Разговор о любви

10 день июня 1164 года эпохи Огненного Волка Гнев накатывал волнами. Стоило Лорьену перестать проговаривать про себя отповедь Ксандру и вдохнуть, как вспоминалась очередная мелкая деталь. Комментарий об игре, замечание о внешнем виде за завтраком, непрерывная эта критика: не там стоишь, не то делаешь, не туда смотришь. — Ты должен казаться живым человеком, а не хорошим актером, — пробурчал Лорьен, передразнивая отца. Всегда, когда Лэн злился на Ксандра, мысль об их родстве особенно тревожила его. Может, Ксандр потому так цеплялся к нему, что хотел именно в нем, своем сыне, видеть совершенство? Предположение это, впрочем, никогда не вызывало доверия и потому мало воодушевляло. Когда Лэн и вправду давал волю своей фантазии об этом, Ксандр превращался у него в отца самого понимающего и любящего. Лэн помнил, как это было до переезда в столицу. Ксандр брал его с собой на прогулки и репетиции, когда они участвовали в ярмарках, разрешал ему почти все развлечения и покупал каштаны. Лорьен терпеть не мог их вязкого, терпкого вкуса, но принимал с благодарностью. А вечерами, даже если Ксандр писал, Лорьену разрешалось сидеть рядом. Надо было молчать, но Ксандр всегда сам отвлекался на него и рассказывал про свои пьесы или давал книги или рукописи. И все было хорошо. Конечно, если Алиетт врывалась к ним, Ксандр уступал и позволял ей увести Лэна, но это случалось не так уж часто и точно стоило тех дней, когда Лорьен засыпал в фургоне Ксандра, и тот сам на руках относил его к матери. Временами эти воспоминания казались Лэну сном. Того Ксандра больше не существовало для Лорьена — остался только строгий и придирчивый человек, который вечно был им недоволен. Лэн поймал себя на том, что все еще кружит перед входом в гостиницу. Он выругался себе под нос и решительно направился к дверям. Когда Лэн вошел, разговоры в большом зале, где сидело несколько завсегдатаев, притихли, хозяин вопросительно глянул на Лэна. Лэн отрицательно мотнул головой и направился к лестнице, которая вела к комнатам. Елена в обычной своей манере свалилась на него, преодолевая последнюю ступеньку вниз. Она взвизгнула, Лэн машинально придержал ее, не давая упасть. Он почти сразу отпустил ее локоть, собираясь пройти мимо, но Елена остановила его: — Репетиция уже закончилась? — она улыбнулась ему, но Лэну от ее дружелюбия сейчас было только хуже. — Для меня — определенно, — холодно ответил он. — Остальные могут еще помучиться с этим… Он не нашел подходящего эпитета для Ксандра и махнул рукой, но Елена, конечно, его поняла. Лицо ее сразу стало серьезным, и она строго сообщила: — Я считаю, что Ксандр… Лорьен скучающе посмотрел на Елену — ему было очевидно все, что она могла сказать о Ксандре. В детстве он и сам считал его лучшим: умным, добрым, непогрешимым. Долго Лэн оправдывал даже то, что Ксандр не признавал его сыном, выдумывал причины. Но теперь не сомневался: все гораздо проще. Зачем бы Ксандру понадобилась такая обуза как Лорьен? Всего этого было не рассказать, не объяснить Елене, да она бы и не поверила, поэтому Лэн ограничился простым: — Не утруждайся. Полный список его достоинств ты мне уже приводила. Он снова попробовал уйти, но Елена возмущенно ответила: — Тогда почему ты позволяешь себе такое неуважение? — Неуважение?! — Лорьен повысил голос от возмущения. Гнев, который вроде улегся, пока он бежал по улице, мгновенно вспыхнул снова. — Неуважение? Что ты вообще о нем знаешь? О своем драгоценном Ксандре? Ты вот тут стоишь, а он из-за тебя на всех кричит. И раз ты так его… уважаешь — иди и успокой его! — Кричит… из-за меня? — Елена тут же стушевалась. — Что случилось, что я сделала, и почему… на всех, за что? — Сделала? Почему? — передразнил Лорьен, шагнул к ней ближе, заговорил тише, гнев сменился холодным раздражением, ледяной яростью, так похожей на настроение самого Ксандра. — Тебе не нужно ничего делать! Достаточно