Разговор о любви

11 день июня 1164 года эпохи Огненного Волка Лорьен сам пришел к Ксандру, в надежде все исправить: пусть Лэн был виноват, пусть Ксандр переспал с Еленой, но ведь речь шла о Даре… Но едва Лэн заговорил, как Ксандр перебил его. Его синие глаза сверкали почти дьявольским огнем, лицо перекосило в усмешке. — Не тому, кто постоянно изменял хорошему человеку, другу, актеру, учить меня жить, — Ксандр тряхнул головой, сжал кулаки в гневе. — Ты-то гораздо менее постоянен, чем я. Сколько ты продержался с того момента, как Манс приютил тебя? Мог бы не выставлять это на показ хотя бы из чувства благодарности. Но думать о других — не в твоем духе, о чем я?! Знаешь, ты очень неразборчив: трахаешься просто ради того, чтобы трахаться, ведь покровители тебе на самом деле не нужны. Как тебе вообще удалось соблазнить Манса и как, бог ты мой, ты мог столько удерживать его подле себя? Любой другой давно выставил бы тебя вон. Лэн сжал челюсти, он знал — Ксандр всегда умеет подобрать слова, бьет точно в цель. И сейчас Лэн был почти готов умереть, но Ксандр и не думал останавливаться. Кажется, он собрался высказать ему все, что накопил. — Я уже не говорю о Николь! Мальчишка самоуверенный, тебе кажется, ты чем-то управляешь, влияешь на что-то здесь? Что ты звезда? Очнись! Мы с Мансом легко тебя заменим, не говоря уж о том, что подрастет Эстен! Лучшее, что ты можешь сделать — это сидеть тихонько, не отсвечивать, не лезть в отношения других людей, не доставлять хлопот и открывать рот на сцене ровно так и тогда, когда я скажу! Просто хорошо делать свою работу. Но тебе нравится спорить, возражать, испытывать мое терпение и раздражать меня, да, Лорьен? Ты же отлично знаешь, я не обладаю терпением Дары или Манса. Я готов сказать тебе: «Катись, если что-то не устраивает!» Я не держу тебя. Я научил тебя всему — дороги пред тобой открыты. Лэн вздрогнул, подумал, что лучше бы Ксандр и правда избил его. Но он просто говорил: выгонял его, не оставляя шанса на возвращение, как когда-то Лорьен решил не оставлять шанс Мансу. Только Ксандру это точно было легче — он-то совсем не любил Лэна. Ксандр усмехнулся: — Спасибо тебе, Малыш, — то, с какой злостью он произнес это детское прозвище, ударило Лэна с особенной силой, сдержать слезы стало почти невозможно, он до боли закусил губу, — что хоть со мной ты не попытался расплатиться в постели. Но может Даре ты предлагал? Ты ведь еще в детстве был влюблен в нее. Наверное, счастлив, что теперь можешь попытать с ней счастье? И только Николь стоит теперь на пути? Слова Ксандра обжигали, падали, словно тяжелые удары… Лэн помнил, какими Дара и Ксандр были в его детстве. С них начинался его мир: Ксандр подарил ему театр, а они вместе — любовь. Он во всех мелочах, будто это случилось вчера, помнил, как Ксандр делал Даре предложение… Как Дара спускалась к нему по лестнице и улыбалась, как Ксандр смотрел на нее, и как Лорьену хотелось, чтобы это они были его родителями… Тогда мать еще не призналась Лэну, что он сын Ксандра, но Лэн только и делал, что подмечал, где и в чем похож на него, а где хотел бы быть похожим… Ксандр так часто говорил и делал точно то, что Лэн бы и сам мечтал сделать. Вот и предложение он делал так, как хотел бы Лорьен. И было невозможно трудно терять, отделять от себя, замазывать гадкими новыми словами или портретом Елены этот образ и эту сказку о любви. Как и знать, что рядом со своим любимым Лэн справился еще хуже, чем Ксандр. — Не говори так о Даре… — через силу выдавил из себя Лорьен, ему было больно даже дышать. Ксандр вдруг рассмеялся, потом резко ударил кулаком по столу, на его лице проступила мука… — Я лезу в это, не потому что я имею право и не потому, что я актер… наш… твоего театра. — Лорьен с трудом подбирал слова. — Я говорю с тобой, как твой ученик, или даже… как твой… сын. Тогда в детстве… — Поздравляю, как мой ученик ты окончательно разрушил мои отношения с женой. Без твоего содействия у меня с ней еще был шанс. Но ты… Был великолепен! А остальное… как тебе в голову-то приходит манипулировать этим? Если бы мне посчастливилось иметь сына, то никогда — никогда — он бы ни был похож на тебя, Лорьен! Лэну показалось, что мир расплывается. Что бы ни было, Лэн верил, что Ксандр просто не знает, и только мечтал спросить однажды об этом, рассказать… А все оказалось так просто: он просто не подходил отцу, просто не был нужен… Даже как актер он оказался