Разговор о любви

Ночь с 13 на 14 день июня, 1164 года эпохи Огненного Волка Бездействие убивало. Ксандр безусловно верил в успех Манса, и только потому оставался вежлив с Эклзом. Тот и понятия не имел, что ходит по самому краю. Говорил о мелочах, спрашивал мнение о спектакле, но только не о своем новом актере. Ксандр пил купленное тут же виски, курил местные папиросы. Невкусно, но сглаживало ожидание и эту удивительную невозможность ударить Эклза с его подобострастной и одновременно высокомерной улыбочкой по лицу. Конечно: ведущий актер Галлахера решил перейти к нему! К чему детали? Примем это за успех директора труппы. Ксандру хотелось спокойным и серьезным тоном, цедя слова по одному, объяснить Эклзу, что Лорьен его, Ксандра, несовершеннолетний сын, а значит все его договоры без согласия родителей недействительны и даже преступны. И что Эклзу очень повезло, что они прибыли без сопровождения властей. В мечтах Ксандра Эклз от этой тирады зеленел и мгновенно начинал извиняться. По-настоящему, план этот можно было провернуть, лишь вырубив Лэна. Только бесчувственным он бы позволил произнести все эти слова всуе. Но такие фантазии позволяли сейчас не только непринужденно улыбаться и отвечать Эклзу, но и не думать о том, что Ксандр сам лично привезет Даре ее… возлюбленного. Ксандр чуть не откусил кончик папиросы при этой мысли и немного подавился табаком. Наконец, он услышал шаги на лестнице и увидел Лэна. Манфред не держал его, скорее придерживал, как спасатель утопающего. Ксандр судорожно сглотнул и шагнул навстречу. Лорьен не смотрел на Ксандра, опускал взгляд. Он был мертвецки бледен, волосы его спутались. Однако шел он сам, хоть и не думал отпускать руку Манса. Ксандр встал с другой стороны от сына. Внезапно, ему захотелось найти ладонь Лэна своей, почти так как в детстве — взять за руку и увести прочь. Но он легко уступил Мансу право закончить все это. — Мы уходим, — коротко бросил Манс Эклзу тоном, не терпящим возражений. — До утра? — со слащавой улыбкой уточнил Эклз. У Ксандра зачесались руки — все-таки ударить того, но он точно знал: тактика Манса уместнее сейчас. — Навсегда. Лорьен увольняется. Эклз округлил глаза, но улыбаться не перестал, попытался было возразить, но Манс покачал головой, тоже улыбнулся… Ксандр дернулся от этой улыбки: улыбки Гебберта, надменной, холодной, презрительной. Манс играл ее, но играл блестяще. — Я очень рад, что мы так быстро поняли друг друга — Манс протянул Эклзу кошелек, довольно крупный. — Мое имя — Манфред де Вейт, и поэтому я бы предпочел ничего не подписывать. Уверен, что вы меня понимаете. Мы бы хотели воспользоваться вашим экипажем. Ответа дожидаться не потребовалось. Эклз покраснел от гнева, но дверь перед ними открыл сам и довольно подобострастно. И проводил к карете. Экипаж мерно трясло, и Ксандра отпускало. Он рассматривал Лэна: непривычно тихого, словно неживого, оцепенелого. Ксандр думал о том, что либо мальчику совсем плохо, либо его в этом притоне чем-то опоили. Зато Манфред немного расслабился, ослабил и стянул галстук, перехватил Лэна поудобнее. — Что у вас случилось? — спросил Ксандр. Манс болезненно улыбнулся, и Ксандр понял, что не должен мучать его. Карету вдруг тряхнуло на кочке, Лэн вздрогнул и отмер:  — Манс, зачем ты сказал ему?! — спросил он полушепотом. — Он ведь все равно бы отпустил. Это же плохо для тебя, зачем ты…? — Я — для тебя, — улыбка Манса стала мягче. — Но мне совершенно ничего не грозит. Человек, который делает такой бизнес, не идиот. Так у них завязалась беседа, довольно идиотская, но все же. Тревога Ксандра медленно отступала: теперь его сын был в порядке, почти дома, среди друзей и в безопасности. И когда они доберутся, то смогут поговорить нормально. Ксандр смотрел на Лэна и видел его… Малышом? Тем самым мальчишкой, которого таскал на плечах и кормил каштанами, с которым рисовал, не гнушаясь время от времени проводить кисточкой по его носу, которого учил фехтовать и кататься на лошади, разжигать костер. Ксандр почти забыл об этом. Ксандр не знал, как быть отцом, тем более не знал, как быть отцом такого взрослого сына. «Пятнадцать! Ему уже пятнадцать, » — промелькнуло у Ксандра в голове. Насколько проще было бы начинать с младенцем, а не со взрослым Лэном. С того момента, как Лэн дебютировал, они все больше отдалялись друг от друга, и Ксандр привык видеть Лэна самостоятельным, норовистым