того, что ты просто здесь! Лэн взглянул на нее: глаза у Елены расширились, она силилась понять, напуганная и озадаченная. — Хоть он никогда тебе и не скажет — ты совершенно бесполезна! Даже твой дурацкий брат уместнее в труппе, чем ты! К моему сожалению, он даже нравится Ксандру… А ему редко нравятся люди! Они же не книги, не числа, даже не музыка и бутылки! Лэн усмехнулся, а Елена дрогнувшим голосом прошептала: — Зачем ты так о нем? — Я знаю, о чем говорю, — Лорьен отступил от нее, Елена его раздражала. — И знаю его дольше, но ты не поймешь. Потому что ты ему… тоже нравишься. Раз уж до сих пор он не прогнал тебя… Лэн произнес это, и живот словно свело. Перед глазами встала Дара. То, как она смотрела на Лэна, как ругалась с Ксандром из-за него… Неужели Ксандр мог хотя бы на время увлечься кем-то другим? — Нравлюсь? Я — ему? Что ты… — О, Господи! — Лорьен возвел глаза к потолку. — Хорошо, что он так старается держаться от тебя подальше. Он отвернулся, предпринимая третью попытку уйти от Елены, но она схватила его за рукав, дернула к себе, в глазах у нее стояли слезы: — Что ты имеешь в виду?! — ее нарочито звенящий голос разнесся вокруг, Лорьен невольно взглянул на посетителей трактира: их должен был уже привлечь их разговор, Елену же окружающие нисколько не волновали. — Да объясни же по-человечески! Я… Ты… — теперь голос ее упал до шепота: — Ты правда думаешь, что я могу его успокоить? Но почему? Да что происходит вообще, что, что?.. Лорьен вдохнул поглубже. Он завидовал вниманию, которое Ксандр уделял Елене и Эстену, его бесконечному расположению к ним. Он уже привык, что Ксандр не любит его, похоже теперь пришло время смириться с тем, что Ксандр не любит и Дару… — Возможно, я не очень точно выразился. Вряд ли ты… — он остановился, подбирая слова. — Наверное, то, что ты можешь, не называется словом «успокоить», да. Но… По крайней мере, кричать на всех он точно перестанет. Лэн пристально посмотрел на нее, Елена моргнула, крупная слезинка повисла на ресницах. — Ты говоришь, что… что я… что я ему нравлюсь. Но… Лэн едва сдержался — он, кажется, в жизни не встречал такой непонятливой девицы. — Да, я говорю именно о том, что ты подумала, и имею в виду то, что ты поняла. И если я сейчас это хоть как-то назову, то твой румянец будет непревзойденным. Может быть, мы покончим с этим, и ты, наконец, пойдешь к нему? — Лорьен посмотрел на Елену в надежде встретить понимание, но в ее взгляде читалось неверие, восторг и удивление. Он начал снова: — Ты же этого хочешь? Быть с ним… Он этого хочет, — эти слова дались с трудом, но ведь другого объяснения просто не было: Ксандр так долго, так мучительно долго не мирился с Дарой… Лэн не помнил ни одной их размолвки, которая не кончилась бы ближайшей ночью, но теперь все изменилось. — И я не пойму, что не так, и с какой стати все остальные должны выслушивать… Елена сжала его ладонь, горячо зашептала: — Спасибо тебе. Я… наверное, не очень хорошо понимаю тебя сейчас, но главное… Главное я поняла. Спасибо. Ты… Я очень благодарна тебе. Хотя… поверить сложно. Но я… вижу, что ты сейчас серьезно. — Серьезно, — кивнул Лэн. Ему внезапно стало противно. Подумалось: возможно и хорошо, что Ксандр не признает его сыном — ему было бы стыдно за такого отца. — Только благодарить не стоит. Я просто хочу, чтобы он перестал кричать. Последние слова прозвучали неоправданно устало, быть возле Елены стало почти невыносимо, но она вдруг потянулась к нему, уткнулась в плечо, почти обняла. Лэн и не помнил, когда его обнимали так. Разве только Дара… Еще давно, когда он позволял ей, до его четырнадцати. — Я пойду к нему сегодня, — прошептала Елена, словно давала обещание. — Спасибо, — добавила она, поднимая на него глаза. Лэн сглотнул — он никогда, кажется, не чувствовал себя так странно, быть благодетелем оказалось чертовски непривычной для него ролью. — Не… надо… так, — запинаясь, произнес