Разговор о любви

3 день июня 1164 года эпохи Огненного Волка Я смотрю на него… Он стоит в партере, наклонив голову, сложив руки на груди, прищурив глаза. Смотрю на него такого задумчивого, сосредоточенного — такого прекрасного сейчас. Такого… всегда прекрасного. Он молчит, наблюдая за Манфредом и Дарой, которые держатся за руки, клянясь друг другу в вечной любви — это звучит удивительно искренне и естественно из их уст. Господин директор редко прерывает недоигранные сцены: предпочитает досмотреть до конца и только потом делать замечания — все и сразу. Хотя найдутся ли замечания для тех, кто стоит на помосте сейчас? Я бы ни за что не нашла. Но господин директор хмурится и сжимает кулаки. Я сижу на скамье в запыленном партере — почти одна, потому что в сегодняшнем спектакле задействованы все актеры труппы, а мастера сцены — Питер и Марк — управляют прожекторами. Лишь госпожа Шелли сидит рядышком, лихо орудуя иголкой и что-то тихонько напевая. А мой разлюбезный братец стоит под боком у господина директора и жадно ловит не то, что каждое его слово — каждое едва заметное движение бровей. Я тоже ловлю — тайком, украдкой. Глупо получится, если кто-то догадается, что я… Тот разговор с Лорьеном до сих пор колется противными ледышками где-то в глубине сердца. Я не хочу, чтобы подобное случилось снова, чтобы кто-то заметил и понял — но все равно рискую, бросая неосторожные взгляды. Я просто не могу иначе. Я смотрю на господина директора, застывшего в своей сосредоточенности. Какой же он красивый — словно выточенный по тончайшему трафарету, пока стоит неподвижно, резкий и летящий — как только шевельнется. Его рубашка не застегнута на пару верхних пуговиц, и мне жарко от своих желаний. Скупой, беззвучный кивок — у господина директора это едва ли не высшая форма похвалы. Манфред и Дара, переглядываясь, отходят к кулисам, вместо них на авансцену влетает Лорьен со своим драматичным монологом отвергнутого возлюбленного. Стоящая рядом с декорациями Адель негромко что-то фыркает, Эльса хихикает в ответ, прикрыв рот ладошкой, и Хейлика коротко, внушительно шипит на них обеих. Лорьен, как всегда, выразителен и убедителен, и в пристальном взгляде господина директора мне чудятся одобрение и гордость. Но когда Лорьен умолкает, скупым кивком дело не ограничивается. Причем господин директор обращается не только к самому Лорьену, но и к Эстену тоже — не теряя времени, учит их обоих, одного на собственных ошибках, второго на чужих. Лорьен слушает, чуть вздернув подбородок, — мне знакомо это его движение. Эстен сияет глазами и, кажется, вот-вот взлетит к потолку от восторга, внимая директорским речам. — И вот так всегда, — вдруг слышу я тихий, насмешливый голос госпожи Шелли, — чем лучше у Малыша получается, тем больше мой сын придирается. Он слишком напоминает ему самого себя… Я не знаю, что ответить ей на это. Осудить господина директора хотя бы полусловом у меня просто не повернется язык, а выражать одобрение — не особенно искренне, и к тому же это значит расписаться… в собственном неравнодушии. Поэтому я просто улыбаюсь госпоже Шелли — надеюсь, что не слишком растерянно. Вновь смотрю на господина директора — и встречаюсь с ним взглядом. Всего на пару секунд, но этого хватает, чтобы покраснеть и немножко задохнуться. Глаза у него шальные, почти безумные — он так увлечен тем, что делает, и кажется, будто он светится изнутри — своим вдохновением, своим