недостаточно хорош для своего отца… Никогда, кажется, знание, что Ксандр его отец, не несло Лэну ничего, кроме разочарования и боли, но сейчас оно стало просто невыносимым. Теперь не осталось никакого смысла объяснять, надеяться, ждать… Лэн бросился к двери, распахнул ее, обернулся на Ксандра: — Я никогда не был нужен тебе, как сын, а теперь не нужен еще и как актер! А я-то дурак верил, что ты просто не знаешь! А ты просто раз и навсегда отказался от меня! Сказал бы честно всем вокруг, что лучше мне вообще не дышать, но мне так уж и быть можно делать это ради Николь! Он выкрикнул это так громко, что горло сжалось от боли, Ксандр вдруг в один прыжок оказался рядом с ним, но Лэн вывернулся и побежал. Прочь от Ксандра и его слов. Не помня себя, он бежал по лестнице, и слезы застилали глаза. Лэн не разбирал дороги, не думал — просто бежал. Уличный воздух обжег легкие, но Лэн едва заметил это. Он не чувствовал ни времени, ни места, ни обстоятельств. Остался только бег. Потом усталость взяла свое: Лорьен бежал все медленнее, мир начал подступать к нему. Сначала в нем осталось только его сбивчивое дыхание и стук сапог о мостовую, а затем тишина. Лорьен огляделся — он был в незнакомой части города, одинокий фонарь едва освещал улицу. Он остался один. И только в этот момент он понял, как ждал, что его остановят, догонят, не отпустят… Лэн со злостью пнул мостовую — какая глупая надежда! После всего… «Пока дышу — надеюсь» — было бы здорово перестать дышать. У него закружилась голова, и Лэн тяжело опустился на землю, привалившись спиной к стене незнакомого дома. Никто не пошел следом. Он действительно не был никому нужен… Никому из тех, кто был по-настоящему нужен ему. Мысли медленно пробивались к Лэну сквозь тусклый серый цвет и оглушающую тишину. Он подумал об Алиетт. Конечно, теперь он мог пойти к ней. Выслушать все, что она так долго копила, попросить прощения, унизиться и остаться с ней: виноватым, пристыженным и послушным, к ее удовольствию. Воспоминания о матери, обжигали словно вспышки: вот Лэн подает ей руку и целует ладонь, вот она спрашивает, где он был, и проводит пальцами по его губам, вот упрекает в том, что его долго не было и расстегивает на нем рубашку — помогает, вот стоит перед зеркалом обнаженной, поворачивается и спрашивает: «Я красивая?», — и к горлу подступает тошнота. Мать всегда хотела, чтобы Лэн безраздельно принадлежал ей: проводил время только с ней, думал только о ней, отказался ото всех… Она так злилась, когда он ходил в театр, ругалась с Ксандром, Дара тогда уводила Лорьена в свою гримерку или на сцену, и Лэн верил, что нужен. Он был готов отдать им все, что имел. А с матерью Лорьен не разговаривал все то время, что был с Манфредом. И это был лучший период его взаимоотношений с Алиетт. Если бы Лэн выбрал сейчас Изабеллу, не пришлось бы ни извиняться, ни просить — достаточно было раздеться. Но Лорьен скорее разделся бы перед толпой, чем перед одной ею. Он так поздно смог разорвать эту связь, и то, как Изабелла любила его, до сих пор приходило к Лэну в кошмарных снах… Лучше уж было стать шлюхой, чем еще раз отдаться ей. Последним человеком, которого еще волновала судьба Лорьена, был Дамьен. Этот даже попробовал бы помочь. Просто ожидал бы благодарности потом… В четырнадцать Лэн гордился тем, какой он любовник, теперь же презирал себя. Он умел только три вещи: играть, трахаться и все портить. И похоже в двух последних — преуспел много больше, чем в первой. А жаль… Лэн сжал голову руками, еле слышно застонал. После разговора с Ксандром — он больше не мог не думать о себе, как о продажной девке. Даже отец был готов просто отдать его Николь, словно вещь. Мысли Лэна вернулись к театру: в нем был его дом, его мир, его любимые люди. Но он потерял их всех. Он так долго отталкивал Дару, что кажется это сработало. Так подло вел себя с Манфредом, что разрушил даже их дружбу и потерял всякую надежду стать ему ближе. Он уничтожил надежду для Ксандра быть с Дарой, просто поговорив с Еленой… И это перевесило все: Лэн остался совершенно один, в темном, чужом переулке, едва понимая — зачем он еще жив? Последний разговор с Ксандром снова и снова возникал в голове яркими образами, затмевая остальное… Как бы Лэн хотел забыться хоть на мгновение и перестать чувствовать эту боль! Он чувствовал так много, так ярко — что уже ненавидел себя за это. Иногда ему казалось, что поток его чувств крушит все внутри