и дерзким… Пусть младшим, но равным, тем, на кого можно опереться. И кто эту опору не дает лишь из вредности, доводя и доводя Ксандра. Но это было просто чертовски неправильно: опираться на своего сына. «Я не удался как муж, и как отец определенно не удался тоже, — Ксандр привычным жестом сжал виски. — Что я умею в жизни? Играть на сцене? И придумывать, что и как на ней еще можно сыграть?» Иногда Ксандр представлял себе, как у них с Дарой будет дочь, ну… или сын. Теперь же он с горечью подумал: «У нас с Дарой больше никогда не будет сына.» И ему захотелось напиться. Так, как он давно не пил. До беспамятства, до невозможности на утро вспомнить хоть что-то. Напиться и погрузиться в тяжелый, беспросветный, темный и тяжелый сон. Вынырнуть из него и понять, что ничего не было. Какой из него отец, он чувствовал себя несчастным влюбленным. Его переполняла нежность к Даре и к Лэну, который совершенно точно напоминал ему сейчас его Малыша. Или даже… был им. А раз так, то они с Дарой созданы друг для друга? А значит Ксандр должен отступить. Уступить Дару. Мучительные его размышления прервала остановка: они вернулись.

***

Когда Ксандр открыл дверь, он увидел то, чего хотел меньше всего. Их. Всех. Они сидели за столами внизу. Ксандр знал, что Дара будет ждать их. И, может быть, мама. Но рядом с Дарой стояла Хэл. Справа от матери сидела Эльса и держала клубок, слева пристроилась Елена, которая и не думала изображать деятельность. Рот ее так и остался приоткрытым на полуслове, а глаза обернулись к Ксандру. Эстен сидел на столе и болтал ногами. А немного в отдалении от всех стояла Адель. В длинном черном платье, как в трауре. Хорошо хоть Клермоны решили пропустить этот акт. Стоило Лэну оказаться перед ними, как их взгляды устремились к нему, словно лучи осветительных фонарей. Лэн отпустил руку Манса, на которую опирался до этого. Воздух вокруг него почти загустел и наполнился, налился какой-то то ли горечью, то ли тяжестью. Движения его наполнила ленивая грация, он шагнул вперед и вздернул подбородок, отвечая взглядом словно всем одновременно. Все длилось не больше нескольких секунд, но Ксандру казалось, что это уже десятки минут. Лэн выглядел так, словно вышел на сцену. Подтверждая нелепое ощущение Ксандра, что они сейчас играют какую-то пьесу. Разорвала тишину Дара, она устремилась к ним. Такая нежная, такая теплая и любимая в каждом жесте. Сердиться на нее Ксандр не мог. — Лэн! — она обняла Лэна, притягивая его к себе. И Лэн машинально ответил ей, поднял руки, обнимая в ответ. И от этого движения плащ Манса соскользнул на пол, обнажая разорванную рубашку. Та тоже не замедлила сползти вниз. Дара, удивленная, чуть отстранилась, но рук с плеч Лэна не убрала и посмотрела на Ксандра. Во взгляде ее читался только один вопрос: «Вы не успели?» — Шлюха — это слово было сказано тихо-тихо, но слышно. Адель выплюнула его брезгливо и зло, отвернулась и зашагала к лестнице в комнаты, ее каблуки отбивали такт шагам. Ксандр прикрыл глаза. Этого он и боялся. — Что еще можно было от тебя ожидать? — Адель говорила словно сама с собой, но знала, черт, знала, что слышат ее все! Также как Лэн знал, что все его видят. — Не трогай, что за дурацкие нежности? — сказал Лэн капризно, но руки Дары опустил бережно. Дара послушно отступила, на мгновение Ксандру показалось, что сейчас она подойдет к нему, обопрется на него. Но Дара скользнула взглядом по остальным и осталась стоять, только обняла себя руками. Образы Лэна — яркие, точные, острые — вставали у Ксандра перед глазами, и он терял в них Лорьена. Лэн играл сейчас одну из лучших своих ролей… А может, это ее он играл в карете? А может, когда оставался один на один с Мансом? Или с Николь? Ксандр понял, что сбит с толку совершенно. Дара любила Лорьена. Манфред любил Лорьена. А Лорьен, кажется, не любил никого, кроме себя, во всех вариантах своих непревзойденных образов. И это было дико. Болезненно. Неправильно. Но Лорьен был и есть — сын Ксандра. А значит Ксандр тот человек, который имеет право… — Тебе, кажется, совершенно ни к чему чье-либо доброе отношение, — стараясь не повышать голос, начал Ксандр. Лорьен словно и не заметил опасности.  — Ни к чему! — усмехнулся он Ксандру в лицо. — Господин директор… Ты хотел вернуть меня специально, чтобы устроить эту сцену? Как ты… Как вы все меня достали! И я совершенно не просил тебя меня спасать!