азартом, своей беззаветной любовью к театру. Репетиция катится своим чередом, сцена за сценой — к первому антракту. Дослушав Хейлику и немного поспорив с ней о ее героине — бывает ли у этих двоих хотя бы день без разговоров на повышенных тонах? — господин директор хлопает в ладоши и объявляет о десяти минутах передышки. А потом неожиданно подходит к нашей с госпожой Шелли скамье. — Елена, ваш брат схватывает все на лету, — с улыбкой говорит он мне. Эстен похож на жаркое летнее солнышко, он ерошит себе волосы, нахально подмигивает Эльсе и ловит ее благосклонную улыбку. Чуть поодаль раздается едкий голос Адель — Лорьен шепнул сестре очередную гадость, и та не сумела не сделать свою досаду всеобщим достоянием. А я смотрю на господина директора, в его такие близкие, такие ласковые синие глаза, смотрю, упиваясь и взахлеб, и вот сейчас мне совершенно безразлично, кто и о чем может догадаться, глядя на меня. — Моему брату невероятно повезло с учителем, — и договариваю про себя, едва осмелившись: «…Ксандр». 5 день июня 1164 года эпохи Огненного Волка Мальчишка-рассыльный с трудом спускался по лестнице, огромная корзина с лилиями и розами в его руках опасно раскачивалась. Елена удивленно наблюдала за ним, потом обернулась к Лорьену и Манфреду — они стояли позади нее. — Разве это не Даре? Они одновременно кивнули — эта синхронность в сочетании с абсолютно одинаковой позой делала их забавными. Елена озадаченно нахмурилась, и Хейлика охотно пришла ей на помощь. — Это третий букет, — она ловко выхватила из букета ближайшую к ней розу и поднесла цветок к лицу. — Первый букет Дара всегда благосклонно принимает, второй от того же дарителя, хмурясь, отдает для нужд театра, а третий — отсылает обратно незадачливому воздыхателю. — Удивительная недальновидность, — Адель скривила губы в презрительной усмешке. Хэл опять не заметила, как та подошла, и это злило даже само по себе, не говоря уж том, что Адель сегодня была особенно раздражающей. — Ей еще подарят, не переживай, дорогая, — Хэл с притворной ласковостью улыбнулась Адель, та ответила ей злым взглядом. Вот чего Адель совсем не умела — это скрывать свои чувства. Все было как на ладони: зависть, когда она смотрела на букет, досада, когда Ксандр склонялся к руке Елены — невинная вежливость, а сколько эмоций, — гнев, когда Лорьен начинал задирать ее. Наверное, это и мешало Адель на сцене — она не могла забыть себя, перевоплотиться, оттолкнуться от своих обычных чувств. Она всегда оставалась чуть-чуть Адель. — Но почему? — удивилась Елена. — Почему подарят? — Лорьен, конечно, не удержался от сарказма, а Елена смущенно ему улыбнулась. — Ну, Дара у нас красотка и актриса ничего. Адель фыркнула, и Хэл недовольно взглянула на нее. — А что касается «правила трех букетов», — Лорьен оттолкнулся от стены и направился к лестнице, — никто не знает. Но так всегда было. Адель опять фыркнула с таким выражением превосходства на лице, что Хэл поняла — когда-то было и по-другому. И вряд ли Адель мечтательно припоминала время, когда Дара еще не выходила на сцену. Хэл насторожилась, Манс тоже что-то такое почувствовал. Во всяком случае, он вдруг повернулся к Адель, взгляд его стал цепким и строгим — так он смотрел, когда лечил или слушал наставления Ксандра по роли. Адель, как всегда, оказавшись в центре внимания, расцвела, она открыла было рот, но Хэл не дала ей начать. В чем бы ни была тайна Дары и