и выворачивает наизнанку, ломает ребра, протыкая кожу. Рядом с Ксандром и его словами Лэн так и стоял, весь перекошенный с торчащими сквозь кожу костями. И если бы было возможно, то Ксандр увидел, как капает кровь на пол, собираясь в лужу. Но Ксандр ничего не видел и не чувствовал. Образ Ксандра сменился воспоминаниями о Мансе. С того дня, как Лэн разорвал их мнимые любовные отношения, он будто перестал быть целым, и это оказалось много хуже всего, что Лэн чувствовал раньше. Он гордился бы своим выдающимся спектаклем, только не знал, как пережить этот успех. Он старался быть рядом с Мансом другом… Стал как никогда внимателен ко все его просьбам, выражениям лица и взглядам, старался не тревожить и не расстраивать ничем, стал… послушен? Оставил привычки, которые могли бы смущать Манса, с успехом запирал себя в одежду, но Манс едва ли это замечал — все это было больше не нужно. Последним пришло воспоминание о Даре. Ксандр был не прав — Лэн никогда не был влюблен в Дару, он всегда любил ее. Так, как не смог полюбить мать и сестру. Дара была старше Лэна всего на семь лет, но сколько Лэн помнил себя — он был ее Малышом. Это она первая замечала его болезни и исчезновения, это она всегда радовалась ему, это она защищала его от Ксандра, утешала, баловала. И даже она не пришла теперь… Лэн понял, что плачет. Он отлично понимал, что ему некуда идти. Он потерял свой единственный дом. Он не знал, сколько времени уже просидел на земле, и, когда слезы наконец иссякли, опять огляделся. Взгляд зацепился за броскую и безвкусную вывеску театра Эклза. Лэн сглотнул. Таких совпадений ведь не бывает? Он умел играть и отдавать свое тело. И последнее было для Эклза куда ценнее первого. Что ж, такая труппа подходящее место для такого, как Лэн. Лэн усмехнулся сам себе. Там можно просто играть и быть востребованным и нужным, в разных смыслах. Там все будет честно. Лэн будет честен. Без покровителей или жалких объяснений. И это ничем не будет отличаться от того, чтобы остаться с Николь и слушаться ее желаний… — Что ж, пришло время снять маску звезды, — сообщил Лэн сам себе. Он поднес руки к лицу, попробовал потянуть за кожу… Потом провел ладонью по лицу, снова и снова, словно стирая рукой собственные черты. Ему хотелось бы остаться вовсе без лица. И продавать то, что он умел лучше всего. Отдавать себя: свое тело и свою жизнь — и так, чтобы было как можно мучительнее и больнее… Пойти в одно из тех мест, что предпочитал Дамьен. Лэн знал — такие вещи стоят дорого, и он бы отдал все это своему театру, своему дому. Своему прошлому миру, который один имел значение. И жизнь перестала бы быть бессмысленной. Лорьен уже представлял, как долго и мучительно он будет ждать смерти, умирая от боли и стыда, позволяя кому угодно забрать все, что им захочется. И если этого искупления окажется достаточно за то, что он наделал с теми, кого любил, тогда исполнится последнее желание Лэна: чтобы они помнили его… вспоминали бы только хорошее, улыбались, думая о нем. Лэн поднялся, и не давая себе ни времени на сомнения, ни права на выбор — толкнул дверь в театр. Эклз вышел к нему, Лорьен улыбнулся, опираясь о стену… Эклз смотрел так, словно был готов съесть его. Лорьен получил новую работу. Ту, которую заслуживал. 13 день июня, 1164 года эпохи Огненного Волка Дара вышла за цветами. Она знала, что привычка эта довольно глупая, но все, что ни присылали ей поклонники, никогда не радовало ее так, как дешевые букетики анютиных глазок и фиалок, которые она покупала сама себе. Раньше, когда она была еще девчонкой, такие цветы всегда собирал ей Ксандр и приносил по утрам. Дара спустилась в переулок, по узкой улице попала на рыночную площадь, прошла с краю рядов и почти свернула туда, где собирались цветочницы, но взгляд ее зацепился за знакомое лицо. На стене дома висел портрет Лорьена. Довольно грубый, набросанный второпях, не слишком похожий даже, но Дара знала, что не ошиблась. Под портретом размашисто значилось название спектакля. И чуть ниже театра. Дара в ужасе прижала ладонь ко рту. — Господи, — не сдержалась она, — глупый, что ты наделал! Про цветы она больше и не вспомнила, только подобрала юбки и со всех ног бросилась домой. Она влетела в комнату Ксандра, не постучав. Ее не смутило ни присутствие Елены, ни то, что Ксандр даже не успел накинуть рубашку. В сравнении с театром Эклза все было мелочью. — Я нашла его! — объявила Дара и упала на стул.