он. — Мне пора. Он вырвал у нее свою руку и бросился по лестнице вверх. Больше всего ему хотелось забыть об этом разговоре, об этой девушке и о своем отце. Но когда Лэн поднялся к себе на этаж, то увидел Ксандра, наверное, тот вошел в гостиницу через черный ход. Лэн попытался пройти мимо, но Ксандр ухватил его за ворот рубашки. Словно щенка за шкирку. Лэн дернулся, но Ксандр лишь сильнее потянул его к себе, Лэн задохнулся, но в следующее мгновение верхние пуговицы рубашки отлетели, и Ксандр тут же отпустил его. Потом встал перед ним, скрестив руки на груди. Лэн, потирая шею пальцами, встретил его взгляд. — Ты что, совсем с ума сошёл? Господин директор… — Лорьен говорил с усмешкой, но на деле ему стало почти страшно: Ксандр никогда ещё не смотрел на него так, как сейчас. Никогда не злился… по-настоящему? — Не ёрничай, щенок! Лэн открыл было рот, чтобы ответить, но Ксандр поймал его за подбородок: — И закрой рот. Молчи и слушай. Лэну ничего не осталось, как только смотреть Ксандру в глаза, в этот момент напоминающие темные провалы в бездну. — Ты полное дерьмо, ничтожество, мерзавец, подлец, проходимец. Но у тебя ещё есть шанс исправить то, что ты натворил, и ты им воспользуешься. Ксандр чеканил каждое слово, не позволяя Лорьену отвернуться и буравя его тяжелым взглядом. — Что? — выдавил Лэн. — Что такого я опять сделал, Ксандр? Чем не угодил тебе? Не сдерживайся так, зачем стараться. Бей, если уж я так виноват. — Ты! — Ксандр повысил голос, почти оглушая Лэна, — я бы с удовольствием ударил тебя и не просто ударил. Как ты посмел так поступить с такой девушкой, как Николь? Она же ребёнок! И не надейся, что я поверю, что она сама хотела. Адриан с самого начала был прав: ты соблазнил и обесчестил ее. И теперь изволь отвечать за это! Я всегда был о тебе невысокого мнения, но чтобы… так. Я очень разочарован. Ксандр снова говорил тихо и вкрадчиво, но едва ли это имело значение для Лэна. Ноги у него подкосились, сердце стучало бешено и рвано, и каждое слово Ксандра казалось гораздо хуже множества ударов. Лэн не отводил взгляда, исчезли и страх, и гнев, вместо них пришло отчаяние. Ксандр так легко поверил чужакам, даже не попытался узнать, как все было, просто решил. Как все всегда решали за Лорьена. — Ну если все так, как ты говоришь — убей уже меня! — голос у Лэна вдруг сорвался. — Смой бесчестие кровью… — Я бы убил, — Ксандр сказал это совершенно спокойно, даже почти безразлично, и внезапно отпустил Лэна. Лэн отступил к стене, ударился о нее затылком, надеясь развеять наваждение. Потом еще раз, но ничего не изменилось. Даже боль не помогла — слишком незначительна, в сравнении с той, что причиняли ему слова Ксандра. — Но так ты уйдёшь от ответственности и своего долга, а правильно — помочь девушке, спасти ее. Теперь Николь и ее брат будут с нами. Семьей, прежде всего твоей, — продолжал Ксандр. — Содержание Николь я буду вычитать из твоего жалования, о ее брате позабочусь сам. — Ты, — Ксандр упер палец ему в грудь, и Лэну показалось, что в этом месте рождается и начинает бешено вращаться колючая, огненная воронка, с острыми рваными краями, вспарывая его словно кнут, — ты будешь с ней внимателен, нежен, услужлив и очень уважителен. Ее желания должны стать для тебя законом. Только ей решать выходить за тебя замуж или нет, но пока она хочет быть с тобой — ты будешь рядом и будешь ухаживать, как и подобает. И через какое-то время, когда ваши отношения окрепнут — ты сделаешь ей предложение. Если она согласится, ты женишься на ней. Ксандр произнес это ровным, обыденным тоном, но Лэн знал — это приговор. Он зажал рот руками, удерживая крик. — Нет! Нет! Нет! — зашептал он. — Ты, конечно, во всем прав, но ведь я… я не могу жениться на ней, я не люблю ее. Лэн сполз по стене на пол, перед его глазами встал Манфред: такой, каким он был утром за завтраком, они с Дарой смеялись чему-то… Лэн почти