букетов, Хэл собиралась ее охранять. — Так, Елена, — Хэл лучезарно и вполне искренне улыбнулась, — как вам нравится с нами? Еще не жалеете? Елена покраснела. Адель, впрочем, тоже. И это так удивительно шло ей, что было даже противно. — Нет, что вы, — Елена опустила глаза и затеребила оборку рукава. — Это все так интересно. Хэл еще раз ободряюще улыбнулась, приглашая Елену продолжать, Адель закатила глаза и, вскинув голову, отправилась восвояси. Хэл без всякого сожаления проводила ее взглядом, потом снова посмотрела на Елену, но та внезапно потеряла к ним всякий интерес: по лестнице спускался Ксандр. Хэл понимающе хмыкнула и позволила себе тоже полюбоваться господином директором. В последние дни он все больше становился похож на героя одной из собственных пьес: холодный взгляд, резкие жесты, мрачный настрой. Мечта любой юной девы. Впрочем, в присутствии Елены он вел себя более сносно, даже на ее трепетное: — Господин директор… — ответил улыбкой. — Елена, мое почтение. Хэл, Манс… Лорьен, доброе утро. У вас собрание? Ответил ему, конечно, Лорьен. Этого тоже с каждым днем несло все больше и все дальше. — Обсуждаем успех Дары. Ей опять прислали третий букет. Хотя тон Лорьена не оставлял сомнений в его намеках — Ксандр остался невозмутим. Хэл это неизменно восхищало: человеку непосвященному, вроде Елены, вообще могло показаться, будто Ксандр человек серьезный и сдержанный. Ксандр кивнул на розу в руке Хэл: — Очевидно его дарителя постигла та же неудача, что и всех. На мгновение взгляд Лэна стал раздосадованным, но он быстро нашелся: — Точно — всех. Он нарочно выделил последнее слово, вскинул подбородок и скрестил руки на груди. Ксандр в ответ чуть наклонился в сторону Лорьена, и мгновенно стало понятно — сейчас грянет скандал. Хэл невольно посмотрела наверх, туда, где на галерею открывались двери комнат, в надежде увидеть Дару, Манс же выступил вперед, опять вставая рядом с Лэном. Но в этот раз ситуацию спасла Елена. Меньше всех понимавшая в намеках Лэна и настроениях Ксандра, она вдруг повисла на руке Ксандра и с придыханием сказала: — Знаете, Дара рассказала мне… — Дара? — напряженно переспросил Ксандр, переводя взгляд на Елену. — Да. Она так добра ко мне… Лорьен издал некий звук напоминающий одновременно мученический стон, фырканье и смех, но Елена едва ли заметила. — Она рассказала об одной традиции театра. О костре… И я хотела… нельзя ли… То есть… Я знаю завтра мы уезжаем, но… — Раньше мы жгли костры каждый вечер в дороге, — встрял неугомонный Лорьен, тут же нарвавшийся на гневный взгляд Ксандра, — И Дара так любит эту традицию. Он одарил Ксандра многозначительным взглядом, отчего тот сразу же смягчился и опять улыбнулся Елене. Хэл наблюдала. Ее всегда поражало, как Ксандр и Лорьен действуют друг на друга, как умеет один к другому «залезть в печенки», и как Дара неизменно становится главной фигурой их игры. Одно упоминание ее имени могло и разжечь ссору, и мгновенно остановить. — На этот раз Лорьен прав. Раз вам хочется, мы вполне можем устроить вечер костров сегодня. Хэл переглянулась с Мансом, тот лишь пожал плечами. Потом равнодушно сказал: — Я предупрежу хозяина и договорюсь о дровах, — развернулся и отправился искать хозяина гостиницы. Лорьен, от Хэл не укрылся его торопливый взгляд в спину Манса, не простившись ни с кем, стал подниматься к себе, и Хэл ничего не осталось, как оставить Ксандра вдвоем с восхищенной Еленой.

