Разговор о любви

17 день июня, 1164 года эпохи Огненного Волка Искрящееся чувство восторга от спектакля медленно отступало, и вместе с ним из Лорьена словно уходила жизнь. Он еще помнил, как из ложи на него смотрел Ксандр: он был доволен, может даже горд, может даже им… Но Лэн уже не верил, что это изменит хоть что-то. Лэн заметил в конце коридора Манса, тот стоял к нему спиной. Хотелось подойти, взять за руку, поздравить с успехом. Кто бы что ни думал: успех спектакля был его, Манса. успехом. Но Манс разговаривал с одной из восхищенных зрительниц. Лэн подождал бы, но его окликнули. Он обернулся и встретился взглядом с Николь. Она опять смотрела на него с восхищением, но это теперь совершенно не льстило и не радовало. — Лорьен, сегодня ты был таким… Он едва слушал ее восторги, они теперь мешали оказаться возле Манса, хотя бы немного постоять рядом, послушать его голос… А Николь все говорила и говорила, и даже посмотреть на Манса было невозможно. — Лорьен, может теперь, когда все снова хорошо, мы могли бы пойти погулять вместе или ты… Лэн посмотрел ей в глаза — голубые, точно как у Манса и Дары, но совершенно чужие. Пустые. — Хорошо? — повторил он, понимая, что его ухмылка превращается в оскал. Каждое ее слово словно било под ребра. — Николь… Лэн устало потер лоб, мучительно ища слова. Он знал, что виноват, что заслужил отношение Ксандра, что потерял Манса, но слышать такое от Николь после всего… После того, как она первая же и отвернулась от него? — Николь, ты… ты действительно прекрасная девушка, но не нужно… Это будет неправильно… Я… я не люблю тебя. Глаза ее расширились, она отшатнулась, Лэн легко подхватил ее под руку, не давая упасть. — Лорьен, Лорьен, как? — прошептала она, в глазах ее заблестели слезы. — Что ты такое говоришь? Это все из-за твоего отца, из-за твоей работы? Он… так не ценит тебя, так унижает. Лэн на секунду зажмурился, потом вздохнул и терпеливо продолжил: — Нет, Николь. Он вообще не имеет отношения к тебе, к нам… Николь, я просто последний мерзавец. Я был с тобой, но я не любил тебя. И тогда, и сейчас я люблю другого человека. Он смотрел, как она в ужасе прикрыла ладонью рот, отступила назад. Лэну бы хотелось, чтобы она ударила его, но Николь лишь заплакала. Это все вышло дурно, неправильно, он всегда был честен с ней, но нужно было быть еще и безупречным, а этого он никогда не умел. Лэн чуть поклонился ей, и быстро оглянулся, ища Манса. Но коридор оказался пуст, и даже думать не хотелось с кем и куда ушел Манс. — Извини, Николь, мне пора. Лэн едва ли взглянул на нее, прощаясь. Он думал пойти к мастеровому, передать заказы на починку декораций, но с удивлением обнаружил себя на мосту. Местная речушка неглубокая, но темная, так и притягивала его взгляд. Лэн ухватился за перила. К горлу вдруг подкатила тошнота, голова закружилась, внутри нее, причиняя небывалую боль, вертелись слова Николь: «Все снова хорошо». Если бы она только понимала… Лэн знал — ничего не изменилось. Ксандр может и выпустил его сегодня на сцену, но лишь по необходимости или по просьбе Дары. Он никогда не забудет всего, что случилось, никогда его не простит, никогда не станет ему по-настоящему отцом. И Манс никогда уже не будет относиться так, как прежде. Не будет успокаивать, невзначай касаться… Ему теперь, наверное, и руку Лэну пожать было противно. Конечно, он сказал, что остается Лэну другом, но лишь из жалости… Конечно, Дара ни за что бы не отказалась от Лэна, но он меньше всего хотел снова и снова вставать между ней и отцом. Казалось всем, кого Лэн любил, он только причинял боль, и от этого становилось невыносимо. Он смотрел в темную воду, и ему вспомнились темные, распахнутые глаза Изабеллы, когда он был с ней в первый раз. Как она смотрела на него, проводя рукой по члену… Ему было тринадцать, и, казалось, ее