***

Лэн смотрел Ксандру в лицо, едва не падая, кровь отбивала ритм в виски, глаза горели, Лэна бросало в жар и покрывало испариной, но хотелось обхватить себя руками от холода. Бесконечные, родные такие лица… Жгучий стыд, который вдруг пришел, когда Лэн их увидел. То самое ощущение… Он опирался на Манса, и это было совершенно неправильно. Все должно было быть не так. Он хотел быть с Мансом, но равным, взрослым, хотел, чтобы Манс тоже мог опереться на него. А он только позорил его. Как это вообще могло случиться? Если бы они вернулись тихо, Манс остался бы с ним? Или не остался? Теперь уже очевидно, что не остался. Лэн стоял, гордо подняв голову, выставив лоб вперед, расправив плечи. Лэн знал, что хорош сейчас, но это скорее пугало. Лэна так и преследовал запах Манса, еще недавно такой близкий, такой пьянящий. Этого больше никогда не будет. Лэна можно было только ненавидеть. Он и сам себя ненавидел. Что ждало его там впереди? Слова доносились до него как из-под воды, но Адель он услышал. И больше всего захотелось заплакать, глупо и жалко разреветься, как девчонке. Лэн старался не смотреть на Дару, зная, тогда руки Дары вползут под кожу, он почувствует себя маленьким и сдержаться не получится. А он держался из последних сил. Лэн бережно отдалил Дару от себя, не позволив себе даже задержать ее ладони в своих. Ей тоже не место рядом с ним. Слишком хороша. Туман вокруг рассеялся внезапно: от резкого и громкого голоса Ксандра, все снова стало ярким, четким, болезненным. Лэну захотелось обхватить голову руками, чтобы не развалилась. Всего было слишком много. — Знаешь, что… сынок… — это слово упало к ногам Лэна, как червивое, надкусанное яблоко… — Ты не будешь играть нигде: ни там, ни у меня. Вообще не будешь! Лэн едва не потерял равновесие, удержать лицо стало почти невозможно. Ксандр вынес свой приговор, и все, что могло быть в будущем, смазалось, как краска, если добавить воды. Расплылось. Стерлось и почти исчезло. Стало вдруг бессмысленным. — Ты потерял все границы и уже не понять, когда ты играешь, а когда живешь и говоришь правду — пора различать сцену и жизнь! — продолжал Ксандр уверенно. Лэн хотел выкрикнуть: «Я различаю! С чего ты все это взял! Я прекрасно знаю, что я чувствую!» — но он промолчал. Язык его не слушался, все силы уходили на то, чтобы стоять. А Ксандр пытался его добить. Его отец его ненавидел. Все, кого Лэн любил, его ненавидели. — Твое самомнение не знает границ, Лорьен, но ты переигрываешь. Никто уже не может понять, где ты настоящий, даже я не возьмусь сказать. Выходить на сцену в этом состоянии просто опасно. Единственное, что осталось Лэну… согласится. И он, усилием воли, прошелестел одними губами: — Хватит, я понял.