***

Суета сборов взбаламутила, взвихривала, закружила в водовороте всю гостиницу. И водоворот этот уже час как поглотил моего ненаглядного братца — хорошо бы не с концами. Я чувствовала себя безнадежно лишней. Постучалась к госпоже Шелли — та махнула на меня рукой, на одной из кроватей уже сидела Дара и аккуратно раскладывала сценические костюмы. Из соседней комнаты доносились голоса: возмущенный Хейлики и обиженный — Адель. Третья была заперта, четвертая тоже, а пятую занимал директор, и мимо нее я прокралась на цыпочках. В закутке рядом с лестницей кто-то шептался, и я вжалась в стену — подслушивать мне совсем не хотелось, но смущать людей, ведущих важный разговор, своим внезапным появлением не хотелось тем более. — Манс, милый, — женский голос журчал мурлыканьем довольного котенка, и я немедленно узнала Эльсу, — ну почему ты не хочешь, чтобы я помогла тебе с вещами? Свои я собрала давно, и Даре помогла, а госпоже Шелли моя помощь все равно не нужна… Хм, а помощь Дары — вполне себе? Впрочем, что тут удивительного: Дара, в отличии от Эльсы, могла усидеть на одном месте дольше пары минут и, кажется, не имела привычки тараторить без умолку, не особенно интересуясь, слушают ее или нет. — Ты очень любезна, Эльса, но… — Я и Лорьену могу помочь! А Лорьен-то здесь при чем? — Эльса, — от голоса Манфреда, безукоризненно учтивого, ощутимо повеяло холодком. — Хорошо-хорошо, не будем о Лорьене. Просто я подумала… — Эльса… — теперь негромкий ответ прозвучал устало. — Пожалуйста, дай мне пройти. Какая настойчивая девица, ну надо же. — Подожди, послушай меня, — мне отчетливо представилось, как она прыгает вокруг него, словно ручная обезьянка. — Мы могли бы сейчас прогуляться вместе, совсем ненадолго, там такой чудесный день, а Лорьен все равно… — Нет. Любопытно, сколько таких вот «Нет» ему уже пришлось ей сказать? Бедняга. Терпение у него воистину ангельское. — Ох, Манс, ну почему же ты так? — приторно-кокетливо, слегка капризно — будто маленький ребенок, которому отказали в любимом лакомстве. — Ты ведь не помолвлен ни с кем, ты не давал обета безбрачия, ну не может же быть в самом деле, чтобы… — Замолчи. Вот он, тихий омут во всей своей истинной — изрядно грозной — красе. Это единственное короткое слово не было ни выкриком, ни угрожающим шепотом, но… Но на месте Эльсы я бы испугалась. Да что там — я испугалась даже на своем собственном месте. А Манфред меж тем продолжил — тихо, но оттого не менее убедительно: — Тебе прекрасно известно, что я связан определенными… обязательствами. И чем бы тебе эти обязательства ни казались — уясни наконец, пожалуйста, что значение для меня они имеют. И не тебе с этим спорить. Шорох одежды, женский вздох, мягкий перестук шагов. Я успела лишь метнуться к ближайшей двери и сделать вид, что ищу Эстена. Интересно, какие-такие обязательства имелись в виду?..

***

Жаркие отблески костра пляшут по его коже, бросают блики по черным волосам, отражаются в синеве глаз — словно ночное небо звездами усыпали. Я смотрю на господина директора, затаив дыхание, слушаю его голос, обмирая от нежности и восторга. Костер развели рядом с фургонами, оставленными чуть позади гостиницы, где размещалась труппа. Дара рассказывала мне, что это традиция летних путешествий, напоминание о тех далеких днях, когда вся их жизнь была дорогой. Теперь, стараниями Ксандра, положение труппы сильно улучшилось, но вновь и вновь кто-то из них покидал сень гостиницы, чтобы разжечь огонь под темным небом, и остальные спускались следом. Сегодня не было только госпожи Шелли. По словам все той же Дары, она была единственной, кто не слишком любил эти посиделки. И мне подумалось, не воспоминания ли о покойном муже являлись тому причиной, но уточнять я постеснялась. А Ксандр вновь поразил меня — хотя я искренне полагала, что куда уж больше. Оказалось, что господину директору подвластно искусство не только поэзии, прозы и рисунка — но и музыки тоже. Увидев его с гитарой в руках, спрыгивающего с подножки фургона, я едва не упала, и только вовремя подхвативший меня под локоток Манфред спас от ужасного позора. И вот я сижу на расстеленном покрывале почти ровно напротив Ксандра, затаив дыхание, надеясь только, что он выберет одну из знакомых мне песен, и я смогу тоже поразить его. Ксандр бережно обхватывает гитару, смотрит куда-то вдаль, касается струн, и постепенно голос его заполняет весь мой мир.