зрачки поглощают его, утягивают в себя. Она сама тогда села на него сверху, и Лорьена разрывало между истомой от ее тела и ужаса от слов, которые она шептала. Тошнота усилилась, Лэн вцепился в перила крепче, он бы так хотел не то что забыть: никогда не помнить этого, не сознавать мучительно, что может быть… Лэн вдруг почувствовал резкий рывок за плечо: перед ним стоял Адриан. — Смотри на меня, мерзавец! Сейчас я убью тебя! Лэн с трудом различал его лицо, он и стоял сейчас с трудом, но Адриану был рад — его злость стала бы отличным искуплением. Лэн улыбнулся этой мысли и шагнул вперед. — Смеешься?! Да как ты смеешь?! — Адриан кинулся на него. Удар пришелся в скулу, лицо обожгло болью, перила впились в спину, но Лэн и не подумал защититься или хотя бы ухватиться за перила, чтобы не упасть, зато ломано, истерично расхохотался. Адриан сжал кулаки, наступая на него, зло сплюнул на землю, а после толкнул Лорьена в грудь. Это даже не было сильно, но Лэну хватило: он перелетел через перила и оказался в реке. Вода — словно черные глаза Изабеллы — тянула к себе, заливалась в сапоги, заполнила нос и рот. Тонуть было больно, грудь рвало изнутри, но Лэн даже не пробовал выплыть. Он был почти благодарен Адриану за такой простой выход… Его дернуло вверх неожиданно сильно и резко, он даже не успел воспротивиться. Сквозь пелену он услышал ругательства Адриана: — Ты что делаешь! Не смей умирать, урод! — Адриан отчаянно встряхнул его. — Ты слышишь меня? Лэн закашлялся и кивнул, радуясь, что Адриан не может понять, что он сейчас плачет. Он не сопротивлялся его напору, позволяя Адриану тащить себя куда-то, как оказалось в театр. Лорьен устало осел на дощатый пол, не чувствуя ничего, кроме бессмысленности и стыда за то, что он так слаб. Он едва понимал, кто вокруг него, пока не почувствовал руку Манса на своем запястье. Он опять узнал его прежде, чем увидел: по звуку шагов, запаху, по уверенному движению пальцев. — Лорьен, — позвал Манс, — Лэн! Ответь! — Да, — прошептал Лэн в ответ, словно выныривая на его голос. — Да, Манс. Он попытался сконцентрироваться на лице Манса, но оно вдруг исчезло из поля зрения, а в следующее мгновение Манс поднял его на руки и понес в комнату. А Лэн позволил себе просто остаться в этом ощущении тепла тела Манса и его близости.

***

Лорьен сидел прямо на полу, с бокалом вина, который Ксандр дал ему. Дара в беспокойстве опустилась с ним рядом, коснулась лба. Жара у него вроде не было, но в остальном он казался совершенно больным. Лорьен ответил ей рассеянным взглядом, словно не узнал. — Лэн, — прошептала Дара, тогда он слабо улыбнулся, но потом закрыл глаза. Дара вспомнила, как тяжело и мучительно он болел в детстве, как Сани часами укачивал его на руках, напевая, а потом клал на ее постель, и Дара всю ночь слушала тяжелое дыхание и держала руку Лэна в своей. — Дара! — она вздрогнула и подняла голову — Ксандр стоял рядом с ними. Он опустился на корточки: — Что у вас происходит? — Сани, он совсем заболел. Мне кажется, у него жар… — А мне кажется, ему больше не пять лет, дорогая, — Ксандр улыбался, но Дара шутки не оценила и ответила ему сердитым взглядом. Она приготовилась спорить, но Ксандр опередил ее: — Любимая, — голос его звучал спокойно и удивительно вкрадчиво, — я всем сердцем жажду разделить с тобой этот вечер. Их успех, наш успех. Прошу тебя, хоть немного подумай обо мне, — он посмотрел на нее так, что под его взглядом Дара даже позабыла о Лэне. — Сани, — прошептала она, в смущении опуская голову, — не смотри так. Это… — Что? — ласково спросил он. — Я всегда на тебя так смотрю. Дара вздохнула, поднимая к нему лицо. — Не может быть, — сказала она, не удержав улыбки: — никогда не замечала. Он склонил голову, потом поднялся и протянул ей руку: — Любимая, я приглашаю вас на танец. И ради