***

Дара запыхалась от бега, щеки у нее раскраснелись, а глаза нехорошо сверкали. — Кого? — спросил Ксандр. Он в общем-то и так знал ответ и спросил больше от удивления, что Дара пришла. Он так долго ждал, когда она придет, даже теперь, после всего. И вот Дара снова в его спальне, и все, что ее волнует: мальчишка. Хотя надо признать сейчас и Ксандра Лорьен волновал больше всего остального. Узнав, что он отец Лэна, Ксандр не находил себе места. Бесконечные «если бы» преследовали Ксандра. Если бы он помнил тот единственный раз, когда Алиетт затащила его в свой фургон… Об этом рассказала Адель, впервые, кажется, она говорила спокойно и просто, без ненужной насмешки, лишь поведала, как ее мать всегда хотела и разок смогла заполучить Ксандра. Дождавшись, когда алкоголя в нем окажется в разы больше, чем разума. Если бы Ксандр сразу понял, на чьи глаза так похожи глаза Лэна и его резкие черты. Если бы только задумался… Если бы хоть кто-то из них задумался и обратил внимание! Если бы только Ксандр знал! И был бы настойчивее и забрал Лэна! Если бы сам растил его… Тогда не ревновал бы так мучительно к Даре! Не злился каждый раз, видя в поступках Лэна свои собственные ошибки! Дара перевела дыхание, закашлялась: ее заминки так нагнетали напряжение, что Ксандр начал разрываться между желанием броситься за сыном, обнять Дару, злостью на них обоих и на себя самого и просто желанием… Тоску по Даре не могла загасить даже тревога. Ксандр быстро обернулся к Елене — в этом воздухе, снова так напитанном Дарой, Елена стала еще не уместнее, чем раньше.  — Елена, тебе будет лучше уйти, — коротко бросил Ксандр, он успел заметить, как глаза Елены наполнились слезами, но это нисколько его не взволновало, гораздо интереснее была реакция Дары, но та словно вообще не замечала Елену. — Лорьен пошел… О, Боже, ты не поверишь, — Дара все не могла отдышаться. — Он устроился в театр Эклза. — Что? — голос у Ксандра сел. Поверить ему труда не составило. Он достаточно знал мальчишку и, в отличии от Дары, не питал иллюзий о его разумности. И все же это казалось невероятным: фарсом, глупой гротескной трагикомедией или даже… трагедией? Как Лэн мог? Фантазия мальчишки поражала — он просто не мог придумать себе ничего более оскорбительного и отвратительного. Как ему вообще могло прийти подобное в голову? Даже в бреду Ксандр не мог себе представить Лорьена в театральном борделе Эклза! Лорьена с радостью взяли бы в любой в театр — передвижной, столичный, в местный — и тот знал это. Должен был знать. Как мог Ксандр допустить это? Что делал все эти долгие годы настолько неправильно? Ксандр и сердился на Лэна, и критиковал, но никогда не скрывал: Лорьен лучший из его актеров. Ксандр учил его всему, что умел сам. Верил в него, в безграничность его таланта… Потому и позволил дебютировать так рано, потому и отдавал ему свои собственные роли… Он гордился… сыном. Елена, еще стоявшая в дверях, со своей обычной непосредственностью вдруг спросила: — Почему это плохо? Это же работа… Дара повернулась к ней, моргнула, попыталась подобрать слова: — Очень своеобразная. В этом театре принято… привлекать покровителей… — Говори прямо, — резко оборвал ее Ксандр, гнев на мгновение победил все остальные его чувства. — Там актеры продаются после спектакля, как шлюхи. Такая традиция. Ксандр так сжал зубы, что на лице заиграли желваки, контролировать себя стало почти невозможно. «Сегодня Эклз будет продавать… моего сына. Без права передумать!» — эта мысль болезненно билась внутри, отражаясь головной болью, сердцебиением, ногтями, впивающимися в ладони. Даже на одну ночь допустить это было невозможно. И не имело значения, что это решение Лорьен принял сам. Ксандр знал, что подтолкнул его. Не понял, не сказал нужных слов, не удержал. Лишь выплеснул на него весь свой гнев, предназначенный далеко не ему одному. Устал и забыл насколько Лэн младше… И как они похожи… И так легко тогда было злиться на него вместо себя! «Я сам, лично отправил своего сына в этот бордель!» — с отчаянием подумал Ксандр, и, почти зарычав, дернул себя за волосы. От нелепости и жестокости собственных слов в тот последний вечер — Ксандру хотелось выть. Наверное, будь Ксандру пятнадцать и наговори ему отец такого, он и сам был бы не далек от мысли о каком-то месте, подобном театру Эклза. Сейчас Ксандр с трудом понимал, как ему удалось наговорить столько… бреда. А Лэн просто ему поверил. И, как оказалось, бегал Лэн чертовски быстро. Они искали его всю ночь. А нужно было — дольше! Нужно было не переставать, пока не нашли бы! Ксандр посмотрел на Дару, она обхватила себя за плечи и нервно теребила ткань рукавов платья. «Это наказание мне… — подумал