Разговор о любви

27 день мая 1164 года эпохи Огненного Волка Лорьен вошел, капризно скривил губы и сложил руки на груди: — Ну и что же я наделал в этот раз, чем не угодил вам… господин директор? — он сделал шаг к креслу, но Ксандр рявкнул на него: — Не смей садиться! Кресло не для тебя. Постоишь. Лорьен замер от удивления, а Ксандр все больше входил в раж, все, что пришлось сдерживать в присутствии Клермона, теперь шквалом изливалось на Лэна. — Ты — просто ходячая неприятность, и я устал постоянно решать твои проблемы. С какой стати я должен спасать тебя от потенциальных убийц? — Убийц? — на лице Лорьена даже страха не появилось, только недоумение. — Кто бы это… — Твою мать, Лорьен! Да полстолицы мечтали бы уничтожить тебя, занимающего мысли их невест, сестриц и даже матушек! Ты не мог бы сделать мне одолжение и выбирать в будущем — сирот?! Или хотя бы не невинных девушек! — Что? Это из-за Николь?! — О, да ты имя ее знаешь! И ничего не отрицаешь, но… — Откуда мне было знать, невинна она или нет?! Вела она себя… — Замолчи! Не смей говорить о женщине в таком тоне, щенок! Лорьен оскорбленно отвернулся, но Ксандр рывком развернул его к себе: — Черт тебя дери, я устал постоянно разрешать проблемы с тобой! Ладно с девицей, но ты мог бы для разнообразия уважать хотя бы Манса, если женщин вокруг или меня никак не получается. Взгляд Лэна мгновенно стал злым, он сбросил руку Ксандра: — При чем тут Манс?! — А при том, идиот, что ты позоришь его этими интрижками! Делаешь ему больно своими изменами! Ты не думаешь даже, какие трудности ему создают… ваши отношения! — Замолчи! Ты не смеешь! Голос у Лэна внезапно сорвался, почти зазвенел, и в следующую секунду упал до шепота: — Я все понял! Он решительно тряхнул головой, одарил Ксандра гневным взглядом и выбежал из комнаты. Ксандр озадаченно посмотрел ему вслед, потом зажмурился, почувствовал вдруг, как раскалывается голова. Устало опустился в кресло, прижал ладони к вискам, и вдруг услышал ласковый голос Дары. — Лорьен бежал из гостиницы так, что сверкали пятки. Что вы опять не поделили? Она опустилась перед ним на колени, накрыла его руки своими, улыбнулась. Ксандр знал, что не должен ничего ей рассказывать, но знал и то, что такого шила в мешке не утаит, и тогда Дара станет сердиться лишь сильнее. — Я был прав, — уверенно сообщил ей он, и Дара покачала головой. — Конечно, милый. Я не припомню еще ни одной твоей ссоры с Лорьеном, в которой хоть один из вас признал свою неправоту. Ксандр невесело усмехнулся — он точно знал, она поругается с ним, хотя пока еще спокойна и ласкова, и ее прохладные пальцы унимают его головную боль. 28 день мая 1164 года Эпохи Огненного Волка Лорьен ушел сразу после спектакля и вернулся в их комнату только с рассветом: Манфред стоял у окна, чертовски совершенный, как и всегда, и даже одетый. — Неужели ты без меня не ложился? — бросил Лорьен нарочито небрежно, резким движением сбрасывая влажный от росы сюртук. Не разуваясь, он упал в кресло и внимательно посмотрел на Манса. Это было одновременно так красиво и так мучительно: Манс медленно повернулся к нему, сложил руки на груди, вздохнул. — Нет, — он пожал плечами, — я только что от прекрасной дамы. Лицо его было совершенно серьезно, и на одно мгновение Лэн поверил. Сердце сделало бешеный кульбит, упало в желудок, Лорьен сжал зубы. — И как же ее зовут? — Тебе не надоело издеваться? — ответил Манфред резко, потом прижал ладонь ко лбу. — Ты отлично знаешь, что я тебя ждал. И волновался. Лорьен фыркнул, внутренне чувствуя удовольствие. Манс был его первым и единственным другом, и никому Лэн не рассказывал так много о себе, как ему. Потому что, никто не был так хорош… Так раздражающе невыносимо умён и так сдержан, так чертовски совершенен… Всякий раз, когда Манфред начинал читать свои нотации, Лэна разрывало между восхищением, обидой