бога, не смейте возразить мне сейчас. Дара еще колебалась, но ей на помощь неожиданно пришел Лэн: он вдруг взял Дару за руку, осторожно поцеловал пальцы, а потом протянул ее ладонь Ксандру. Ксандр в ответ хмыкнул, но уверенно сжал ее руку своей и легко поднял Дару на ноги, тут же притянул к себе и шепнул на ухо: — Не нужно так беспокоиться. От купаний летом еще никто не умирал… Манс осмотрел его — при этих словах Лорьен, Дара все не отводила от него взгляда, покраснел и сделал внушительный глоток вина, — и нашел, что пострадала в основном его одежда. Ну и гордость. Ксандр потянул Дару в сторону танцующих, продолжая убеждать:  — Он… скорее тоскует, чем болеет… Но дело не в этом. Обернись, — Дара послушно последовала его просьбе: — Манс уже почти полчаса стоит там, отвергает дам и смотрит на Лорьена. Уверен, что он не останется в стороне, если ты покинешь своего птенца. И, как отец, я уверен, что не родительская любовь нужна сейчас мальчишке. Манс утешит его гораздо быстрее. А ты — нужна мне. Ксандр провел языком по ее уху и прижал ближе к себе. Танцуя, он увлекал ее все дальше и дальше и от Лэна, и ото всех. Рядом с ним она снова и снова чувствовала это: словно в мире нет никого и ничего, кроме него. Дара уткнулась носом ему в шею, вдохнула знакомый и любимый запах. — С тобой всегда было невозможно спорить, Сани, — она посмотрела ему в глаза, Ксандр улыбался. — Так что: ваше предложение принято, господин директор. Я подарю, вам этот вечер, — церемонно наклонила голову, а потом с хитрой улыбкой добавила: — Но я жду, что после ты все же поговоришь с Лорьеном. Ксандр вздохнул, а потом рассмеялся: — Ты будешь потрясающей матерью, любимая. И тебе совершенно невозможно возражать.

***

Николь к Лорьену так и не подошла. И несмотря ни на что — Мансу это не понравилось. Он долго наблюдал за ней: как она танцует с братом, смеется шуткам Эстена, о чем-то болтает с Еленой, даже бросает взгляды на Лэна… Наверное, Манс должен был ненавидеть Николь, но он чувствовал только болезненную горечь — он бы хотел оказаться на ее месте. Быть тем человеком, которого Лэн выбирает, который может выбирать его. Но Николь своих преимуществ словно не понимала, и тогда Манс решился: смотреть и дальше, как Лэн сидит, глядя вперед невидящим взглядом — сил не было. Он присел перед Лорьеном на корточки. — Ты как? — спросил он, беря его за руку. — Идти можешь? Лорьен медленно открыл глаза, внимательно посмотрел на него, а потом прошептал: — Не хочу. Манс усмехнулся — в этом был весь Лорьен. — А чего хочешь? — ужасно захотелось вдруг взъерошить волосы Лэна, а потом провести ладонью по щеке. Лэн, словно понял эти желания Манса, закрыл глаза и помотал головой. Манс вздохнул и зажмурился, он вдруг вспомнил одну из их давних ссор: он не имел права ревновать, но все внутри переворачивалось, требовало кричать, удерживать Лорьена возле себя… Но он всегда уступал Лэну и верил, что поступает правильно. Сейчас он потянулся к Лэну, осторожно провел пальцами по его руке к запястью, и Лэн вдруг резко распахнул глаза и посмотрел на него. Манс боялся увидеть отчуждение и уже почти отдернул руку, но взгляд Лэна его остановил. Манс нервно облизнул губы, и Лэн повторил его жест, но прежде, чем один из них успел хоть что-то сказать, над их головами раздался голос Адель: — Разве ты не слышал приказа? Мальчишка теперь… Лэн весь вскинулся — неловкий сейчас, он неосторожно ударился головой о стену, Манс машинально потянул его к себе. Лэн не смотрел на него, только на Адель, и взгляд его пугал — столько в нем было гнева, ненависти и страха. — Адель, — спокойно сказал Манс, — я уверен, Ксандр будет польщен твоим вниманием к его словам. Но как раз нынче он отменил свое идиотское требование. Так что, пожалуйста, Адель, уйди. Хочешь, расскажи Ксандру, но сейчас просто