Разговор о любви

17 день июня, 1164 года эпохи Огненного Волка Лорьен задремал, положив голову на ее плечо. Дара погладила его по волосам, Лорьен во сне чуть подвинулся, подставляясь под ее ладонь. Маленьким он тоже так делал и тихо, чтобы не помешать ничьим разговорам, просил спеть ему, и Дара пела, так же тихо, как он просил, но Ксандр всегда слышал их и начинал наигрывать на гитаре, и сам вступал ко второму куплету. И песня вплеталась в стук колес, в ветер вокруг, и Даре казалось, что творится чудо. Лэн закрывал глаза, притворялся спящим, но тихо-тихо пел с ними. И они с Сани обменивались улыбками, и пели, и пели дальше, пока Лэн не засыпал совсем. И когда приходило время менять возницу, Ксандр уносил Лорьена к Алиетт, а Дара ложилась сама. Нынешняя изможденность делала Лорьена даже еще красивее, чем всегда, только красота эта — болезненная и трагичная — Даре совсем не нравилась. Дара осторожно потянулась к рабочей коробке, стараясь не потревожить Лорьена. Тетя — они вместе чинили сценические костюмы — протянула ей ножницы. — Не вставай, — сказала она. — И вообще, давай-ка сюда. Она требовательно сжала и разжала пальцы, но Дара покачала головой. — Ничего, я осторожно. Тетя закатила глаза, но послушно подвинула к Даре коробку с нитками. Некоторое время она наблюдала за Дарой, потом вздохнула и спросила: — Он ест? — Кажется нет, — Дара тоже вздохнула. — И не знаю, когда он последний раз нормально спал. Манс вчера уложил его, но… — Тетя вопросительно приподняла бровь. — Манс? Я думала эта его интрижка с Лорьеном… Сплошные глупости. Дара покачала головой. Она и сама плохо понимала, что происходит между Манфредом и Лорьеном. Они так уверенно играли в свой роман, и кажется, сами не поняли, когда влюбились в партнера по сцене. — Я не знаю, тетя. Лэн вообще думал, что Манс все еще влюблен в меня. — Сандр бы ему голову снял, — усмехнулась тетя, и Дара улыбнулась ей в ответ. Хотя теперь вряд ли Ксандра так уж волновало, кто там в нее влюблен. Некоторое время они работали молча, только тетя напевала себе под нос. Они чинили костюмы к вечернему спектаклю: Даре досталось пришивать шелковые розы к собственному платью, а тетя Шелли занималась старым костюмом Ксандра. Последний год вместо него в этой постановке всегда выходил Лорьен, и костюм надо было подновить. Лэн бы, наверное, порадовался, узнай он, что бриджи приходится расставлять в талии, пусть и совсем чуть-чуть. Хотя, может, тетя ему и рассказала, пока он тащил сюда весь ворох платьев. Она легко включилась в игру Ксандра: давала Лорьену мелкие поручения, вечно просила о помощи. Дара отлично ее понимала: так Лорьен почти все время оказывался при ней, и тетя могла заботиться. Лэн, конечно, вряд ли это замечал, зато Дара вполне могла оценить. Особенно когда тетя заявила, что жить не может без ее помощи, а значит, Дара тоже смогла совершенно случайно нарушить запрет Ксандра. Стоило Даре вспомнить о нем, как дверь распахнулась, и Ксандр появился на пороге. Он быстро оглядел комнату, заметил Лорьена и застыл. Медленно Ксандр перевел взгляд на Дару, и она с трудом выдержала его. Ксандр злился, злился на нее так сильно сейчас, что ей стало бы страшно, не чувствуй она так близко Лорьена. — Какого черта ты делаешь здесь? — выделяя каждое слово, спросил он. — Что я сказал про Лорьена, Дара? — Что он не должен играть, пока не научится разделять реальность и вымысел и пока не станет нормальным человеком, — голос у Дары задрожал, а сердце забилось так сильно и быстро, что стало трудно дышать. — Только, Ксандр…  — Что я сказал тебе, Дара? — перебил он. Дара тут же почувствовала, как и сама начинает сердиться. Но она по опыту знала — сейчас Ксандра не переубедить, он был слишком зол и слишком уверен в своей правоте, и не знал ни сострадания, ни пощады. Она вздохнула и, как примерная ученица, ответила: — Что я не должна жалеть его. Ксандр сказал ей об этом сразу после той