидную и само собой разумеющуюся. Дара была соткана из достоинств: лучистый взгляд, нежность, доброта, красота. И можно даже не замечать, что она замужем, и не видит никого, кроме мужа. Но если бы Дара вдруг выбрала не Ксандра, а Манса, Лэн бы не удивился. Он еще чуть придвинулся к Манфреду, вдыхая его запах, поцеловал ближе к затылку в густые и мягкие волосы, пахнущие травами. Чем ближе были их тела, тем сильнее билось у Лэна сердце. Манс не просыпался, и Лэн, осмелев, просунул руку под подушку Манса, теперь касаясь его ладони, лежащей под щекой. Погладил запястье, и когда Манс расслабил руку, переплел их пальцы. Манс во сне отозвался на прикосновение, Лэн закусил губу. То, как дорог и важен ему оказался Манфред, сводило с ума. Если бы Лэн только знал, что это окажется так… нужно, так важно, так прекрасно. Манс стал тем, кому Лэн поверил. Каждый раз рассказывая Мансу о себе, Лорьен ждал, когда тот прогонит его, скривится в презрительной гримасе, как делала Адель, или просто перестанет замечать, как Ксандр. Но Манс лишь грустно улыбался и обнимал его. Лорьен думал всегда, что не вынесет чужой жалости, но с Мансом вышло не так. И тогда Лэн поверил — это навсегда, а потом ему стало мало. Мало разговоров и смеха, мало смотреть на Манса, молчать с ним, слушать его, репетировать вместе, разговаривать обо всем на свете. Лорьен не обманывал себя, лишь только точно не мог вспомнить, когда начал желать Манса. Ждать, пока тот уснет, чтобы тогда украдкой, очень осторожно попробовать его на вкус, целовать в шею или проводить языком по мочке уха. Манс не просыпался, а Лорьен не знал куда деваться от своих желаний. Даже, когда Манс сердился и воспитывал его, Лэн не переставал восхищаться. Тонул в глазах Манса, отводил взгляд, чтобы не сказать лишнего и не подойти слишком близко, так близко, что не удалось бы сдержаться и не поцеловать его. Тут не помогал никакой опыт отношений, потому что такого опыта у Лорьена не было: он никогда никого не хотел сам… И именно это сводило с ума. Лэн мог соблазнить любого… Но почему-то не Манса. Лэн, стискивая зубы, терпел. Если бы Манс только узнал обо всех этих мыслях и желаниях Лорьена — всему бы пришел конец. И разговорам, и совместным вечерам, и этим сладким пьянящим ночам, наполненным желанием, тишиной и теплом… Тепла было так много, что Лорьен горел. Ночами он мог не только смотреть на Манса, но гладить его по плечам, целовать одними губами, мечтая о большем, представлять, как это касаться его губ, вжиматься в него, не боясь, что Манс почувствует его возбуждение. И слушать, как он зовет его по имени, разрешая себе думать о том, что во сне, выбравшись из своей брони и благоразумия, Манс любит его… И забывать о том, как именно. Лорьен до боли, до сумасшествия хотел оставаться с Мансом. Он не смел удерживать Манса, но не подпускал к нему никого. Не стесняясь, уводил поклонниц Манса: одних соблазняя, другим рассказывая об их связи. И Манс оставался только его. Манс был лучшим другом Лэна, его единственным настоящим другом — и влюбиться в него было, конечно, непозволительной роскошью. Иногда Лэн мечтал, чтобы Манс проснулся и почувствовал его, а иногда так боялся этого, что уходил гулять почти до утра. И, как привязанный, всегда приходил домой. Прижимался к Мансу, желая не спать, а длить и длить эту близость. Но всякий раз растворялся в нежности и тепле, и сон смаривал его. 9 день марта 1164 года эпохи Огненного Волка Манс понял, что Лорьен заболеет, еще когда он только вернулся тем вечером два дня назад. Мокрый, злой и совершенно невыносимый. Он почти опрокинул на Манса чашку с