***

Дара встала позади всех, но Ксандр уверенно поймал ее взгляд. Он пел ей одной, не сомневаясь в результате: — И между нами снова вдруг выросла стена… В темноте Ксандр не мог ясно видеть ее лицо, но верил — так она услышит. Еще девочкой Дара полюбила эту старую песню, и Ксандр никогда не пел ее никому, кроме Дары. Песен было много, а Дара всегда оставалась его единственной. Он ждал, что Дара выйдет к огню, взглянет на него, как раньше, но она оставалась неподвижна. Их разделяло так много людей, но Ксандр видел лишь ее. Видел даже то, чего не различить было в зыбком пламени костра. Как легкий румянец проступает на щеках, как колышутся ресницы, вздымается, замирает и опадает грудь, как она кладет голову ему на плечо, как тихо подпевает: — Солнце взойдет… Лорьен беспокойно обернулся к Даре, посторонился, пропуская ее вперед, но Дара остановила его, положив руку на плечо, и только покачала головой. Ксандр едва не сбился, но все же допел до конца. Обида снова охватила его — упрямство Дары довело бы и святого, но и он не собирался отступать. Он ударил по струнам, мелодия стала быстрой, решительной. Встряхнул головой, заиграл голосом… Он был неприлично хорош сейчас и знал это. Пламя костра будто отразилось в глазах Дары, губы приоткрылись, она сжала шаль у себя на груди. Ксандр довольно улыбнулся, обида превращалась в веселую злость: если Дара не хотела по-хорошему, что ж, он мог и просто соблазнить собственную жену. Мимолетом Ксандр поймал восхищенный взгляд Елены и, дразня Дару, спел последнюю строчку глядя Елене в глаза. И не теряя времени, перешел к следующей песне. Он снова смотрел на Дару, и весь мир исчез, лишь песня осталась между ними. Ксандр пел, и ждал, когда Дара вступит, как делала всегда… Дара закусила губу, явно пряча улыбку, Ксандра захватило восторгом, но вдруг чужой, высокий и неумелый женский голос стал вторить ему: — Также синей ночью звезды в небе кружат… От неожиданности Ксандр отвел взгляд от Дары, ища ту, кто… Елена сидела прямо напротив него, старательно выводя мелодию, и Ксандр поддержал ее почти механически, как сделал бы с любой начинающей актрисой на репетиции. Когда он снова поднял голову, то увидел, как Дара стремительно идет к гостинице. Шаль упала с ее плеч и развевалась позади, напоминая темные крылья. Горло сжало от гнева: что бы ни было, Ксандр ждал — она запоет. Дара всегда пела для него второй куплет, но остался только голос Елены. Виски сдавило болью. Больше всего хотелось швырнуть гитару на землю и уйти, но Ксандр продолжил играть то ли из вежливости, то ли просто по привычке. Он знал, что должен начать еще и петь с Еленой, но это было слишком. Его спас Лэн: вышел вперед, привлекая к себе все взгляды, уверенно запел, в конце песни поклонился Елене, улыбнулся, срывая аплодисменты. Сейчас его позерство оказалось, как никогда, кстати. Ксандр тоже улыбнулся, негромко окликнул мальчишку, на вопросительный взгляд того — лишь протянул ему гитару. Лорьен бережно принял инструмент, и Ксандр вздохнул с облегчением. Ксандр встал, уступая Лорьену свое место на ступеньках фургона, и тоже направился к гостинице. Проходя мимо Манфреда, он коснулся его плеча, Манфред кивнул и молча пошел за ним. Ксандр собирался напиться, и его не волновал ни завтрашний отъезд, ни что о нем подумают остальные — только лишь то, что Дара снова ушла от него. 9 день июня 1164 года эпохи Огненного Волка При первом же переезде я понимаю: дня тяжелее, чем прибытие в новый город, для труппы нет и быть не