ночи, когда Лорьен лег спать в их фургоне, а она задержалась с ним, убаюкивая и гладя по волосам. Она не ответила тогда, но не посмела остаться с Лэном. — И что я вижу, Дара? Дара не успела ответить ему — Ксандр вдруг, против всякого обыкновения, оставил свой вкрадчивый тон, полный холодной ярости, и просто рявкнул на нее: — Отойди от него! Дара вздрогнула от неожиданности, Лорьен проснулся — то ли от ее движения, то ли от крика. Дара почувствовала, как он сжал ее руку, и быстро взглянула на него: Лэн смотрел только на Ксандра, и в его взгляде застыли и обида, и боль, и чувство, такое горькое и страшное, что Дара даже назвать не могла. Она перевела взгляд на Ксандра, как бы она хотела объяснить ему! Она знала — если только он услышит ее, он обязательно передумает, но Ксандр опять не дал ей сказать и слова. — Дара! — опять прикрикнул он. — Я сказал… — Ксандр! — вмешалась вдруг тетя. — Ты забыл, с кем разговариваешь? Она тоже заговорила громко, даже встала и посмотрела на Ксандра, недобро прищурившись. Она уперла свои полные руки в бока и выглядела довольно воинственно: глаза сверкали, пышные рыжие волосы в высокой прическе казалось тоже пылали гневом. Даре стало ужасно стыдно, что они ругаются из-за нее. Ксандр шумно выдохнул, но не возразил. Следующую фразу он сказал гораздо тише: — Ты обещала не мешать мне, — гневно бросил он. — Ты обещала мне, Дара! — Но я не мешаю! — Дара хотела вскочить на ноги, но Лорьен крепко держал ее руку, и она не посмела освободиться. — Я помогаю! И вот теперь она, кажется, и вовсе лишила Ксандра дара речи. Он посмотрел на нее совершенно потерянно, и Даре опять стало страшно. Она вспомнила, как потерялась в шесть лет, и Ксандр с Альбером искали ее по всему рынку, и Ксандр вот так же посмотрел на нее, когда она, не поняв их волнения, объявила, что они мешают ей играть. Он не понимал, он был обижен, ранен, поражен. Но, как ни больно было Даре за него, как ни ужасно думать, что он не простит ее, она знала — сейчас права она. — Что? — наконец выдал Ксандр. — Что? Он снова повысил голос, собираясь кричать, но тут Лорьен отпустил руку Дары и встал. — Не ори на нее, ори на меня. Это моя вина. Он встал ровно между Дарой и Ксандром, и ей теперь не было видно лица ни того, ни другого. В комнате стало ужасно тихо, Дара боялась даже вздохнуть, она закрыла глаза и мысленно попросила: «Пожалуйста, пожалуйста, услышь его». — Ты нужен на сцене, — ровно и сдержанно сказал Ксандр. — Надо поправить декорации. Лорьен кивнул и направился к выходу, а Дара посмотрела на Ксандра. Она ждала, что он выйдет вслед за Лорьеном, так ничего не сказав ей и не простив, но он остался стоять у входа, чуть расставив ноги и наклонив голову. Дара не смела заговорить первой, он молчал, и первым звуком, прорезавшим тишину, стал хлопок ткани — тетя встряхнула готовые бриджи. Внимательно оглядывая результат своего шитья, она вдруг сказала: — Я вот что-то не припоминаю, чтобы раньше наш мальчик бросался кого-то защищать, Ксандр. Особенно от тебя. От ее гнева словно не осталось и следа, она говорила спокойно и смотрела на Ксандра с усмешкой. Дару всегда поражало то, как легко и быстро меняются тетины настроения, но сейчас это скорее успокаивало. Тетя снова встряхнула бриджи, отложила их, посмотрела поочередно на Ксандра и на Дару, в детстве так выглядело ее требование к примирению. Ксандр угрюмо кивнул, а потом повернулся к Даре. В его взгляде больше не было ни гнева, ни разочарования, только бесконечная усталость. — Когда закончишь здесь, я жду тебя у себя. Надо еще раз пройти сцену из третьего акта. Дара пошла за ним почти сразу. Тетя, забирая у нее платье, наказала ей не нервничать и сказала: «Ты все делаешь правильно, дорогая». И Дара старалась задержаться на этой мысли, на тетином голосе, на спокойной уверенности её взгляда, пока поднималась к Ксандру и шла по коридору. Она постучала и, дождавшись его «да», толкнула дверь.