теплым отваром, высказал массу бесценных мыслей об умственных способностях Манса и назло ему просидел в кресле пару часов, так и не переодевшись. И вот теперь Лорьен метался в бреду. Ему стало плохо во время репетиции, и Ксандр велел нести его к себе домой. Лорьен и Ксандра облил сарказмом, но сопротивляться этому решению сил у него все равно не было. Дара подала Мансу компресс, он осторожно положил его Лорьену на лоб. Манс знал — надо ждать. Просто ждать, но это было так… страшно. Он поправил одеяло, потом взялся за запястье Лорьена, чтобы пощупать пульс. Не было даже нужды считать — он и так понимал: никак не меньше ста ударов. — Ты же знаешь: он всегда так болеет, — сказала Дара, присаживаясь рядом. — Набегается, промокнет и мечется в жару три дня, а потом просыпается как ни в чем не бывало. Сопливый только. Манфред кивнул, хотя ее слова его не успокоили. Он не отпустил руку Лорьена, хотя пульс его уже совершенно не интересовал, просто ощущение его руки под пальцами успокаивало. Два дня назад несколько мгновений Манс разрешил себе мечтать о болезни Лорьена. Об одном из тех спокойных вечеров, когда Лорьен останется дома и позволит ухаживать за ним… И можно будет сидеть с ним рядом, читать и не думать мучительно о том, где, как и с кем Лэн проводит время… Манс представлял себе даже то, как будет раздевать Лорьена, его тело и это… Было ужасно и недостойно лекаря. Да и друга тоже. А теперь, когда все уже случилось, Манса накрывало волнами мучительного стыда. Он обманывал Лорьена. Каждый дурацкий день их мнимого сожительства. В реальности болезнь Лорьена была нисколько не романтичной: тошнотворная тревога и чувство собственного бессилия. Манс едва ли заметил все то, что так волновало его в Лорьене во время осмотра. Манфред снова взглянул на тумбочку, где стоял ивовый отвар. Он должен был хоть немного уменьшить жар, но толку не было. Толку, впрочем, не было почти ни от чего. Дара положила руку ему на плечо, и Манс обернулся к ней. Он знал, что сейчас совершенно не владеет ни лицом, ни голосом, и, если Даре есть хоть какое-то дело до него — она уже все поняла. — Манс, иди поспи. Я побуду с ним. Уже завтра ему станет легче. А послезавтра он потащится на сцену, но я скажу Ксандру, чтобы он его прогнал. Последнее она добавила с легкой улыбкой, и это почему-то немного Манфреда успокоило. — Иди, Манс, — Дара похлопала его по плечу. — Я уже приготовила твою старую комнату. Он со вздохом поднялся, посмотрел еще раз на Лорьена: свечи на тумбочке отбрасывали на его лицо почти зловещие тени, он спал, но дышал во сне часто и тяжело. — Позови меня, если ему станет хуже, — попросил он, не в силах отвести взгляда, он бы хотел остаться, но знал, что не вправе. — Хорошо, — голос Дары звучал по-прежнему спокойно и ласково. — Иди, Манс, — опять повторила она. — Перестань мучиться. Он поправится. Когда ты вспомнишь, что ты еще и лекарь, ты сам это поймешь. Манфред быстро взглянул на нее и вздохнул. Ему не стало ни стыдно, ни обидно. — Наверное, — согласился он. В коридоре он встретился с Ксандром: тот явно ждал под дверью, но лицо его было скорее раздраженным, чем озабоченным, словно он злился на Лорьена за сорванную репетицию. — Ну что? — сухо спросил Ксандр. — Я думаю… — Манс вздохнул, он в общем-то не знал, что именно он думает. — Все так плохо? — голос Ксандра вдруг стал хриплым, выдавая тревогу. Манс прикрыл глаза и привалился спиной к стене. Он попытался сосредоточиться и стал раскладывать в голове симптомы, просто представив себе, что это не Лорьен, а кто-то чужой, кто-то из его старых пациентов. Ксандр ждал. — Не