и желанием немедленно заткнуть Манса поцелуем. Всякий раз, собираясь на ночное свидание или приходя с него, Лорьен ждал только одного: когда же Манс не выдержит? Просто скажет «нет», просто не разрешит никуда уйти, поймает за запястье, прижмет к стене и не отпустит. Каждый раз от этих мыслей и от воспоминания о том, как Манс смотрит на Дару, становилось больно. И стыдно. И Лорьен снова и снова наказывал сам себя ненужными свиданиями, невозвратами домой, новыми и новыми ссорами. — Волновался? — Лэн закинул ногу на ногу, посмотрел на Манса из-под ресниц. — И о чем же ты волновался? Я достаточно взрослый, чтобы… — Ради Бога, заткнись! — прикрикнул Манс. Всегда, когда Манс выходил из себя, Лорьен немел и мог думать только о том, как это — целовать Манса. Конечно, тогда бы Манс ласково улыбнулся, поправил ему челку и сказал: «Ты сходишь с ума, малыш, ты ничего мне не должен.» Но Лорьен чертовски хотел быть должным именно Мансу и именно это. — Я прекрасно наслышан о твоих взрослых поступках! Все вокруг уже наслышаны о них! Манс распалялся все больше, он уже начал нетерпеливо ходить по комнате… Так сильно он злился редко, и Лорьен вспомнил слова Ксандра: «Ты позоришь его!» Внутри появилось противное сосущее чувство стыда… Что ж, перестать позорить Манса Лэн вполне мог. Перестать позорить, мешать, усложнять жизнь. Лэн сжал руку в кулак, стараясь не думать, не помнить, что он не хочет и не умеет уже жить без Манса. Что дальше будет невозможно обнимать его во сне, утыкаться в его плечо, перебирать волосы, или класть голову на его колени… и все закончится. Но лучше так, чем ждать, пока Манс прогонит его. Уйти первым, уйти красиво и больно. Лорьен, ухмыляясь, встал с кресла, встретил взгляд Манфреда. Если бы только Манс знал, каким Лэн видел его… как хорошо, что уже не узнает и не станет презирать! Никогда в его взгляде не появится той брезгливости, которую Лэн встретил в глазах матери, когда она узнала об их мнимых отношениях. Манс шагнул к нему, но Лэн отшатнулся, даже закрылся рукой, словно когда-то Манс угрожал ему. — Как ты меня достал! Мне надоело все это слушать! Как я мешаю тебе думать, сбиваю, когда ты считаешь, отвлекаю от чтения умных медицинских книг… Я словно каждым движением и каждым звуком мешаю тебе… жить и быть счастливым. С каждым словом Лэн все больше верил себе, пряча за гневом и обидой все остальные чувства, ему казалось, что воздух вокруг него искрит. Как бы Лэн ни вел себя на публике, он никогда не играл рядом с Мансом, но, похоже, сегодня пришло время для бенефиса… — Я все тебе усложняю. Со мной так трудно и невыносимо… Манс смотрел на него потрясенно, он опять протянул руку вперед, но Лэн резко оттолкнул ее. Он не собирался оставлять ни единого шанса Манфреду пойти за ним на этот раз. Никакого отступления. Никакого прощения. Лэн не собирался больше ни мешать, ни портить. И пусть, больше всего, ему хотелось просто остаться с Мансом… Принадлежать ему, едва сдерживать дрожь от его близости… Но Лорьен все уже решил. Все, что он думал и чувствовал, глядя на Манса, было восторгом вперемешку с болью, Манфред виделся ему героем, почти богом, а значит Лэну не было места рядом, и на несколько мгновений он даже подумал, что ему будет не жаль уйти сейчас. И потому вслух сказал: — Знаешь, это переходит все рамки и границы! Ты просто не смеешь! — голос его звучал тихо и спокойно, Лэн старался подражать обычному тону Манфреда. — Мне казалось, что наш договор не включал в себя нотаций и нравоучений. Если ты не заметил: тут нет публики. Не стоит изображать любовь и ревность. Спасибо тебе — ты очень помог мне, но… Манс, я уже вырос. И теперь отлично справлюсь без тебя. Думаю и тебе больше не нужно прикрытие… Вот и Эльса в любой момент готова поддержать тебя, — Лэн ухмыльнулся. Гораздо больше ему хотелось поднести пистолет к виску