***

Ксандр был один, он что-то дописывал за столом, сидя спиной к ней. Он молчал, и Дара заговорила первая, торопясь объясниться: — Ксандр, я правда хочу, как лучше, я не думаю, что такое отчуждение поможет, Лорьен мучается, и… — Ты хотя бы не спишь с ним? — перебил Ксандр. Его голос звучал зло, напряженно. Он даже обернулся к ней, смерил недовольным и пристальным взглядом. — С кем? — не сразу поняла Дара. — С Лорьеном? — она задохнулась, едва веря в серьезность такого вопроса. — Ты с ума сошел? Он же… Он же ребенок! Ксандр кивнул и снова вернулся к своим бумагам. — Это утешает, — сказал он почти равнодушно, и Даре захотелось его стукнуть. Но она не шелохнулась, так и стоя возле двери и ожидая, когда он закончит писать. Слова теснились у нее в голове, было не обидно даже — горько, что он не хочет ее понять и услышать. И её, и Лорьена, и даже самого себя. Ксандр, наконец, бросил перо и встал, его взгляд задержался на Даре: внимательный, пронизывающий. Он стоял, чуть расставив ноги и засунув руки в карманы, — поза, которая неизменно заставляла её чувствовать желание и от того смущаться. Дара несколько раз моргнула, стараясь развеять свои наваждения, и сосредоточиться на разговоре. Она не могла вернуть его, как мужа, но хоть что-то исправить она должна была. Он отвел взгляд, задумчиво произнес: — Начнем со слов… — Прости меня, — Дара встряхнула волосами, отбрасывая их назад, и шагнула к нему.

***

+++ Ксандр застыл. — Я не ослышался? — голос его едва не сорвался в хрип, извинения были последним, что он ожидал услышать от Дары. Если быть честным, он позвал её репетировать только ради того, чтобы пройти наедине сцену с поцелуем. Это возможно было низко, зато открывало массу возможностей снова заставить Дару почувствовать… хотя бы желание к нему. Для начала и этого хватило бы. А дальше он бы определенно придумал, как снова завоевать жену. Позвав Дару к себе, Ксандр весь обратился в ожидание, и ему огромных усилий стоило не показать ей своего нетерпения сразу. Он специально сел спиной, чтобы не видеть её — так легче было сдержаться. Но звук её шагов, её запах, ощущение её близости — заполняли собой все. Ксандр смотрел и смотрел в лист перед собой, в мыслях прижимая Дару к стене, вжимая свое тело в её… Внизу живота становилось тяжело. Если бы с Дарой все могло бы быть так просто, как с Еленой. Ксандр даже не удивился, что Дара не нашла темы лучше, чем чертов мальчишка. Словно он все время только о нем и думала! Ревность обжигала, хотелось одновременно и присвоить её, и обидеть… Хотя ответ Дары и правда его утешил. Значит Лэн для нее все-таки просто ребенок, все еще малыш? Ксандр посмотрел на Дару: локон на щеке, выбившийся из прически, нежные руки, нервно теребящие юбку, горящие глаза, то, как она в нетерпении, не замечая, притоптывала ногой — и подумал, что он готов уступить во всем, лишь бы она снова любила его, смотрела как раньше. Она ответила на его взгляд уверенно и прямо, но на щеках алел румянец, а тело словно тянулось ему навстречу. Ксандр почувствовал, как усиливается возбуждение — теперь тяжесть сменилась болью, становилось все жарче и все невыносимей. Ксандр потянул шнуровку на рубашке, ждать он больше не мог. Дара нервно облизнула губы, а потом снова заговорила, чуть сбиваясь: — Прости меня, что ослушалась, — повторила она. — Прости, я не хотела. Я… Ты, твое мнение очень важно мне, и… Она сделала шаг ему навстречу, и Ксандр не выдержал — рванулся к Даре, оторвал ее от земли, так что её лицо оказалось чуть выше, поднял на нее глаза и посмотрел в упор. Губы Дары сводили его с ума, разрываясь между желанием и страхом, он спросил: — Дара, ты больше совсем не любишь меня? Она распахнула глаза, чуть приоткрыла рот, Ксандр осторожно поставил её на пол, ожидая отказа, но ладони Дары легли ему на плечи, она прошептала: — Сани, как ты мог такое подумать? Я никогда, никогда не смогла бы разлюбить тебя… У Ксандра даже голова закружилась от восторга, он коснулся губ Дары, сначала медленно и бережно, но от того, как она открылась ему навстречу, он тут же требовательно скользнул языком внутрь. Дара прикрыла глаза, прижалась к нему сильнее, отвечая на поцелуй.