уйди. Адель опалила его злым взглядом, но развернулась, взметнув юбки, и пошла прочь. — Зачем ты… — Лэн постарался сесть прямо, но тело плохо слушалось его. — Она права и… Черт, как больно! Он прижал вдруг руку к щеке, там уже стал проявляться внушительный синяк, опять закрыл глаза и вздохнул. — Я жалок, — сообщил он с тоской и без всякой бравады. Манс похлопал его по плечу. — Ты просто устал, — Манс поднялся на ноги. — Пойдем, ляжешь спать. Лэн посмотрел на него почти обиженно, потом уставился в пол. — Ты же знаешь, я не могу уснуть один… — Знаю, — Манс нетерпеливо тряхнул рукой. — Поэтому пойдем. Вместе. Лэн вскинул голову, теперь во взгляде его было неверие. — Ты… — Лорьен, просто пойдем, — Манс снова встряхнул руку, и Лэн, наконец, ухватился за нее. Манс легко поднял его на ноги, а потом посмотрел в глаза. — А что скажут утром? — хрипло прошептал Лорьен, он попытался перестать опираться на Манфреда, но едва не упал и ухватился за стенку. — Твоя репутация … Манс едва не рассмеялся: — Ты это серьезно? Про репутацию? Лорьен кивнул ему, его взгляд и правда был очень серьезен. Манс покачал головой. — Брось эти глупости, — отрезал он. — Пожалуйста, пойдем. Лэн покорно вздохнул, опять попытался идти сам, но Манс ловко перехватил его руку и закинул себе на плечо.

***

Мы поднимаемся медленно, каждый наш шаг словно отдается эхом, внутри все переворачивается и замирает… Я и мечтать не мог, что ты подойдешь. А смотреть на тебя нельзя — это лишает разума. Ты так хорош. Ты даже не знаешь, насколько. Когда ты шел навстречу, все во мне замерло в ожидании, но так и не ожило до конца. Ты ведешь меня, я стараюсь держаться, но то и дело прижимаюсь ближе, чувствую твой умопомрачительный запах… До боли хочется коснуться твоей кожи губами. Но это тем более нельзя. После всего, что я сделал, ты, наверное, меня совсем презираешь. Уже достаточно невероятно, что ты не отвернулся и готов быть мне другом. Я постоянно повторяю про себя это слово: «друг»… Это значит мне теперь не коснуться тебя, не дотронуться губами, не вдохнуть, но я отдам все за то, чтобы ты просто говорил со мной. Дружба — это гораздо больше, чем я заслуживаю. Ты останавливаешься на втором этаже, и я понимаю — мы идем в нашу комнату, а не в мою новую каморку. Едва не задыхаюсь от восторга и от желания окончательно повиснуть у тебя на шее. Ты отводишь меня к кровати, присаживаешься рядом со мной и только потом снимаешь мою руку с плеча. Мне хочется поймать твою ладонь и умолять не уходить… И так страшно все испортить. Я же всегда все порчу. Ты спросил, чего я хочу, но как я могу ответить? Я хочу смотреть на тебя. Хочу, чтобы ты никогда не уходил. Хочу касаться тебя. Хочу как раньше завязывать тебе шейные платки и больше не сдерживаться, а целовать. И я молчу, смотрю на тебя, впитываю каждую черту… то, как ты смотришь, как по примеру Дары проверяешь мой лоб — так хочется ластиться к твоей руке, но ты хмуришься и встаешь… Неужели почувствовал, чего я хочу, и теперь прогонишь? Ты отходишь к столу, смотришь на свои бумаги, потом вскидываешь голову: — Ложись. Я… посижу с тобой, пока не уснешь… Мне только надо кое-что проверить… пока я вспомнил. Я киваю. Я согласен на что угодно, если ты останешься… еще немного… Раздеваюсь медленно, не смотря на все свои решения, надеюсь, что ты хоть раз взглянешь, но ты кажется совсем занят: лицо напряженное, серьезное, и невероятно красивое. От одного того, что ты в комнате, меня накрывает желанием, и я скорее ныряю под одеяло, чтобы ты ничего не заметил. Тогда у Эклза я понял, что не должен быть ни с кем, кроме тебя. Пусть там, пусть так. Тогда в моей жизни появился бы смысл. Хоть и в полубреду, но я верил: ты не сможешь не захотеть, не сможешь остановиться. Мне казалось, я никогда не хотел тебя так сильно раньше, пока мог