Ксандр, — мой сын в ужасе бежит от меня, а жена не хочет со мной оставаться.» Из оцепенения грустных мыслей его вырвала Елена. Она неверяще охнула, и произнесла серьезно: — Лорьен же достаточно взрослый, чтобы делать свой выбор! — и посмотрела на Ксандра. В ее взгляде светилось обожание, и будто радость, что Лорьен оказался там, где оказался… Ксандр зло улыбнулся. Улыбка эта, почти оскал словно приросла к его лицу. Он собирался ответить Елене, но вмешалась Дара. Она резко встала, едва не уронив стул, и требовательно заявила: — Ты должен вернуть его! Он… — Елена, да иди уже! — не выдержал Ксандр, — Пусть Лэн и достаточно взрослый, но я… «Его отец, и не позволю ему, портить свою жизнь», собирался сказать Ксандр, но не успел, Дара вскинулась мгновенно. — Он — запутавшийся, обиженный мальчишка! Речь не идет о том, прав он или нет, речь идет о его жизни. Ты не можешь допустить, чтобы он так… Так поступал с собой! — Ты знаешь, я не гнал его, я просто хотел… — попытался оправдаться Ксандр. — Да какая разница, чего ты хотел? — Дара стукнула ладонью по столу. — Сейчас ты должен вернуть его домой! А потом можешь воспитывать, как захочешь! Елена, наконец, скрылась за дверью. Дара откинула со лба прядь волос, которая выпала из ее прически, шагнула к Ксандру — еще пара шагов и он почувствовал бы ее запах. И желание просто уткнуться в ее волосы пришло и стало побеждать все остальное. Хоть на минутку… — Если ты не пойдешь, я сама… — почти прошептала Дара. — Что ты сама?! — Ксандр взорвался мгновенно: — Ноги твоей не будет в этом притоне! Вы хотите свести меня с ума? Чего ты добиваешься? Да ты понимаешь… — Понимаю! Я отлично понимаю, что это за место, и мальчик не должен быть там! Ты не имеешь права оставить его снова! Она не кричала, даже не повысила тона, но каждое слово казалось ударом хлыста. Его Дара, мягкая и спокойная, такая ласковая, такая хрупкая, сейчас не казалась ни доброй, ни понимающей, ни даже просто собой. Ксандр отшатнулся: руки его сжались в кулаки, взгляд стал ледяным, губы превратились в тонкую белую ниточку. Он знал — Дара права, как всегда, права, и это причиняло нестерпимую боль, почти такую же как это бесконечное расстояние в несколько шагов между ними. И неужели Дара всерьез верила, что Ксандр может оставить Лэна в таком месте? Настолько разочаровалась? Или просто она… любила Лэна? С ним хотела быть? И сейчас всего лишь не могла разумно мыслить? Ревность оказалась острой и шальной, пьяной. Она разрывала изнутри и рвалась наружу. В виски ударило жаром, в затылке заломило, но Ксандр, не отводя взора, встретил новые слова Дары, такие же резкие и строгие: — Ты не знал, что он твой, но теперь знаешь. И я знаю: ты хочешь пойти за ним, и не смей, Ксандр, не смей позволять своей гордости встать между тобой и Лэном. Он не заслужил такого! — Дара, с ним нельзя действовать так прямо — он просто сбежит снова… Нужно подумать, хоть немного. А ты спешишь… и… Неужели ты не видишь, какой он? Избалованный, невыносимый… да черт, Дара, ему же никто не нужен, он никого не любит! Он хотел добавить: почему же ты любишь его?! Выбираешь его, а не меня? Но Дара остановила его: — Замолчи! — она яростно топнула ногой, тряхнула головой, и ее тяжелые волосы стали рассыпаться, видимо, решив окончательно доконать Ксандра. Думать, когда она выглядела так, становилось невозможно. — Он не такой! Как ты не видишь?! Он любит тебя, он так ждал, что ты признаешь его, он… Черт тебя возьми! Ксандр увидел слезы в ее глазах, инстинктивно шагнул вперед и тут же безнадежно уронил руки. Дара смотрела на него почти умоляюще. Она снова заговорила: — Просто вспомни его! У него твоя усмешка, твои глаза, даже твой сарказм! Неужели ты не помнишь, как было раньше? Конечно, он помнил все. Он тысячу раз видел мальчишку, и никогда не замечал того, о чем говорила Дара, но теперь все это было так ясно. Так просто. Как и любовь Дары к Лэну. Ксандр зажмурился, прижал ладонь ко лбу. Дара вдруг осторожно коснулась его руки, ее голос зазвучал совсем как раньше — нежно, только для него: — Пожалуйста, он послушает тебя. Пожалуйста… Он не ответил ей, завороженный моментом и ее близостью. Ее запах, наконец, окутал его. Всего одно движение, и он смог бы поцеловать ее. Дара тоже молчала, но Ксандр уже не надеялся, что она думает о том же, о чем и он. Ее дыхание согревало кожу, ее пальцы так знакомо гладили его руку, Ксандр едва не спросил ее: «Ты и в правду больше не любишь меня?», но сказал только: — Конечно, Дара, я верну его… Он посмотрел на Дару, все же надеясь, что теперь она останется, но Дара грустно улыбнулась и отпустила его руку. — Спасибо, — прошептала она и пошла к выходу. Ксандр