***

Я пью твое дыхание и шалею, я целую тебя глубоко, забирая, притягивая все ближе, врастая в тебя, рукой придерживая за затылок, не давая и шанса остановиться. И ты стонешь мне в рот. Чуть отпускаю тебя, но только для того, чтоб начать сминать в руке твое платье. Мучительно медленно, ткань ползет вверх, а мне так нужно почувствовать тебя. Я целую тебя в шею, провожу языком по уху, шепчу: — Любимая, любимая, любимая… моя. Ты охаешь, запрокидываешь голову. Отвечаешь: — Милый… Меня захлестывает восторг, нежность, страсть. Невероятно кстати оказывается стол: я усаживаю тебя на него, кажется, разливая чернила на то, что еще недавно было важным. Веду рукой по бедру, тяну шнуровку широкого пояса… теперь ничего не удерживает платье, и я легко спускаю его с груди. Утыкаюсь в шею, веду языком вниз, слушаю твои стоны, чувствую твои пальцы, сжимающие мои плечи. — Я так скучал, так ждал… О, Боже, Дара! Я так хочу тебя! Ты разводишь ноги, подпуская меня совсем близко, вжимаю себя в тебя, сплетаюсь с тобой, потом прижимаю твои руки к столу, и целую, целую, целую: шею, ключицы, грудь. Жадно, беспорядочно, везде, где могу дотянуться. Чувствую твои мурашки, сбивчивое дыхание, как ты скрещиваешь ноги у меня за спиной, вся выгибаешься навстречу поцелуям… Это стоит любого ожидания. — Ты моя. Ты только моя. Ты не смеешь больше оставлять меня. Кажется, ты хочешь возражать, но не сейчас, любимая. Я опускаюсь на колени и целую тебя там. И ты опять стонешь. Я забираю тебя, нежно, медленно извожу. Освобождаюсь от брюк и встаю, прижимаясь бедрами к тебе. Ты внезапно целуешь меня в лоб, в нос, потом в губы. — Хороший мой, любимый мой… Ты двигаешься ко мне, обнимаешь, я вхожу и замираю. В тебе так тепло и тесно. Я чувствую тебя, готовый разорваться или взлететь, но не спешу. Ты откидываешься назад, опираясь руками на стол, подставляя грудь под мои поцелуи, и я начинаю двигаться. Все ярче и резче, прижимая тебя к себе, направляя твои бедра. Твои ресницы дрожат, ты вся немного дрожишь, твои губы приоткрыты. Ты так совершенна, так прекрасна, ты любишь меня, ты скучала по мне, я чувствую, я знаю. Я знаю тебя всю, чувствую, как ты обнимаешь меня внутри. Кажется рву твою юбку. Но это совершенно не важно. Ты двигаешься мне навстречу, и мы вместе создаем свой ритм. Я почти рычу, а ты стонешь мне в рот, в шею, хватаешься за мои плечи, почти царапаешь, я ускоряюсь. Все вокруг кружится, и я прошу: — Посмотри на меня, пожалуйста… Ты со стоном открываешь глаза, и я падаю в небо. Весь мир становится эти небом: ясно голубым, подернутым дымкой страсти. Нет мира без тебя. Нет смысла без тебя. Я остаюсь на дне твоих глаз и вхожу в тебя все глубже. Я люблю тебя все сильнее. Я шепчу тебе о том, что ты у меня одна, что я идиот, что никуда тебя не отпущу, что ты прекрасна и описываю все кусочки твоего тела в подробностях, включая несколько моих любимых родинок. Ты охаешь и отдаешься мне. И в тот момент, когда ты кончаешь и произносишь мое имя, кончаю с тобой. И есть только ты. Ты сияешь, как солнце. Ты восходишь, и все меняется, я чувствую себя таким счастливым, таким юным… И начинаю хотеть тебя снова. Прямо так, не успев выйти. А ты не отстраняешься и гладишь, гладишь меня по спине и прижимаешься к моей груди щекой. Я выхожу, но ты совсем не хочешь меня отпускать, тянешься снова, и мне остается только улыбаться: — Тихо, милая, тихо. Сейчас, немножко подождать, тебе понравится. Я несу тебя на кровать и нежно опускаю на