***

Ксандр остановился мгновенно, спрятал руки в карманы, чтобы не размахивать ими больше, как сумасшедший. Все сидели притихшие, не смея ни сказать что-то, ни уйти. А зря. «Это все совершенно невозможно,» — зло подумал Ксандр. Он посмотрел на Дару: в глазах у нее стояли слезы, а во взгляде застыла непонятная ему мольба. Манс — его лицо словно окаменело — наклонился, поднял свой плащ и набросил его на плечи Лорьена. Они не понимали, чему потворствуют, зачем и как… Они просто любили Лэна… Слепо и безрассудно. И Ксандр должен был справиться. Если уж Дара хотела быть с Лэном, то пусть он хоть станет человеком! Пока Адель не раздавила его, а Дара и Манс не избаловали…  — Я не уверен, что тебе стоит общаться с людьми, мне кажется, что это вредит тебе. Да и им. Дара охнула, мольба в ее взгляде сменилась… отчаянием? Гневом? Ксандр не понимал и чувствовал всю свою беспомощность. Всегда, сколько себя помнил, он знал, что делать. Даже, когда очнулся в незнакомом фургоне, у него все равно было хоть какое-то представление. Сейчас он просто делал что-то. Что-то, что могло бы помочь. Он искал выход. — Мы должны уезжать немедленно. Завтра. Неизвестно, сколько людей видели афишу Эклза. Спектакли мы отменили, но декорации еще стоят. Лэн, ты сейчас пойдешь в зал и разберешь столько, сколько сможешь. Утром Питер и Марк закончат. Отоспишься в нашем фургоне. Ксандр по привычке сказал «нашем», и сразу со всей горечью почувствовал неправду этих слов. Теперь это был только его фургон. — Да, господин директор, — Ксандру показалось, что и сейчас голос Лэна прозвучал вызывающе и дерзко. А в глазах его был ужас. Ксандр подумал, что так Лэн все же сбежит, и это разозлило его сильнее: — Если тебе дорога сцена, то ты удовольствуешься любым контактом с ней, а содержание я тебе обеспечу. Не смей убегать. Ксандр обхватил запястье Лэна и потянул за собой, не обращая внимание на сопротивление. Впрочем, довольно легкое. Когда они скрылись с глаз всех, Лэн и вовсе пошел за ним сам. Он словно сник и демонстрировал удивительное послушание. Они дошли до зала для спектаклей, Ксандр открыл дверь, пропуская Лэна вперед. Он смотрел в спину сыну: на его поникшие плечи, на медленные шаги, на то, как Лэн легким движением забросил себя на сцену и только тогда обернулся. Их разделял партер, Ксандр знал, что Лэн смотрит ему в глаза, но не мог знать: как. Ксандр вышел и закрыл дверь. И прижался к ней любом. «Я прав, — убеждал он себя. — Эта его покорность не больше, чем очередная игра!» Он чувствовал лбом шершавую холодность двери и фантазировал о руках Дары на плечах Лорьена… Тот так легко смог снять их… Боль ударила в черепную коробку и в глаза, Ксандр беззвучно застонал. Он хотел пойти к Даре и знал, что не может. Это будет вторжение. Он только напугает ее. Ксандр хотел пойти к Мансу, и знал, что не выдержит спора, который непременно случится. В другое время, Ксандр оценил бы, что Манс не держит свое мнение при себе, но сейчас объясняться с ним было плохой идеей. Ксандр вернулся к себе, сел за стол, сложил руки перед собой, положил на них голову и уснул.

***

Лэн остался на сцене один. Видимо, теперь надо было привыкать: на сцене он сможет быть только вот так, до спектакля или после, как простой… Он со злостью пнул ближайшее к нему кресло, оно, послушно отлетело на несколько метров. Конечно, у Ксандра были все причины поступать так. Лорьен знал, что очень виноват — перед Мансом, перед Дарой, перед Николь и перед всем театром. В чем он был виноват перед Ксандром, Лэн не знал, но теперь был готов признать и его правоту. Хотя может дело было просто в том, что у Ксандра появился новый любимчик — Эстен. Куда как более подходящий, чем Лорьен, и так удачно брат его новой любовницы. Лорьен опять ударил по декорации. Елена страшно бесила его: кружевными платьями, напоминающими торт, надоедливостью и тупостью, — а вот Эстен ему в общем-то нравился. Лэн не понимал, зачем Ксандр вернул его, если не хотел видеть на сцене… Чтобы еще сильнее унизить? Последние слова Ксандра врезались в Лорьена словно ножи, ему казалось, даже следы остаются. «Ты не будешь играть нигде: ни там, ни у меня. Вообще не будешь!» «Я не уверен, что тебе стоит общаться с людьми, мне кажется, что это вредит тебе. Да и им.» «Если тебе дорога сцена, то ты удовольствуешься любым контактом с ней, а содержание я тебе обеспечу.» То, как ядовито Ксандр произнес сегодня «сынок», лишь подтверждало — как сын он ему не интересен. Лорьен решил больше никогда не упоминать об этом. Это был конец, и все, что осталось у Лэна — воспоминания о Мансе. О том, как это —держать его за руку или быть с ним. Но теперь, после запрета Ксандра — он