смотрел ей вслед, стараясь думать только о Лорьене, о сыне. Он не сумел стать хорошим мужем, но, наверное, мог попробовать стать хоть отцом. И постараться пережить, если Дара будет с Лорьеном. Лишь бы рядом с ней, пусть и только так… Ксандр тяжело вздохнул и надавил на виски. Это все было черезчур. И медлить было нельзя: Дара не задумываясь выполнила бы свою угрозу и отправилась к Эклзу сама. И так было чудом, что она не бросилась туда сразу же, а решила поговорить с Ксандром. И как не заманчиво было бы явиться в театр днем и, за шкирку притащив мальчишку домой, бросить к ногам Дары, Ксандр точно знал — так это не сработает. Лорьен только взбесится, а потом выкинет еще что похлеще. А нужно, чтобы он захотел вернуться сам… До спектакля Лорьена в новом театре оставалось еще часов шесть. Времени было мало, идей тоже, и Ксандр решил поговорить с Мансом. Пусть у того было больше всех оснований злиться на Лорьена, Ксандр знал — в помощи Манс ему не откажет. Да и Лэну не откажет, наверное. Манс, немного более взъерошенный чем обычно, тут же усадил Ксандра за расходные книги. И в который раз за эти мучительные недели Ксандр почувствовал себя полным идиотом. Конечно, чем еще сейчас заниматься? Но возразить Мансу не посмел, тот вел себя так, будто без сверки счетов жизнь закончится. И Ксандр с полчаса просидел в удобном кресле, слушая и едва понимая Манфреда, все время возвращаясь мыслями к Лорьену, понятия не имея, как подступиться к нужному разговору.

***

— И Шелли просила выделить ей на ткани и тесьму еще… — сумму Манфред озвучить не успел, прерванный ударом толстенного журнала расходов о пол. Ксандр выронил его. Потом Ксандр встал, поднял журнал — держал он его вверх ногами — и остался стоять в этом нелепом положении. Манс поправил очки, прикусил конец разлохмаченного пера и устало прикрыл глаза. С ухода Лорьена прошло почти два дня, и все они медленно сходили с ума. Поиски ничего не дали — Лэн словно растворился в городе. И Ксандру, конечно, было тяжелее других. Он винил себя во всем: в непредусмотрительности, недостаточной интуиции, резкости и больше всего в собственном незнании. Ксандр положил книгу расходов на стол, присел на его край и, сжав ладонями виски, заговорил раньше, чем Манс успел спросить его: — Дара нашла Лорьена. Он произнес это очень тихо и почти обыденно. Манс непроизвольно сжал руку и хрупкое перо хрустнуло, черенок царапнул его по запястью, но он тем же ровным тоном, что и Ксандр, спросил: — Где? Ксандр вдруг сжался, как от удара, взглянул загнанно, опять закрыл глаза, прежде чем ответить. — Она видела афишу… Лорьен присоединился к новой труппе… Манс чуть нахмурился, услышав в голосе Ксандра странную брезгливость. Их труппа по праву считалась лучшей, но Ксандр вовсе не страдал высокомерием по отношению к другим театрам, и вряд ли его так уж задевало предательство. Манс ждал, что Ксандр продолжит объяснять, но тот отвернулся к окну, напряженный и мрачный. — Дара говорила с ним? — осторожно начал Манс, и Ксандр внезапно вскинулся, словно Манс предположил что-то неприличное. — Нет, — он резко встряхнул волосами, взгляд у него стал вдруг яростным, но он быстро совладал с собой. — Она считает, что говорить надо мне. В этом я с ней совершенно согласен. Я пойду вечером, после его спектакля. Манс кивнул. — Я с тобой, — просто сказал он. Ксандр то ли болезненно, то ли брезгливо поморщился, стараясь не смотреть на Манса, надавил ладонями на глаза. — Спасибо, но ты не понимаешь… — Я мог бы быть полезен, — продолжил Манс. Он почувствовал, как на спине проступил холодный пот: наверное, теперь, когда Ксандр узнал, что Лорьен его сын, его отношение к их с Мансом связи изменилось. Но какие бы права теперь ни появились у Ксандра — жизнь Лорьена касалась Манса тоже. Тревога и мука во взгляде Ксандра внезапно сменились мольбой, словно ему было мучительно продолжать разговор, и Манс осекся. Он медленно сглотнул, теперь страшно стало уже ему и за Лорьена, и за Ксандра. — В чем дело? — хрипло прошептал Манс, чувствуя беду. Ксандр закрыл глаза и глубоко вздохнул. — В новой труппе, —тихо ответил он. — Это труппа Эклза. У Манса перехватило дыхание. О том, что Эклз продает своих актеров после спектаклей, он знал, даже еще оставаясь учеником лекаря. Это была самая скандальная труппа столицы, и по популярности она соперничала только с труппой Галлахеров. Несмотря на популярность Эклза, играть у него считалось зазорным даже среди самых мелких провинциальных трупп. И каким же идиотом надо было быть, чтобы… В который раз Мансу захотелось хорошенько встряхнуть Лэна или облить водой из вазы. И в тоже время все внутри болезненно сжалось: Манс знал, что