простыни. Полностью раздеваю, осторожно целуя, каждый вновь освобожденный кусочек кожи… Ты так хороша: каждый изгиб, каждая выступающая косточка… Ты полностью расслабляешься и отдаешься моим рукам. Ты похожа на картину, от тебя у меня перехватывает дыхание и разрывает грудь. Я не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть, если не касаюсь или не целую тебя. Срываю с себя рубашку и ложусь сверху, приподнимаясь на руках. Ты смотришь, обнимаешь, зовешь: — Да… — Да, — отражаю я эхом, вхожу и одновременно придерживая тебя за бедра, переворачиваюсь с тобой, так что ты охаешь от неожиданности и глубины проникновения. И оказываешься сверху. Это просто невероятно, невозможно, то, как возвышается твоя грудь, как твои соски и кончики волос касаются моей груди. Я беру тебя за подбородок, притягиваю и целую, а ты начинаешь двигаться сама задавая и глубину, и темп… Я глажу тебя пальцами там и пью твои стоны. И лишь немного помогаю тебе, двигаясь навстречу. Я любуюсь тобой и рассказываю, какая ты, как я вижу тебя и как ты похожа на богиню. Ты всегда была и будешь для меня богиней. Во мне не остается ничего, кроме восторга и страсти. Кроме такой яркой неприкрытой радости, что все внутри искрит. Наше движение похоже на костер, он плавит нас и взрывается искрами. И я уже так близко… Что переворачиваю тебя снова: ты подо мной, обнимаешь ногами и пытаешься быть ближе… Я начинаю двигаться чуть медленнее, задерживая себя. Ты рвешься мне навстречу, торопишься, и я смеюсь: — Тише, любимая, тише… — а потом срываюсь в хриплый шепот: — Девочка моя, вот так моя хорошая, вот так, сейчас… — Пожалуйста… Ты запрокидываешь голову, вытягиваешься, словно струна, обнимаешь меня внутри так, что владеть собой невозможно, я взрываюсь, но не останавливаюсь, и ты поспеваешь следом. Ты дышишь часто-часто, глотаешь воздух, но выглядишь совершенно счастливой, я приподнимаюсь на локтях и заглядываю тебе в лицо. — Я люблю тебя, Дара. Ты тоже прости меня, я дурак. Ты гладишь меня за ухом, и я щурюсь, ты улыбаешься и прикрываешь глаза… — Устала, — говоришь ты, и меня накрывает удивительной нежностью. Даже не знаю, что лучше — любить тебя, или когда ты после сворачиваешься у меня подмышкой, доверчиво утыкаешься в меня и засыпаешь. Крепко и спокойно. Но сейчас я никак не могу остановится и снова, и снова покрываю твое лицо поцелуями. Ты гладишь меня по голове, перебираешь волосы, протестующе охаешь, когда я обхватываю губами сосок. Сначала стонешь, выгибаясь навстречу, но настойчиво напоминаешь: — Третий акт, Сани. С каких слов мы начинаем? Я отрываюсь от твоей груди, нависаю сверху, улыбаюсь. — Я передумал. Я сегодня не готов выходить на сцену, пусть играет Лорьен, как обычно. Твои глаза расширяются, ты улыбаешься, но потом говоришь: — Тогда мне надо к нему… Я, не сразу сообразив, что ты о репетиции, сдавленно рычу, ты хмуришься. — Милый, но у меня нет замены… — Ничего, найдем, выпущу Хел. — Но Хел тоже некем заменить… — Боже, Дара! — я закатываю глаза, потом опять смотрю на тебя: белоснежная кожа на синих простынях, рассыпавшиеся волосы, обнаженная грудь, руки, обхватившие мою шею… и совершенно серьезный и непреклонный взгляд — мой самый строгий критик. — Я все решу, я обещаю, но сначала… Переворачиваюсь с тобой, чувствую бедрами твои колени, а членом твою горячую влажность. — Сани… — потягиваешься, словно кошка, говоришь: — Тогда надо… Я двигаюсь тебе навстречу, чтобы ты забыла обо всем, кроме меня. Кроме нас.