знаю, — наконец подытожил Манфред. — Правда, не знаю. — Он всегда так болеет, — повторил Ксандр слова Дары. — Поверь, он просто станет еще невыносимей. Будет вечно жаловаться, гундосить и требовать платки. Манфред только хмыкнул в ответ, не открывая глаз. Ему хотелось верить им, но его память и опыт отчаянно вопили о всех тех людях, которые умирали в столице зимой. О всех тех, кому он не смог помочь. К кому не дошел, опоздал, для кого не нашел лекарства. Страх завладел Мансом. Он так привык видеть Лорьена, слышать его голос, говорить обо всем на свете, он даже мог обнимать его, чувствовать так близко его запах, сердцебиение, его руку на своем плече. Пусть он никогда бы не смог по-настоящему быть с ним, но просто знать, что Лэн есть, было само по себе счастьем. Очень странным, нежданным, почти больным — но все равно счастьем. «Пожалуйста, — мысленно попросил Манс, даже не зная, к кому обращается, — только не он. Возьми меня, но только не его.» А потом сполз по стене на пол. 18 день мая, 1164 года эпохи Огненного Волка Манс равнодушно посмотрел на часы — он и без того знал, что уже невыносимо поздно. Читать ему наскучило, буквы прыгали перед глазами, чай остыл, а настроение от спокойного ожидания сменилось раздражением. Он уже почти отвык от таких отлучек Лорьена, а усталость и беспокойство делали свое дело — придушить мальчишку хотелось почти так же, как просто увидеть. Манс подошел к окну: тусклый уличный фонарь освещал маленький пятачок у ограды дома, рядом лежал прямоугольник света из его окна — соседи давно легли. У Манфреда глаза тоже слипались, а он по опыту знал, что ждать придется еще долго. Лэн приходил и с рассветом, и позже, иногда сверкая надменной улыбкой, уверенный, дерзкий, а иногда словно раздавленный невыносимый ношей, с темными кругами под глазами. И Манс так и не смог понять, что задевает сильнее: его бравада, или его боль. Манс снова взялся было за книжку, но тут же снова бросил ее на стол, с сомнением посмотрел на шкаф Лорьена. Отъезд на гастроли назначили на послезавтра, и большую часть своих вещей Манс уже упаковал, и делать было решительно нечего. Он подошел, открыл дверцу, провел ладонью по висящим вещам, вспомнил запах Лэна — легкий, едва уловимый, чуть горьковатый. Чаще всего, когда Лэн приходил так поздно, он пах чужими духами — резко и пряно. Манс в такие моменты злился и почти никогда не мог сдержаться. Он не имел прав — они с Лэном только притворялись любовниками — но Манс кричал, требовал отчета. Иногда он не дожидался Лорьена дома, и тогда эти прояснения происходили прямо в театре на радость сплетникам. Манс вздохнул, в последний раз взглянул на улицу — никого. Манс потушил все свечи и устроился дремать в кресле. Его разбудило шуршание ключа, потом хлопнула дверь — Лорьен тянул время, как мог. Манс устало вздохнул и откинулся в кресле, попытался размять затекшую шею. Глаза его привыкли к темноте, а белая рубашка Лорьена послужила отличным ориентиром. Манс дождался, пока тот подойдет к шкафу, и окликнул его. — Как погулял? Лэн застыл, обернулся — будь светло, Манс различил бы его презрительный взгляд, но до рассвета оставалось, наверное, еще с полчаса, и серые утренние сумерки еще были слишком густы. — Отлично, — хмуро отозвался Лорьен. — Почему ты не спишь? — Не спится, — Манс не смог сдержать раздражение в голосе. — Где ты был? Лорьен не ответил, не шелохнулся. Манс ждал, не отводя от него взгляда, — обычно Лорьен язвил в ответ, стараясь не говорить правды, и приходилось мучительно выпытывать, словно резать по живому. — Ты только считаешься моим любовником, — выдавил