должен пойти с Ксандром во что бы то ни стало. Должен забрать Лэна оттуда. Никому не позволить прикоснуться к нему. Не дать Ксандру увидеть собственного сына в этом месте — иначе они окончательно потеряют Лорьена. Ксандр смотрел на Манса с жалостью, словно сейчас вынес ему смертный приговор. — Мне правда жаль, что… — начал Ксандр, и Манс, наконец, понял, почему тот так странно себя вел. Он вовсе не брезговал Мансом или Лорьеном, лишь боялся, что эта новость ранит Манса сильнее, чем всех остальных. — Я никогда не спал с Лорьеном, — перебил Манс. Сказать это надо было совсем иначе и, наверное, гораздо раньше, но теперь было глупо отступать. — Лорьен просто не хотел жить с матерью, и такой способ показался ему подходящим. Ты знаешь, как Алиетт относится к подобным связям, и наш роман сам по себе держал ее на расстоянии. — Манс прижал ко лбу ладонь. — Я согласился на это, чтобы защитить его. Но вышло у меня так себе. Он невесело усмехнулся и взглянул на Ксандра. Тот удивленно моргнул, но потом усмехнулся в ответ. — Лучше, чем у меня, — он в очередной раз вздохнул, — по крайней мере, тебя он не ненавидит. Я всегда считал, что Алиетт только вредит мальчишке, и если бы только я чувствовал себя в праве… Манс покачал головой. Он знал: Лэн ушел именно потому, что слишком любил Ксандра, как бы глупо это ни звучало. И Ксандр все равно бы не поверил в это. — Я пойду с тобой, — повторил Манс. Теперь Ксандр кивнул. — Спасибо. Я понимаю, что тебе будет неприятно, но гораздо лучше идти туда вдвоем. Дара сказала, что я должен сам, что он ждет меня. Но я думаю, это не должно помешать нам вместе поговорить с Эклзом. Манс даже улыбнулся: — Ну, раз так сказала Дара… Мне будет трудно убедить тебя, но к Лорьену пойду я. Ксандр хмыкнул, но даже не удивился достаточно. — Мне кажется, лучше всего не трогать Лорьена до спектакля, но прийти сразу после и оказаться… первым его клиентом? — Ксандр замолчал, явно ожидая реакции Манса. Манс прикусил щеку изнутри, снова сжал руку — но перо успело сломаться раньше, и теперь его щепки лишь впились в ладонь. Манс медленно кивнул, соглашаясь. Звучало жутковато, но Ксандр был прав: в этом случае Лорьен хотя бы дал ему шанс высказаться. Ксандр вернулся в кресло, глянул в бумаги. — Так сколько там надо маме денег? Манс отбросил сломанное перо, не глядя принял из рук Ксандра новое, побежал пальцем по строчкам, ища нужную цифру. Они занимались подсчетами еще некоторое время, и, когда Манс уже складывал книги в сундук, Ксандр спросил его вдруг: — Манс, а почему ты пойдешь… — Потому что я тебя об этом прошу — быстро ответил Манс, надеясь, что Ксандр не поймет, как его мутит от тревоги. Ксандр задумался, потом спросил снова: — А почему ты согласился тогда? — На предложение Лорьена? — Манс выпрямился и посмотрел Ксандру в глаза. Манс в деталях помнил, как это было: Лорьен, сидящий прямо на ступенях, в сценическом костюме, только что ушедший из зала от грандиозных оваций и теперь беззвучно плачущий у заднего входа в театр. Его путанные объяснения, сладко пахнущие записки от тетки Изабеллы и Дамьена … Все, что Манс понял тогда, что мальчишке страшно и нужна защита. И он привел его к себе, как когда-то Дара привела самого Манса в театр. Тогда Манс предпочитал думать, что делает это для нее: отдает долг, оберегает того, кого Дара любит. А потом все изменилось — Лорьен все изменил. Вот только уберечь его у Манса не вышло все равно. Ксандр смотрел испытующе и ждал. — Я же сказал тебе: мне казалось, это защитит его. — Манфред пожал плечами. — От Алиетт, от других людей, от собственных глупостей… — Но ты, — Ксандр в задумчивости подпер подбородок ладонью, — неужели ты никогда не хотел… Больше года… и за это время у тебя ведь никого не было. Манс молча смотрел на Ксандра, и тому, конечно, стало неловко. — Да, прости, не мое дело. Манс опустил и поднял голову, и неожиданно для себя самого сказал: — У нас с Лорьеном ни разу не было… ничего. И я хотел защитить его. Сначала из-за Дары. Она всегда была для меня… — Манс усмехнулся. — Признаваться, так во всем? Ксандр удивил его, он вдруг тепло улыбнулся и сказал: — Этим признанием ты меня не фраппируешь. Ради Дары и не такие глупости совершали. Манс усмехнулся: — Да, я и не подозревал во что ввязываюсь, — он закрыл глаза, вдохнул поглубже: — Но потом… Я никогда не думал, что это вообще возможно… Я полюбил Лорьена. Так, как ты любишь жену. А он меня — нет. Не заставлять же мне его было? Он встретил взгляд Ксандра, ожидая реакции. Ксандр вздохнул и подытожил: — Мы идем вместе, и ты идешь за ним. Ты вернешь его, я верю, — Ксандр положил руку ему на плечо. Манс кивнул — другого выбора у него и не было.