сказал это Ксандру: «Я люблю другого!», но не успел, Ксандр сел перед ним на корточки, встряхнул за плечо. — Лорьен, ты услышал меня? — Да, — просто ответил Лэн, и закрыл лицо руками, прячась от взгляда Ксандра. — Ксандр, я сделаю все, все что угодно, но я… я не могу быть с ней, не могу женится на ней, я не люблю ее, я… — А об этом нужно было думать раньше, — теперь голос Ксандра снова стал злым. — И не строй из себя смертельно раненого. В конце концов, ты никого не любишь и раньше не любил, но трахался же. Представь, что играешь на сцене. Лэн понял, что его бьет дрожь, а по щекам катятся слезы. И у него нет ни единого шанса объяснить, что он любит. — Я сделаю так, как ты скажешь, Ксандр, — безжизненно ответил он. — Вот и молодец, и не устраивай сцен, не дави на жалость — это раздражает сильнее. Это всего лишь милая девушка. Может быть, познакомившись с тобой ближе, она и сама поймёт, как ошиблась и выберет более достойного человека. Лэн кивнул, потом уткнулся лицом в колени. Слушая удаляющие шаги Ксандра, он мечтал теперь умереть. Но видно смерти он не заслужил… после всего, что он делал… вовсе даже не с Николь, а с Мансом… Но лучше бы уж Ксандр просто продал его в бордель. Суть бы не поменялась. Всего одна и очень милая девушка — можно сказать везение. Лэн и не надеялся теперь объяснить Ксандру, что происходило в Карефуру: как Николь привела его к конюшням, как поцеловала. И Лэну даже в голову не пришло, что она может не понимать, не знать, что делает, что она — невинна… Ксандр бы не поверил, но как он мог не понимать, что нет ничего ужасней, чем быть рядом с тем, кого ты совсем не любишь… кто не любит тебя… и не один раз, ни два и даже не десять. А навсегда. Это «навсегда» легло Лэну плечи, не позволяя подняться. Он ненавидел себя, ненавидел Ксандра. И знал, что сделает все в точности, как обещал отцу. Лэн открыл глаза: темный коридор без конца и начала. Как бы Лэн хотел потеряться. Он надеялся, что не встретит Николь как можно дольше. Ему чертовски хотелось, чтобы Манс неведомым образом понял все, поверил ему и пришел. Забрал его. Не отдал ей. Но это не могло случиться, потому что Лэн сам, своими словами, сделал это невозможным. Лэн медленно поднялся и, никем не замеченный, ушел гулять.

***

Всего лишь шаг, один только шаг до незапертой двери его комнаты — и он будет мой, а я его. Если, конечно, он меня не прогонит. Если не посмеется — или, хуже того, не пожалеет. Стена под дрожащими пальцами — холодная и шершавая, но представляется совсем иное: его тело, живое и горячее, и к нему нестерпимо хочется прижаться. Закусив губу и зажмурившись, сползаю на пол, царапая стену ногтями, приникаю щекой к напряженной ладони. Я каждый вечер, в полудреме, чувствую его руки, обнимающие меня. Каждую ночь вижу во сне его лицо и просыпаюсь от дрожи, глотая стоны. Каждое утро… Утро — предвестник нового дня и новой встречи. И новых же грез — мучительных и сладких — с наступлением новой темноты. А ведь я могу воплотить эти грезы, слить воедино волшебство дня и ночи. С ним самим слиться. Только решиться бы, только бы сделать этот самый последний шаг. В животе — горячий, пульсирующий ком страха и предвкушения. Сердце — оно везде сейчас, вся я — одно колотящееся сердце. А рубашка наверняка уже подмела пыль с лестницы, и волосы примялись, и ноготь сломался на левом указательном, чтоб его… Ладонь сама собой скользит по дверной ручке, но нет, врываться в чужую комнату, тем более ночью, совсем уж невежливо, надо постучать, и к тому же… А вдруг он там не один? Нет уж, пожалуйста-пожалуйста, пусть оно окажется не так! Будь что будет, что угодно, как угодно, только не… Итак, на счет три… Отстукиваю раньше, чем начинаю считать. Если он вот сейчас мне откроет — что же я ему скажу?.. Пальцы путаются в кисточках шали, я лихорадочно подбираю слова. Добрыйвечергосподиндиректорможномневойтиможеммыпоговорить? Чушь, чушь, чушь! «Я