может. Спектакли, премьеры даже — дело обыкновенное. Отъезд — суета сборов, много беготни и шума, что утомляет очень, зато потом — свобода и простор убегающей вдаль дороги. А вот заселение… Поиск помещения для выступлений и места, где жить, возня с афишами, обустройство сцены, установка декораций… Уже к обеду все кажутся опустошенными и раздраженными — даже невозможно добрая Дара, даже Манфред с его потрясающей выдержкой. Остальные справляются с напряжением гораздо хуже. Лорьен закатывает истерики, Адель делает то же самое, но еще противнее и наглее, Хейлика рычит на всех вокруг, как голодный волк, Эльса шутит вдвое чаще и впятеро глупее, госпожа Шелли просто уходит выполнять свою часть работы в одиночестве, а Ксандр… Прежде он, хоть и бывал недоволен, если его беспокоили не по делу, но казался мне оплотом решительности, разума и изобретательности. То есть с решительностью и изобретательностью и сейчас все осталось в порядке, а вот с разумом… Близко подходить к нему почти страшно — словно к пороховой бочке, которая стоит себе спокойно, но для бурного взрыва хватит лишь одной неосторожной искры. Впрочем, есть в сегодняшнем дне и утешение — Эстену исполняется четырнадцать лет, и вечером, после всех забот и треволнений, мы соберемся вместе, будем отдыхать и праздновать. И все обязательно наладится, и Ксандр успокоится, а может, даже снова сыграет на гитаре и споет… Воспоминания о вечере у костра до сих пор согревают и будоражат меня, и праздника брата я жду с трепетом и надеждой. Ну, а пока: Хейлика с Эльсой правят афиши в гостинице, госпожа Шелли занимается костюмами, а я сижу в партере, наблюдая, как мужчины расставляют декорации и готовят сцену. Полотняный задник вешают Питер и Марк, Ксандр и Манфред устанавливают декорации справа, Лорьену и Эстену достается левая половина. Дара стоит в партере, в проходе и время от времени руководит ими, приводя меня в трепет: все они, даже господин директор, без единого возражения следуют ее указаниям. Посмотрев на Эстена, я ласково улыбаюсь — горжусь братом. Едва верится, что этот юноша на голову выше меня самой, с лукавыми глазами и обезоруживающей улыбкой, такой ловкий и сильный — мой маленький братик, которому я когда-то зацеловывала ссадины и читала сказки на ночь. Но, конечно же, любуюсь я не только Эстеном: сосредоточенный господин директор, натягивающий канаты и иногда чуть ли не виснущий на них, притягивает взгляд с не меньшей силой. Его точеный профиль, его сильные руки и ловкие пальцы, его волшебный голос… Непросто оторваться от него, и даже страх, что это заметят другие, отступает. Так проходит полтора или два часа. Наконец, когда с установкой декораций покончено, Ксандр спускается в партер и встает рядом с Дарой. Как ни хочется мне подойти, заговорить с ним, может будто бы случайно прикоснуться — я не решаюсь прервать их негромкий разговор. Хоть говорят Дара и Ксандр тихо, их лица выдают напряжение, словно они спорят и никак не могут прийти к согласию. Не находя себе места, я не удерживаюсь от соблазна подняться на сцену. Аккуратно подобрав юбки, я взбегаю по узкой лесенке справа, осторожно, чтобы ничего не зацепить и никого не задеть. Манфред еще расставляет мелкий реквизит, Лорьен, сосредоточенно нахмурившись и закусив губу, подкрашивает трещину на скале из папье-маше, а Эстен восхищенно рассматривает результат трудов своих. Я, тоже залюбовавшись, восхищенно вздыхаю — как же красиво все-таки! Особенно задник, с этим таинственным лесом, мерцающим озером, светлячками, звездами