даже поговорить с ним не мог. Манс в очередной раз спас его, но дальше Лэн будет для него только обузой. Лэн прикрыл глаза, вспоминая: Манс пришел к нему… Как только в том ужасном месте могло произойти подобное чудо? Лэн узнал его за мгновение до того, как капюшон плаща упал. Даже еще не видя лица Манса, строгого и совершенного в своей красоте, он понял — это его стремительные шаги он расслышал на лестнице, узнал его фигуру в идиотском плаще. Больше всего ему хотелось сказать Мансу, как он рад… Но он не сказал… И теперь у Лэна остались только его мысли и чувства, общение с реквизитом, с которым он не умел обращаться, жестокие насмешки Адель, Николь и Адриана, которые по его вине оказались в театре… очень много чувства долга и абсолютное одиночество, которое он заслужил. Адриан, наверное, даже забудет, как яростно хотел отомстить за честь сестры кровью. Унижений Лорьена ему должно хватить. Лэн сел на край сцены и закрыл лицо руками. Он ненавидел себя. Ненавидел мать, Изабеллу, Дамьена, Николь и Адриана — весь мир ненавидел. Ему было ужасно страшно. Он знал, что без сцены умрет. Знал, что Ксандр теперь никогда не допустит его обратно. И знал, что заслужил это. Лэн твердо решил, что выполнит все требования Ксандра. Станет бледной тенью самого себя, забудет, как это — быть иначе. Внутри все жило своей жизнью: его выкручивало, ломало и тошнило. Лэн не чувствовал ни голода, ни усталости, хотя не помнил, когда последний раз ел, а не спал уже несколько ночей кряду. Ему хотелось только работать, где угодно и с чем угодно. И говорить. Говорить с теми, кого он на самом деле любил. Никто из них не перебил Ксандра, не возразил, не помешал увести Лэна… Значит, они были согласны. При этой мысли в груди поднялось это горячее и больное ощущение. Оно разрасталось, вызывая еще больший стыд и безнадежность. Лэн зажмурился, так и не отрывая ладоней от лица. Было так больно, почти физически больно. Даже в тысячу раз хуже, чем с Изабеллой… или с Дамьеном, или… — Лорьен… Лэн вскинул голову и увидел Дару. Она стояла перед сценой и смотрела на него, в руках у нее был объемный сверток. На нее указание Ксандра, видимо, должно впечатления не произвело. — Что? — огрызнулся Лэн. Было на удивление невыносимо видеть ее, привычно спокойную и нежную, родную… и такую далекую теперь. Даже она не защитила его. Даже теперь, после Елены. Дара по обыкновению его грубость проигнорировала, продолжая внимательно смотреть на него. — Ничего, — она пожала плечами. — Я принесла тебе кое-что. Ее взгляд на мгновение задержался на его обнаженной груди, плащ Манса упал, когда Лэн запрыгивал на сцену. — Прости, — сказала Дара, поняв, что он заметил ее взгляд. Дара мягко, словно извиняясь, улыбнулась ему. И это внезапно раздразнило Лэна. Дара ведь любила отца и должна была сердиться на Лорьена, может даже ненавидеть за то, что он его сын, но она улыбалась виновато и расстроенно, как будто ей было больно за него. Как будто она все понимала. Лэн понял вдруг, что еще ни разу ему не удалось вывести Дару из себя, то ли дело — Ксандра. Дара была словно противоположность отца — безмятежное море или залитый солнцем луг. И ты словно таешь в ее тепле. Но как бы ни хотелось Лэну сейчас утонуть в этой ее доброте, он знал, что не в праве. Он и так создал Даре море проблем, не хватало еще стоять между ней и Ксандром теперь. — Какая щедрость! — усмехнулся он, кивнув на сверток. — О это ничего особенного, просто рубашка, — Дара наклонила голову набок и вздохнула. — Лорьен, Ксандр не хочет… Лэн не выдержал, взорвался гневным криком: — Откуда ты знаешь, чего он хочет? Оглянись, у него новая фаворитка! Дара на секунду прикрыла глаза, а потом снова ласково посмотрела на него. Как и всегда. Лорьен стиснул зубы, он не знал, что еще сказать, чтобы Дара убралась прочь. Почему это было так сложно? — Ты… — начал он, выдумывая новую гадость. — Возьми, — перебила Дара, протягивая ему сверток. Лорьен машинально принял его. — Это теплая рубашка, — объяснила она. — Ты как-то похвалил такую, и… Я думаю, тебе нужно немного тепла, Малыш. Лэн потрясенно смотрел на нее, едва веря, что она все еще использует это прозвище, а потом взглянул на сверток. На ощупь он был удивительно мягкий и совсем не колючий, а на вид… — Я знаю, это не твой любимый цвет, но он тоже хороший, и у меня не было другой пряжи, и я всегда могу потом связать нужного цвета. Какого захочешь. Лэн потерял дар речи. Вопросы в его голове крутились вихрем: «Ты знаешь мой любимый цвет? Ты сделала это для меня? Почему сейчас? Разве я заслужил?» Но он выбрал самый идиотский: — Связать еще? Дара чуть сжала его ладонь — он так и держал ее подарок на вытянутых руках. — Я