или дать его Мансу в руки и сказать: «Стреляй». Но Лэн продолжил свой спектакль, наверное, сейчас Ксандр гордился бы им как никогда. Захлебываясь в этой фальши, не замечая, как сводит скулы, теряя контроль, теряя все — Лэн продолжал улыбаться. — Я ухожу. Ты больше не имеешь права ни на что, — Лорьен закусил щеку изнутри, упиваясь вкусом крови во рту и собственной болью. — А я больше никак не затрудню тебя. Я не нуждаюсь ни в жалости, ни в защите. Ты никогда не имел права ни на что, мне жаль, что ты потерял грань. Я не твой сын. И не твой брат. Это было прекрасным развлечением и очень помогло мне. Пора заканчивать. Конец… За весь этот долгий монолог Лэн так и не решился прямо посмотреть Мансу в глаза, а после почти выбежал из комнаты. Он боялся, что Манс успеет уйти первым, тогда пришлось бы смотреть ему в спину… Он ранил, смертельно оскорбил Манса… Но ведь этого Лэн и хотел? Петляя гостиничными коридорами, Лорьен, наконец, нашел темную нишу, забился в нее, сполз на пол и закрыл лицо руками. 29 день мая 1164 года эпохи Огненного Волка Привал был коротким — всего несколько часов, Дара плохо понимала к чему такая спешка, но спорить об этом с мужем не стала. Она вообще не хотела с ним спорить, да и говорить сегодня тоже не хотелось. Поэтому она решила прогуляться. Она отходила все дальше от стоянки театра в поле: запах трав, легкий ветер успокаивали. Дара вдохнула поглубже, стараясь отвлечься от всех треволнений этих дней. Кажется, никогда их гастроли не начинались так плохо, даже в те времена, когда они бывало играли в полупустых залах. Дара оглянулась на фургоны: яркие домики на фоне голубого неба, еще не выцветшего, каким оно станет к середине июля. Дара любила домашнюю жизнь больше кочевой, и все же гастроли всегда вызывали у нее теплое щемящее чувство. Словно все было как раньше. Словно, если вернешься, то увидишь, как Лорьен крутится возле Ксандра, задавая свои бесконечные вопросы. А когда они заметят ее, то Сани усадит Малыша себе на шею, и они побегут к ней навстречу… И Лэн будет визжать от восторга, а Ксандр смеяться, а потом они все упадут в траву… Дара снова вздохнула, прикрыла глаза и легла на землю. Как бы ей хотелось забыть о том, что ждет ее в лагере на самом деле… Она не знала, сколько прошло времени, но вдруг голубое небо ей заслонила фигура мужа. Ксандр стоял, уперев руки в бока, и весь его вид выражал недовольство. Высокий рост и широкие плечи в сочетании с худобой позволяли ему казаться то внушительным и непреклонным мужчиной, то дерзким мальчишкой. И сейчас он выбирал первое. Дара лишь улыбнулась, подняла руку, приглашая его к себе вниз, но Ксандр помотал головой — лицо его не смягчилось. — Ты ушла, — коротко бросил он. — Я искал. Дара не ответила, рассматривая его снизу вверх. Ветер трепал его темные волосы и не затянутый ворот рубашки, красивое лицо оставалось непреклонно. Когда все это случилось с ними? Раньше бы он и одного мгновения не потратил: упал бы к ней, сжал в объятьях, и уже бы не помнил о том, что они куда-то спешат. — Дара! Она потянулась, нехотя села, недовольно посмотрела на Ксандра. — Я иду, какая спешка, милый? — Я тебе уже говорил… — Я помню, — перебила она. — Нам надо торопиться, но ты так и не удосужился мне сказать зачем. Раньше тебя не волновало днем больше-днем меньше… — Раньше у меня не было столько головной боли! Ты как будто не знаешь, что Лорьен… Взобравшись на своего любимого конька, Ксандр мог еще долго рассказывать ей об ужасном поведении Малыша, но Дара не хотела этого слушать. — Ты преувеличиваешь, — она поднялась на ноги и отряхнула юбку, когда она снова посмотрела на Ксандра, ей почти стало страшно: он был зол не на шутку. — Господи, Сани, он просто мальчишка, ты в его возрасте… — Я в его возрасте гораздо больше думал головой, а не тем, что у меня между ног! — Серьезно? — Дара начала