хотела спросить у вас…» «Можно ли мне…» «Я тут подумала, в той вашей пьесе…» «Я хотела бы…» «Я вас…» — Добрый вечер, Елена. Что-то случилось? — какие у него обеспокоенные глаза. — Добрый вечер, я… Нет, ничего не случилось, то есть… Ксандр, я… Можно мне войти? — Да, конечно, входите, — отступает, делает приглашающий жест. Но… Откуда это «вы», что случилось? Он все-таки рассердился на мой бесцеремонный визит? — Сп-пасибо, — смотрю на него во все глаза, кусаю губы. Пальцы скоро разберут шаль на отдельные ниточки. Чтожесказатьчтожесказатьчтожесказать?.. — Елена, что с вами? Вас кто-то обидел, вы чем-то расстроены? — Н-нет, никто, со мной все в порядке. Я… — «Я люблю вас»? Нельзя же вот так сразу… — Я пришла к вам. — Да, я вижу. Зачем? — надо что-то ответить, открываю рот, но не могу выдавить из себя ни звука. Он действительно не понимает — или просто не хочет понимать? — Я… Я вас люблю, — а теперь я не могу на него смотреть. — Нет. Конечно, нет. Тебе это только кажется, — поднимаю глаза, сердце словно перестает биться. Что?.. Что он… Что он такое говорит, почему?! — Ты очарована, увлечена, возможно, даже влюблена немного. Но это определенно не имеет ничего общего с любовью. Я гораздо старше тебя, мой род деятельности сомнителен, очень скоро ты пожалеешь, а так — ты еще встретишь прекрасного человека… — Смотрю на него, не мигая, не могу вдохнуть, трясет. И, кажется, потекли слезы. — Своего возраста… Пожалуйста, не плачь! Меньше всего я хочу обидеть тебя. Я мотаю головой, как заморский болванчик. Ксандр шагает мне навстречу, берет за руку. Что же… — Нет, нет, — голос хриплый, я почти ненавижу себя сейчас, — вы ничего не понимаете! Да откуда вам знать… Кого бы я ни встретила — вы… Вы самый замечательный, я… — «Я не хочу никого другого и не захочу никогда», — Я не полюблю никого, кроме вас, я это лучше вас знаю, я… — Да, сейчас ты так думаешь и готова отдать мне все, и я не должен принимать этого, как бы мне этого ни хотелось, — что он говорит, я не ослышалась? Ему — хотелось бы? Лорьен все-таки был прав, а ведь я боялась поверить до конца. — Но когда пелена спадет, ты пожалеешь о своем решении, а я… Перебиваю хриплым шепотом: — Нет, нет, пожалуйста, поверьте мне, я люблю вас, я точно это знаю, я ни о чем не пожалею, если вы и правда… сами этого хотите… Не прогоняйте меня, пожалуйста, я… Теперь перебивает он: — Пойми, ты юна, красива, умна, ты найдешь себе человека гораздо более достойного… — щеки заливает краской, неужели он действительно так обо мне думает? Сквозь слезы — губы сами собой подрагивают в улыбке. Поверить страшно, но как же хочется! — А я совсем не похож на человека, способного составить чье-то счастье, — подходит ближе, обнимает, и земля уходит у меня из-под ног, его руки, его дыхание, его кожа в вырезе рубашки, ох… Дрожь пронизывает все тело, я очень надеюсь, что он спишет это на рыдания, потому что… — Пожалуйста, не плачь, девочка, я очень тебя прошу. — Я уже не плачу, я… — пытаюсь поднять голову и посмотреть на него. Увидеть так близко его глаза, его губы, а руки — все еще вокруг, такие сильные, такие теплые, я так хочу… хочу… Совсем рядом, так близко, смотрит на меня, так смотрит… А мой взгляд скользит ниже — его губы, я так хочу его поцелуя, мучительно тянет, глаза прикрываются, а он… я же совсем не умею целоваться… ох, как же… Приподнимаюсь на цыпочки, осторожно касаюсь губами уголка его губ, это почти невинно, почти в щеку. Он не отвечает, только прикрывает глаза и вздыхает тяжело, а руки он опускает… И тогда я решаюсь и дергаю завязки рубашки. Он открывает глаза. — Ты очень красива и невероятно смела. Ты действительно уверена, что хочешь этого? Он еще сомневается?.. — Да… — это почти стон. Он смотрит, как падает рубашка. Мне инстинктивно хочется прикрыться — что бы он ни говорил, я далеко не красавица, — но я не позволяю себе этого, да и не хочу на самом-то деле.