***

В томительном ожидании вечера Ксандр спустился вниз, к фургонам. Хотелось пойти к Даре, почувствовать ее прохладные пальцы на лице, чуть поглаживающие виски, унимающие боль. Раньше его сдерживала гордость обида, теперь — стыд. Но он так устал справляться без Дары… Ксандр бесцельно кружил по двору, а когда решил вернуться к себе, в дверях гостиницы едва не столкнулся с Николь. Она выглядела теперь гораздо лучше, чем в их первую встречу, но также быстро потупила взор, присела в книксене. Ксандр поклонился: — Добрый вечер, — он постарался приветливо улыбнулся ей. — Как ваше самочувствие? Николь посмотрела на него: в глазах застыла обида, почти слезы. Ксандр нахмурился: — Николь, что-то случилось? Вас обидели? Она мотнула головой, недовольное выражение не покинуло ее лица. — Лорьен, — голос ее звучал как всегда тихо, — Елена рассказала мне. Ксандр опешил, даже не поняв сразу, что не нравится ему сильнее: разговорчивость Елены или эта странная реакция Николь. Она не казалась ни расстроенной, ни напуганной, только… оскорбленной? — Вы не рады? — спросил Ксандр, уверенный, что ответ ему не понравится. — Лорьен нашелся… Николь передернула плечами, оправила платье, ответила очень вежливо, но смысл ее слов поразил Ксандра: — Чему же тут радоваться? — ее холодность вдруг на секунду исчезла, она притопнула ногой. — Елена объяснила мне, где он теперь! Ее глаза, так напомнившие ему в первый раз глаза Дары, теперь походили на застывшие льдинки — прозрачные, ясные, совершенно лишенные сострадания. Выражение лица стало капризным, у Лорьена точно такое бывало в детстве, когда ему не разрешали съесть пару дополнительных пирожных к тем, что он уже прикончил. Ксандр механически кивнул. Вспомнил, как смотрел Манс — как ужас понимания сменился решимостью, тоской и больной нежностью. — Я верну его домой, Николь, — медленно и уверено произнес Ксандр. — Обещаю. Николь фыркнула, ее лицо исказила очередная гримаса, теперь презрительная, из тех, что обычно позволяла себе Адель. — Конечно, — голос Николь звучал холодно, — Но я надеюсь, вы понимаете, как это оскорбительно! Она сцепила руки перед собой, потом приложила запястье ко лбу, Ксандр подумал вдруг, что играет она отвратительно. — Не представляю, как после этого смогу… Ксандр закашлялся. Вспомнил, как сказал Лорьену: «Представь, что играешь на сцене. Это всего лишь милая девушка», и с ужасом понял, почему мальчишка выбрал Эклза! Если не любишь, ведь все равно? Так Ксандр сказал ему тогда… Ксандр с трудом удержал стон разочарования, а голос Николь тем временем обрел привычные нежные нотки: — И все же… передайте ему, что я… Всегда прощу его, если он поймет, как оскорбил меня и извинится. Ксандр неверяще смотрел на нее. Он, дурак, подумал, будто Николь любит Лорьена, а избалованной девчонке просто приспичило непременно получить его… Точно, как графине Аман, будь та проклята. А он чуть не отдал сына той, которая совсем не любит его. — Да, я понимаю, — Ксандр снова поклонился Николь и, не дрогнув, соврал: — я передам. Николь вздохнула, всем видом демонстрируя, как тяжело ей приходится, и направилась к кофейне через дорогу. Ей не нравилась еда в гостинице, — и сейчас даже эта мелкая черта к портрету говорила Ксандру так много. Он тяжело вздохнул, подумал с тоской, как же он ошибался. В себе, в Клермонах и особенно в Лорьене.