рада, что ты вернулся, — сказала она невпопад, и Лорьена с удивительной точностью ударило этими словами. И нежностью Дары. Он привык, что она такая всегда и со всеми, даже с Адель, и наверное, с Еленой. Он хотел бы ответить ей: «Я тоже», — но слова будто застряли в горле, образовав болезненный и колючий комок. Подошло бы и простое «спасибо», но заговорила снова Дара. — И не только я, — добавила она, отпуская его руку. Лэн тут же встрепенулся, желая возражать ей. Дара, конечно, говорила о Ксандре, и это вдруг взбесило Лэна. Она не могла, не смела быть такой великодушной. Она уже успела сделать несколько шагов к выходу, когда Лорьен резко окликнул ее. — Ты… рада… мне?! Дара обернулась к нему, удивленная. Лорьен спрыгнул со сцены и шагнул к ней, Дара не двигалась — ждала объяснений. — Ты совершенно уверена в этом?! — почти прошептал он, и когда Дара, все такая же спокойная, совершенная, понимающая, попыталась улыбнуться ему, его вдруг сорвало на крик: — Ты рада человеку, который привел Елену в постель твоего мужа?! Толкнул его на измену? Это я! Я сказал ей попытать счастья! И она преуспела! Глаза Дары будто стали еще больше, чем всегда, но в них не появилось ни предательского блеска слез, ни ярости. Дара не поверила ему? — Это правда! — закричал Лэн. — Это я! Я! — Это он, — отозвалась, наконец, Дара. — Малыш, не надо… Она не договорила, только отвела взгляд, и Лэн вдруг почувствовал всю ее боль от поступка отца. Лэн решил отдать ей то, что мог. То, чем он не владел, но, как ни странно, мог отдать. Он никогда не смог бы теперь быть с Мансом, он вообще никогда не мог с ним быть, потому что Манс всегда любил Дару. И только идиот вроде отца променял бы ее на другую. И может, если Дара узнает о чувствах Манса, то… — Да что ты понимаешь? — Лэн понял, что вот-вот из глаз брызнут слезы. Ему хотелось встряхнуть Дару, чтобы все ее спокойствие слетело к черту, чтобы ее боль, наконец нашла выход, чтобы она кричала, злилась, чтобы перестала страдать. — Лэн, я… понимаю… Я… Она протянула к нему руку, коснулась запястья. — Да ничего ты не понимаешь! — он оттолкнул ее ладонь, взглянул яростно, и вдруг снова зашептал: — Я никогда… Он никогда… — Голос словно вернулся к нему, и опять закричал на нее: — Манс любит тебя! Тебя, идиотка! И если бы ты хоть на секунду оглянулась вокруг, ты бы это поняла! Перестала бы ловить каждое слово господина директора и верить в его непогрешимость! И играть во всеобщее прощение! Спустись уже со своего пьедестала! Ты же можешь быть счастлива! Весь мир внезапно схлопнулся до глаз Дары, смотрящих на него со смесью ужаса и удивления. Что он будет делать, если… Как сможет жить, глядя на Дару и Манса вместе? — Лорьен, — голос Дары вдруг обрел необычную твердость, — мне кажется, ты отстаешь в своих суждениях на много месяцев. — Что? — задохнулся Лэн. Дара снова вздохнула, и погладила его по руке. — Малыш, может, когда ты познакомился с Мансом, он и правда был влюблен в меня, но уже очень давно это не так. — И кого же, по-твоему, он любит? — голос у него звучал отвратительно, хрипло и слабо. Лэн подумал, что ответа Дары он может и не пережить. — Лэн, он уже год не смотрит ни на кого, кроме тебя. Я вижу не так уж мало, хотя ты определенно прав — кроме господина директора мне никто не нужен. Она опять улыбнулась ему, сжала его руку и пошла по проходу к выходу. Лорьен, опешив, смотрел ей вслед. Откуда Дара могла знать? Могла ли Дара так посмеяться над ним? Дара всегда такая добрая, всегда помогавшая ему, всегда защищавшая его от Ксандра… Лэн сжал кулаки, и пальцы его впились во что-то мягкое и теплое, он тут же вспомнил — подарок Дары. Она не могла обмануть его, значит просто ошибалась? Лэн смотрел на Дару, пока она не вышла из зала, потом вернулся к сцене. Поднялся наверх, снова сел на краю. Некоторое время он просто сидел, переваривая произошедшее, сжимая и разжимая руки: ощущение теплой, мягкой шерсти под пальцами успокаивало. Он не знал, сколько прошло времени, но руки у него совсем согрелись, тогда он наконец развернул подарок. Рубашку Дара связала из небеленой пряжи. Наверное, она покупала ее для себя, но потратила на него. Лорьен отлично помнил, как именно попросил Дару связать ему рубашку. И ее взгляд тогда означал что угодно, кроме согласия. Но она… Она вязала все это время, начала почти сразу, как он… Он вспомнил цвет, вспомнил, как она забыла рукоделие в карете, и, совершенно в духе Адель, потребовала вернуть извозчика, и не желала слушать ничего о неудобствах и задержках. Дара редко вела себя так, и Ксандр, конечно, ей уступил. Лорьен потерся щекой о шерсть. — Спасибо, — прошептал он в пустоту полутемного зала. — Спасибо.