***

Я смотрю на нее. Она такая… далекая, такая — не та. Я думаю о Даре. О своей жене… Она же все еще моя жена. И это не изменить? Благородно и честно было бы сказать три слова о любви: Я не люблю вас. Или еще лучше: Елена, я женат. Как тогда бы изменилось ее лицо, она бы убежала в слезах… Забавно? Со мной что-то очень не так последнее время. Да, к черту — со мной все не так. Я люблю тебя… Дара. Я так скучаю по тебе. Я скучаю по тебе даже тогда, когда ты ругаешь и критикуешь меня. Я представляю твои губы и словно не слышу текста. Я хочу твои губы, и чтоб они открывались для меня, чтоб ты стонала и извивалась подо мной, отдавалась мне, соглашалась со мной. Я целовал бы тебя в шею, вдыхал тебя и забирал всю. И шептал бы тебе в ухо: люблю, люблю, люблю… Как же ты можешь быть так далека и холодна? Как ты можешь флиртовать с Мансом? Защищать Лорьена? Да вообще: думать хоть о ком-нибудь, кроме меня? Только я! Я хочу быть один в твоих мыслях, в твоих мечтах. Ты так восхитительна, и с этим ничего не происходит уже больше семи лет… Ты божественна, ты желанна, ты невыносимо, болезненно прекрасна… И ты — моя. Но дьявол, как ты упряма, как своенравна, как безумно искренна во всех своих порывах. Как я люблю и ненавижу, если ты воспитываешь меня. Никто не смеет меня воспитывать! Я давно вырос, и сам знаю, что мне делать с Лорьеном… И с тобой. Мыслей так много, они почти сводят с ума и безумно болит голова. Я с трудом могу сосредоточится на Елене. На том, что она стоит уже без одежды. Не испугана, скорее решительна. У нее родинка на плече. Провожу по ней пальцами и вспоминаю все твои родинки: ту, что около соска, и ту, что на внутренней стороне бедра. Возбуждение, уже долго не знавшее разрядки, стремительно нарастает. Не подхожу слишком близко, давая Елене все шансы к отступлению. Я не признаюсь ей в любви, не говорю даже, что она мне нравится. Я просто молчу и вопреки всему — образ моей жены, живой и яркий, присутствует в комнате третьим. На секунду вспоминаю рассказ Лорьена о Николь: он это пытался объяснить? Я ни разу не изменял Даре и не думал, что это возможно. Так вот оно как… Как будто у меня и правда нет выбора. У Елены дрожат ресницы. Я вспоминаю огромные глаза Дары: бездонные как море, покрытые поволокой, затягивающие. Я падаю в эту помутневшую синеву и не замечаю цвет глаз Елены. Я закрываю глаза. Эта комната пахнет тобой. Твоими травами, твоим отваром для волос, твоими духами. И я начинаю сходить с ума. Целую — по вискам, по щеке, за ухом, по плечам, по внутренней стороне руки к запястью. Нежно и осторожно. Чтоб не напугать, не сделать больно — не оттолкнуть. Так, словно ты пришла. Не сердилась, не упрекала, пришла и просто вдруг стоишь рядом в этом полумраке. Я держу тебя за руку и не намерен отпускать. Вот так просто… Не прерываю цепочку поцелуев — возвращаюсь к ключицам. Провожу дорожку вниз к груди. Целую, и она вздрагивает и обнимает, притягивает ближе. Выгибается, подставляя грудь под мои поцелуи. И я обнимаю — притискиваю к себе так, что наверняка чувствуется мое желание. Она почти не стоит на ногах. Поднимаю на руки… и вдруг безумно остро ощущаю — как это не так. Не та — на ощупь, на вкус, на запах. Но я словно дикий зверь, и мне хочется рычать от разочарования. И от желания Елены. Она вся изнемогает. Разве я могу отказать даме в такой ситуации? Опускаю ее на кровать, нависаю сверху и смотрю. Елена обнимает за шею, проводит ладонями по плечам. Несмело расстегивает пуговицы на рубашке. Это так ясно и так дико… К счастью, в полумраке ей не видно моего перекошенного