злиться. — Знаешь, я ведь в отличии от них всех — она ткнула рукой в сторону лагеря — помню, каким ты был в пятнадцать! И как часто ты ночевал в чужих постелях! И что-то никто тебе не высказывал, как это плохо и неприлично! Ксандр схватил ее за руку, сжал запястье до боли, голос его звучал глухо, но угрожающе: — Тогда, ты, наверное, помнишь, что я в его возрасте не жил ни с кем! — Так дело в Мансе? — Господи, не только! Не веди себя, как дура! — Что? Да как ты… — Дара вырвала у него руку. — Это ты ведешь себя, как дурак! Он ребенок! Вот, к слову, ты в его годы в каждом городе имел по возлюбленной! И никто тебе ничего не сказал! — Зато теперь ты решила припомнить? Вот и отлично! Что еще у тебя на душе, дорогая? Тон, которым он произнес последнее слово задел ее больше всего остального, и Дара сделала то единственное, что Ксандр тысячу раз просил ее не делать: она резко тряхнула головой и бросилась бежать от него. Он догнал ее быстро, и они все-таки оказались на земле. — Дара… — он почти прорычал это, но Даре было все равно, она отчаянно оттолкнула его, вырвалась. — Не смей! — Еще как! — Дара вскочила на ноги. — Мне надоело твое самодурство! — Ах вот как! Рад слышать, и что же теперь? По примеру своего обожаемого Малыша, бросишь меня? — А почему бы и нет! — Потому что ты моя жена! — Он сгреб ее в охапку, наклонился так, что их лица почти соприкоснулись. — Не зли меня, Дара! Она лишь отвернулась. — Ты что серьезно хочешь уйти? — почти прорычал он. — От меня?! Дара сжала зубы, дернулась в его руках. — Ты моя жена! И все, о чем я прошу — быть на моей стороне! Это что, так сложно? Чтобы я ни делал в свои пятнадцать, никто не приходил к отцу и не требовал моей головы! — О, Боже! — Дара наконец посмотрела ему в лицо. — Все дело в этом? В том, что он переспал с девчонкой? Ты сам знаешь, что он не стал бы настаивать, если бы она не хотела! И что добродетель в свете лишь поза! Но коль скоро она баронесса, то это волнует всех! А когда я была на ее месте, что-то никто не хотел удовлетворения! Ксандр вдруг отшатнулся и отпустил ее. Он смотрел на нее совсем по-новому, как никогда раньше. — Ты так ослеплена любовью к мальчишке, что теряешь рассудок, — тихо процедил он, к удивлению Дары, его голос звучал почти спокойно, казалось, он решил для себя что-то важное. Ксандр потер виски, потом вздохнул. — Ты всегда была… и остаешься нерушима в своих решениях, восхитительна и безрассудно справедлива. Всегда, но не сейчас. Я долго привыкал к такому странному выбору и мальчишки, и Манфреда. Молча привыкал. И верил лишь в то, что пути любви неисповедимы, и если это любовь… То какого черта мы постоянно видим то, что видим? Но тебя это почему-то нисколько не волнует! Лорьену позволено все… Ну да черт с ним. Раз ты так решила… Конечно, ты вправе уйти от меня. Если так будет лучше для тебя… Но ты остаешься моей женой. И покуда это так — из театра я тебя не отпускаю, так и знай. Ты остаешься. Он резко качнулся на пятках, развернулся и пошел к лагерю. Дара некоторое время смотрела ему вслед, чувствуя, как слезы сами собой катятся из глаз. В словах Ксандра было столько гнева, столько презрения и отвержения… Он никак не хотел понять ее и услышать. Он был так поглощен своими чувствами и идеями, что не замечал, кажется, никого вокруг. Вот и она перестала для него существовать. Он стоял так близко и мог так много. Она звала его, и он мог бы прийти, но даже не заметил. Ксандр казался таким невозможно далеким. Отпустил ее так просто… Словно… больше не любил. Наверное, всегда надо было помнить, что вечной любви не бывает, зато есть вечный театр, вечная его одержимость работой… Дара знала, что пойдет за ним, что не уйдет. Разве могла она оставить его? Прав он или нет, любит ее или нет… Дара оттерла слезы. Пусть будет так: раз она нужна ему только как актриса, ею она и останется.