на сумеречном небе, оттенки и переливы которого изображены с величайшей тщательностью. Я знаю, что рисовали его Ксандр и Лорьен около года назад, накануне Лорьенова дебюта, и мне удивительно, как у этих так часто ссорящихся между собой людей могло получиться нечто настолько слаженное и гармоничное. Я подхожу поближе, провожу ладонью по синей полоске на холсте, дую на золотистую крапинку светлячка, мечтательно вздыхаю — вот бы однажды в летнем лесу действительно увидеть подобное чудо. Чтобы отовсюду свежие древесные запахи, и стрекотание цикад в траве, и тихий плеск воды в озере, и отблески луны на нежно шелестящей листве… И стон гитары под его пальцами, и чтобы рука об руку в самую таинственную чащу, и танец на влажном песке совсем без одежды… Я резко распахиваю глаза, но волшебное видение не уходит, я точно знаю — стоит вновь скользнуть взглядом по нарисованному лесу, как в разгоряченном воображении возникнет настоящий. А ведь настоящий господин директор стоит в нескольких метрах позади меня, и видеть, жадно впитать его глазами вдруг становится нестерпимо нужно — до знакомой и уже привычной сладкой боли в груди. И я резко оборачиваюсь к партеру. И вдруг под левой туфлей оказывается подол платья. Запутавшись в нижних юбках, я падаю на колени. Вскрикиваю от боли, пытаюсь ухватиться за что-то… Слышится треск, потом грохот — мир вокруг исчезает, дышать тяжело, словно из болотной топи до меня доносятся голоса. Закашлявшись, я протираю глаза, но вокруг темно, свет едва пробивается и, наконец, я понимаю, что произошло… что я натворила! Ох! Цепенею в испуге, представив себе, какие беды могли случиться с сорванным задником, со стоящими рядом декорациями, а даже если и обошлось — как рассердится на подобную выходку Ксандр, который последние два дня злится даже на совершеннейшую ерунду, а упавший задник, конечно же, совершеннейшей ерундой ни в коем случае не является. Я даже не пытаюсь освободиться от плотного кокона задника вокруг, опасаясь еще больше повредить его. — Елена! — голос такой знакомый, только никогда я еще не слышала в нем столько тревоги и страха. Или почудилось? Разобраться в своих впечатлениях не успеваю: на меня обрушивается свет, дышать сразу легче, а директор, откинув задник, присаживается рядом и, приобняв меня за плечи, рывком ставит на ноги. — Ты в порядке? — Ксандр сжимает меня в объятиях так крепко, а его голос звучит так близко, что все остальные голоса сливаются в один ровный неразборчивый гул. Чувствуя его руки, обвивающие так надежно и бережно, думаю, что ради этого стоило оборвать задник, и даже почти не стыжусь своих мысли. — Нет-нет, я в порядке, — поднимаю голову и виновато закусываю губу, вспомнив, что сейчас мне перепадет толика директорской злости, причем совершенно заслуженно. — Простите меня, пожалуйста. Оглянувшись, вижу перепуганную Дару, напряженного Манфреда, взъерошенного Эстена… и ухмыляющегося Лорьена. — И снова ты несешь разрушения… — тянет Лорьен в притворной задумчивости. — И, надо признать, на этот раз ты превзошла саму себя. Чувствую, как обдает горячечным жаром щеки. Лорьен прав: в первый свой визит на сцену я разбила канделябр, во второй — опрокинула столик вместе со стоявшими на нем бокалами, а теперь и вовсе… Да, Лорьен определенно прав, но правоту свою он выражает так надменно, так высокомерно и так очевидно желая уязвить, что слушать его невыносимо. Почему он все время с мной так, за что?.. Но я, конечно, не нахожу что ему ответить. В придачу ко