лица. Дара, как я тебя ненавижу! Что ты со мной сделала? Это будет… Достойная месть? Только я не смогу пойти на нее с открытыми глазами. Я снова закрываю их. Даже ее дыхание не похоже на твое, и это страшно мешает. Усилием воли я выключаю все. Это твое возбужденное до предела, горячее тело хочет меня, это ты обнимаешь меня за плечи и притягиваешь ближе, это твое дыхание сбивается, это ты замираешь в ожидании, что вот сейчас я войду, я не вижу, но точно помню, как приоткрываются твои губы, распухшие и прекрасные. Дара… Ты дышишь неровно, твои пальцы у меня по спине, целовать тебя и чувствовать, как невозможно жарко, как отзывается каждый миллиметр твоего тела. Ласкать тебя. И я растворяюсь в том, что делаю с тобой, в том, как ты реагируешь. Я открываю глаза и снова вижу Елену. Моему разочарованию и злости нет предела, но Елене, кажется, все нравится. Мне хочется закончить этот странный процесс, в котором незримо присутствуешь ты, как можно скорее. Хочется напиться. Для приличия я спрашиваю: — Как ты? — Милый! — Елена прижимается ко мне сильнее. Раз с ней все хорошо, теперь важно закончить то, что мы начали, как можно приятнее для обоих. Переворачиваюсь вместе с Еленой. По ней и не скажешь, что она совсем не опытна, с тобой бывает гораздо… увлекательнее… С тобой каждый раз, как первый. Но я внутри Елены, ласкаю ее пальцами для увеличения эффекта. Я и забыл, как это бывает: легко, механистично, уверенно… Все время помня себя, не растворяясь в твоей близости, не тая от твоих стонов… Елена дрожит. Двигаюсь быстро, чувствуя ее мышцы. Чувствую, как Елена подступает к краю. Но я еще нет, совсем нет. И у меня есть выбор — я знаю о нем. Целую плечи и грудь Елены. Она выгибается. Она почти бьется надо мной, стараясь почувствовать сильнее. Удовольствие начинает накрывать ее, оно очень близко. Ее мышцы сжимаются, я убираю руку. И закрываю глаза. И представляю себе твои плотно сомкнутые веки, твой чуть приоткрытый рот, твое тело, и как я весь в жару, и мы словно едины, словно все мышцы разом сводит судорогой, и мы врастаем друг в друга. Вхожу очень глубоко и резче, чем следовало бы — растворяюсь в тебе. Чувствую твое удовольствие — хватает четырех толчков, чтоб успеть за тобой. Я люблю тебя, Дара… Открываю глаза и моргаю. Говорю Елене:  — Ты прекрасна. Спасибо за этот вечер. Она собирается заснуть рядом со мной, но это не входит в мои планы. В моей постели спала только одна женщина, и это останется неизменно. — Прошу прощения, но я сегодня рассчитывал еще поработать. Люблю работать один. Надеюсь, ты не обидишься. Засыпай. Она устала, и сон захватывает ее очень быстро. Беру Елену на руки и отношу в ее комнату. Прикрываю одеялом. Аккуратно складываю ее ночную рубашку на кресло рядом с кроватью. Не знаю: чего же я чувствую больше — удовлетворения от разрядки? Разочарования? Злости… На себя или на тебя? Я хочу засыпать рядом с тобой и просыпаться тоже. Я почти готов немедленно отправиться к тебе, наплевав на все наши разногласия. Но останавливаю себя, уже занеся руку, чтобы постучать в твою дверь. Вспоминаю, что сказал сегодня Лорьену. Наверное, я теперь ничем не лучше него, но ведь… Разве могут быть тут оправдания? Уснуть я не могу — ночь получается очень плодотворной — я придумываю новую пьесу и описываю два ее первых акта. Несмотря на всю мою злость я вижу, как мы с Дарой играем, и вижу Лорьена на сцене. Я засыпаю за столом, не замечая как. Мне снится, что во время репетиции я целую Дару прямо на сцене и не могу остановиться. И все просто медленно выходят из зала, оставляя нас, наконец, вдвоем.