***

Дара вышла на улицу, вдохнула теплый ночной воздух. Больше всего ей хотелось пойти к Ксандру, она бы даже не стала спорить с его идиотским решением отстранить Лорьена от сцены. Просто положила бы голову ему на плечо, почувствовала тепло объятий и забыла обо всем, что случилось. И если бы не страх снова застать у него Елену, Дара бы точно решилась. Мысли ее вернулись к Лэну: он был так расстроен, его будто разрывало от эмоций… Она вспомнила взгляд Ксандра, его сжатые челюсти, как он ругал Лорьена на чем свет стоит только бы не показать, как испугался за него. Если бы только она смогла убедить Ксандра, быть мягче к Лорьену… Тот ведь так тянулся к отцу. Если бы вышло рассказать Лорьену, что Ксандр любит его, тот, вероятно, перестал бы все время их изводить. Дара с трудом смирялась с тем, что никак не могла помочь им договориться. Ни тот, ни другой давно не слушали ее. Дара хорошо помнила, каким ласковым Лэн был в детстве, и ей не хватало этого. Иногда она так уставала угадывать настоящего Лорьена среди его высокомерных и циничных образов, что ей начинало казаться, будто того, другого, Лорьена — их Малыша — она себе придумала. Но оставить его одного все равно не могла. Дара уже почти повернула обратно — к Лэну, — но увидела Манфреда. Он решительно шел к залу для спектаклей, но, заметив ее, застыл, как вкопанный. — Дара? — Манс шагнул к ней, в глазах застыла тревога. Наверное, он тоже искал Лорьена, хотел объясниться с ним. — Дара, что с тобой? Он осторожно коснулся ее предплечья. Дара подумала, что, наверное, выглядит сейчас совершенно ужасно. — Все в порядке, — медленно ответила она. Дара казалась себе погруженной в воду: она видела Манфреда, слышала его, — но оставалась в своем мире, где могла разглядывать Манфреда, думать о Сани и размышлять о словах Лэна. Манс молчал — она видела, что он, секунду назад такой взволнованный, превращается в себя обычного: замкнутого и далекого. Наверное решил, что ей просто не хочется рассказывать, и Дара заговорила: — Правда в порядке. Я просто говорила с Лорьеном… — С Лорьеном?! — взгляд его снова стал встревоженным, потом почти несчастным. — Он обидел тебя? Он почти прошептал это, рука его сжалась в кулак. — Нет-нет, — испуганно ответила Дара, непроизвольно накрывая его кулак ладонью. — Но он вел себя странно… Сказал мне, что ты меня любишь. — Лэн? — Манфред, кажется, поперхнулся, — Но почему? Дара пожала плечами: — Хотел осчастливить… Знаешь, он словно пытался отдать мне свое самое дорогое сокровище, говоря о тебе. Манс невесело усмехнулся ей, глянул исподлобья, и Дара вздохнула. С Лэном действительно было очень трудно: нельзя было понять, когда он серьезен, а когда просто смеется над ними. — И он как будто правда верил в то, что ты любишь меня… Манфред кивнул:  — Я сам говорил ему, — Дара округлила глаза, и Манс поспешно добавил: — Это было давно еще до того, как… Он замялся, но Дара легко его выручила: — Вы стали жить вместе. Мне тоже когда-то казалось, что есть человек, которого я люблю больше Ксандра. Но он слишком мало кричал. Она улыбнулась собственной шутке, и Манфред сделал вид, что ему тоже забавно. За это она и его любила — Манс всегда был готов ее поддержать, хоть и считался лучшим другом Сани. — Иногда, мне кажется, — задумчиво начала Дара, — что наша жизнь все больше и больше напоминает пьесу, а так хочется… — Чтобы все было попроще, — закончил за нее Манфред. Дара кивнула и снова вздохнула. — Я провожу тебя? — предложил Манс, но Дара покачала головой. — Ты же шел к Лэну, ему не стоит быть одному. И твоя компания подойдет ему больше моей. Она отпустила руку Манфреда и направилась к гостинице. Внезапно на нее навалилась вся тяжесть этого дня. От утренней афиши и полуобнаженного Ксандра в обществе Елены до Малыша, едва сдерживающего слезы, пока Ксандр нес свой возвышенный бред, — и отчетливо поняла, что до завтра не будет больше ничего делать, просто постарается, наконец, выспаться.