наконец Лорьен. — И пока я им считаюсь, изволь отвечать. Лорьен вцепился в ручку дверцы, явно злясь, но Манс не собирался сдаваться. Он встал и подошел к Лэну: вблизи были уже различимы черты лица, плотно сжатые губы, темные провалы глаз. — Не твое дело, — процедил Лэн, вздергивая подбородок. Манфред подавил желание влепить ему оплеуху, только скрестил руки на груди, продолжая смотреть в упор. — Мое, — сухо ответил он. — Ну так? Изабелла? Дамьен? Бордель? Лэн только фыркнул, запрокинул голову, словно смеясь. — Манс, отстань, — он снова посмотрел на него, в полумраке его взгляд был нечитаемым, но Манфред себе хорошо его представлял. —Попытал бы лучше счастья сам. Вдруг Дара не так уж и довольна мужем… Манс не сдержался, ладонь его опустилась на щеку Лэна раньше, чем он сообразил, что именно делает. Лорьен даже не отшатнулся, только улыбнулся. — Даже тебя можно вывести из себя, да? Почему я никогда раньше так не делал? Я ведь всегда знал, что ты любишь ее… Я же не требую от тебя верности, так какого черта — ты хочешь? Я хотя бы просто сплю с этими людьми, а не люблю их! — Ты так не делал, потому что, если бы ты хоть на секунду допустил, что тебя слышит Дара, ты бы умер от стыда. Это было немногим лучше пощечины, но Манс уже не мог сдержать гнева. — И лучше бы ты любил, а не просто… Манс осекся, глядя как расширяются глаза Лорьена, и резко отступил на шаг назад. С каждым таким разом все труднее было скрывать то, что он чувствовал на самом деле. Обиду, разочарование, бешеное желание поцеловать Лэна. И целовать, и целовать до тех пор, пока даже воспоминания об этих людях, с которыми он когда-то спал не исчезнут. — Просто что? — Манс услышал, как Лорьен усмехается. — Я не первый и не последний раз так провожу время! И это только мое дело! — Я за тебя отвечаю! — взвился Манс, схватил Лорьена за запястье, дернул к себе. — Мне все равно, с кем ты спишь и почему. Просто… — Просто противно? — перебил Лорьен. Голос его вдруг упал до шепота, но он звучал удивительно ясно и громко, и до отвращения язвительно. — Нет, — процедил Манс, горло словно сжалось от внезапной боли, — мне нисколько не противно, Лэн… Манс подумал, что от поцелуя его отделяет всего одно движение, и бесконечное число «нет». Лэн вдруг закрыл глаза, привалился спиной к шкафу, он чуть потянулся — в утреннем свете стали видны его ключицы в вырезе рубашки, бьющаяся вена между ними, светлая кожа. Манс закусил губу, чувствуя, как встает член. — Я порвал с Изабеллой… — прошептал Лорьен, и тоже облизнул губы, и вдруг распахнул глаза. — Наверное, теперь она напишет тебе миллион записок с описанием того, как я… — Лэн, — перебил Манфред, ему очень хотелось обнять его, но он боялся, что так Лорьен почувствует его возбуждение, и потому он только осторожно погладил его по плечу. — Нет ничего, что заставит меня отвернуться от тебя. Его пальцы безвольно скользнули вниз, но Лэн вдруг поймал его ладонь и сжал в своей руке. — Прости меня, — прошептал Лорьен, он смотрел на Манфреда, но выражения лица было не разобрать. —Я отвратительный. Манс только усмехнулся, помотал головой: — Ты, как всегда, преувеличиваешь, Лэн. Ты просто заставляешь меня волноваться. Манс тяжело вздохнул, не хотелось отпускать руки Лорьена, но чем дольше он стоял рядом, тем труднее было даже дышать. Он нарочито небрежно потрепал Лэна по волосам, тот недовольно мотнул головой. — Пойдем спать, — Манс печально улыбнулся, — скоро в дорогу. Лорьен кивнул ему, все так же не отводя взгляда от его лица, потянулся к завязкам рубашки, и Манс поспешил отвернуться. От накатывающего желания хотелось выть.