всем бедам меня внезапно обдает прохладой — Ксандр впускает меня из рук и отходит, почему-то так ни в чем и не упрекнув. Зато он вдруг напускается на Лорьена — как будто в произошедшем была его вина, а вовсе не моя: — Что ты несешь?! Елена могла покалечиться, и ее вины в этом, конечно, нет! Левый фасад крепил ты, и ты отлично знаешь — декорации должны стоять крепко, как нерушимая стена! И это ты — ты — Ксандр упирает палец Лорьену в грудь, — устанавливал его! А теперь, как обычно, перекладываешь ответственность! Если бы не Елена, мы бы и не узнали, что ребятам угрожает опасность! А все ты! Он мог упасть на Дару! На Манса, да на кого угодно! — Ксандр уже кричит. — А все дело в том, что кто-то несерьезно относится к такой грязной работе и просто в очередной раз не постарался! — Да, — Лорьен вскидывает голову, сморит на Ксандра с нескрываемым вызовом — и я перестаю дышать. — Я совершенно не старался и просто мечтал, чтобы этот чертов лес рухнул прямо на меня! Я в этом спектакле почти не схожу со сцены! Хотя возможно, если бы я стоял под этой чертовой декорацией, я успел бы поймать ее хотя бы своей головой. Жаль, что так не получилось, наверное, это сделало бы нас всех счастливее! В ужасе я прижимаю ладони к лицу: Лорьен так дерзок, так груб — невероятно, немыслимо, да откровенно неправильно — так говорить с директором! А Лорьен распаляется все больше, теряя всякие границы, не замечая, как меняется лицо Ксандра:  — Но чертов лес остался бы цел! И впечатался свежей краской в меня, а не в сцену. А теперь у нас будет еще и лесное отражение на полу. Елена — гениальный декоратор, сразу видно! Но ей что-то никто ничего не говорит, словно можно было умереть под тяжестью этой… занавески! Вдруг он давится воздухом и замолкает, опускает голову, словно пытается укрыться от взгляда Ксандра. Ксандр недобро прищуривается, шагает к Лорьену, кулаки его угрожающе сжимаются: — Ксандр… — Дара, поражая меня, как прежде Лорьен, выступает вперед, но господин директор едва ли ее замечает. — Если ты надеешься, что я отстраню тебя от работы с декорациями, и ты пойдешь развлекаться в город, то ничего не выйдет! Ты, — Ксандр воинственно указывает пальцем на Лорьена, — останешься и добьёшься устойчивости фасада! И обновишь рисунок. Ясно? Лорьен вскидывает голову, отвечает Ксандру злым блестящим взглядом и легким поклоном, но тот уже не смотрит. Теперь его внимание сосредоточено на Даре и Манфреде: взгляд холоден, руки сложены на груди, а голос звучит так, что у меня по спине пробегает холодок. — Все остальные свободны и могут отдыхать. Лорьену не нужна помощь. Даже пожелай я ослушаться, я бы не посмела сейчас, но, к моему удивлению, и Манфред, и Дара, кажется, не думают подчиняться. Словно слова директора и его гнев для них ничего не значат. Дара, копируя жест господина директора, складывает руки на груди и встает напротив него, а Манфред шагает к упавшей декорации. И тогда Ксандр почти рычит: — Вы, оба! Немедленно идите в гостиницу, иначе… — Да-да, идите! — вдруг поддерживает его Лорьен. — Тоже мне, благодетели! Он усмехается, а потом вдруг ловит мой взгляд, и его ухмылка становится совсем уж неприятной. Поспешно отворачиваюсь и тяну брата за собой. На полпути к выходу из зала, слышу со сцены голос Лорьена: — Мне не нужна ничья помощь, я отлично справлюсь сам… С вашего позволения, господин директор, — и, даже не оборачиваясь, я вижу эту гадкую ухмылку на лице Лорьена. Ох! Была бы моя воля, я бы не позволила этому мальчишке так себя вести!