***

Манс, как обычно, прошел через сцену. Лорьен сидел посреди нее и смотрел прямо перед собой. Вид у него был самый несчастный, и у Манса внутри все сжалось от неприятного предчувствия. И от нежности. Он вспомнил слова Дары о сокровище… Но они же говорили о Лорьене — и никакой уверенности в том, что ты видишь и понимаешь не было. Лорьен услышал его шаги и резко обернулся, щеки его вспыхнули. Мансу так хотелось думать, что он ждал его. Или просто надеялся на его приход. Если бы и Манс мог надеяться… Что вид Лорьена говорит не об ужасе и неловкости. Что он не оттолкнет его. Что они будут хотя бы друзьями, как раньше. Как бы мучительно не было просто дружить с Лорьеном. — Манс, — Лэн кивнул ему. На удивление просто и сухо, без ухмылки. Он смотрел на Манса все то время, что тот шел к нему. Манс опустился на пол рядом с ним. — У тебя будут проблемы, — сообщил Лорьен, и в ответ на удивленный взгляд Манса пояснил: — Ксандр запретил вам всем разговаривать со мной. Манс пожал плечами, сцепил руки вместе. — Плевать я хотел на этот бред. Он даже не был уверен, что Лэн правильно понял смысл слов Ксандра. — Что? — Лэн только что не подскочил на месте от этих слов: — Это уж слишком… Манс, ты оставишь свой долг и свои обещания Ксандру ради меня? Манс усмехнулся и посмотрел на Лорьена исподлобья. Каждая черточка его лица была знакома ему: длинные ресницы, тонкий нос, прядь волос, упавшая на лоб, контур губ. Он старался не думать о том, как лицо Лорьена выглядело сегодня: не просто красивое, но такое зовущее, сводящее с ума. Теперь Лэн смотрел на него в ужасе и оцепенении. — Тебе все равно? — спросил он благоговейным шепотом. — Я просто не считаю его правым. И я ничего ему не обещал, честно говоря. А еще я уже достаточно взрослый, чтобы самому решать… с кем мне дружить, а с кем нет. Манс следил как меняется лицо Лэна: вот удивление, вот озадаченность, вот понимание его слов и вот… разочарование. Неужели Лэн больше не примет даже его дружбы? Наверное, после случившегося у Эклза так и должно было случиться… Манс сжал зубы, ненавидя себя за свои желания. Как было бы славно никогда не влюбяться в Лорьена, никогда не начинать его хотеть, и тогда он бы определенно не довел его, и Лорьен бы так и остался жить с ним. И все было бы в порядке. — Ты это серьезно? — Лэн нервно сглотнул, и Манс поспешил отвести взгляд — вид открытой шеи Лорьена после сегодняшнего еще слишком будоражил. Хорошо, хоть он надел рубашку, что Дара вязала последние месяцы. Манс даже не разобрал, что Лэн говорит без насмешки, пока тот не добавил: — Манс, ты правда хочешь быть моим другом несмотря ни на что? — он смотрел на него умоляюще, голос у него сорвался, стал хриплым, надтреснутым. Манс не выдержал — развернулся и отчаянно обнял Лорьена. Стиснул в руках, ткнулся носом в макушку, вдыхая запах его волос. Он плохо понимал, что ему следует делать и снова хотел Лорьена, как бы неуместно это ни было. — Я никогда не хотел переставать быть твоим другом, — ответил Манс, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и ровно. — Лэн, это же ты меня бросил… Лорьен кивнул, Манс чувствовал, как намокает от слез рубашка, но ничего не сказал, Лэн судорожно сжал пальцы, вжимаясь в него сильнее. И едва слышно произнес, так и не отрывая лица от его плеча: — Прости меня… Манс прикрыл глаза и прижался щекой к его макушке. Впервые за этот бесконечный день он почувствовал себя хорошо. И его больше не волновало, что же ждет их дальше.