запросто прикасаться, вдыхать, смеяться вместе, валяться в постели и ненароком прижиматься ближе… Ты подходишь к кровати, садишься в изголовье, неожиданно гладишь меня по волосам… Я падаю в тебя, я тону в тепле, прижимаюсь головой к твоим коленям — как раньше. Слышу, как ты улыбаешься, хочется длить и длить твое прикосновение. Сердце бьется так, что больно. Все во мне — ты, твоя доброта, твои слова, твоя близость… Как и твой приход к Эклзу — дикое и неправильное чудо, которое не может случиться со мной… Ты — чудо. После всего… После того, как я… ты останешься со мной? Ты сидишь так близко, сняв сюртук и расстегнув жилет. Это так хорошо и так больно. Ты касаешься моего лица, там, где уже начал наливаться синяк, я морщусь, и ты быстро убираешь руку… Вот черт… — Не уходи больше, — тихо говоришь ты, — я очень испугался. Задыхаюсь от твоих слов, смотрю на тебя во все глаза, глупо спрашиваю: — Чего? — Что ты не вернешься. Ты улыбаешься и вздыхаешь, ерошишь мне волосы, как маленькому, но все равно приятно. — Значит, я тебе немножечко нравлюсь? — я стараюсь, чтобы вопрос звучал несерьезно, но ты в ответ смотришь так… Облизываешь губы… И я решаюсь и прошу: — Манс… А можно ты… Можно я… обниму тебя? Мне холодно. Это удачный повод, но вернее было бы сказать — я так хочу быть с тобой. Двигаюсь и откидываю край одеяла, до боли закусываю губу. Ты качаешь головой, и снова укрываешь меня. Но не убираешь руки и вытягиваешься со мной рядом поверх одеяла. Я думаю о том, что у тебя бесконечные длинные ноги. Ты сдвигаешь руку — обнимаешь за плечи, я утыкаюсь тебе в шею… Твой запах, твоя кожа, острая ключица… Я вспоминаю, как целовал тебя раньше во сне. Я точно знаю, что не имею права, не должен, но меня все равно срывает — и я касаюсь губами и языком впадинки между шеей и плечом. Не знаю, на что надеюсь больше: что почувствуешь или что нет… Ты чувствуешь: твое тело мгновенно напрягается, а пальцы, так и гладящие меня по голове вдруг сжимаются. Запрокидываю голову, смотрю на тебя. Твои губы, твои глаза… Ты смотришь без страха, так совершенно безнадежно и грустно, но на самом дне расширившихся зрачков — яркий блеск. У меня просто нет шанса остановиться. Нет никакой возможности подумать. Я никогда так не хотел… Касаюсь губами твоих губ, провожу по ним языком. Ты замираешь, я ласкаю твои губы очень нежно и уже за эти секунды не жалко ничего, но ты вдруг оживаешь, и я вдыхаю твой вдох, такой огромный, словно все это время ты не дышал. Ты приоткрываешь рот, я чувствую твой язык и разрешаю себе целовать тебя. Одеяло мешает мне вжаться в тебя бедрами. Я стону тебе в рот: — Да, Манс, пожалуйста — дергаю одеяло, подаюсь к тебе всем телом. И, наконец, прижимаюсь к тебе… С трудом верю, но чувствую твое желание. Запускаю руки к тебе под рубашку и притягиваю тебя ближе. Ты вдруг снова каменеешь, чуть тянешь меня за волосы, заставляя посмотреть на тебя. Я выгибаю шею, облизываю губы, смотрю на тебя и от этого шалею сильнее, и делаю движение бедрами тебе навстречу, не знаю, как остановиться… Если остановишься ты, я, наверное, умру. — Лэн… — хрипло шепчешь ты, — что ты делаешь? — То, что я хочу. Я хочу тебя, тебя, слышишь? Я снова тянусь поцеловать тебя и одновременно опускаю руку на твою ширинку. Ты ловишь мою руку и прижимаешь к постели, но вдруг переворачиваешься и нависаешь надо мной. Твои волосы касаются моего лица, твое дыхание окутывает меня, ты целуешь жарко, жадно, отрываешься и снова целуешь, но теперь в шею: то очень нежно, то почти кусая. Мне кажется, я схожу с ума. Это так прекрасно, и так невозможно. Я вспоминаю все те разы, когда ты не смотрел на меня, когда вдруг погружался в свои книги, когда внезапно выходил из комнаты… Неужели это всегда значило, что… Ты спускаешься все ниже и ниже и касаешься моего члена. И, кажется, я кричу… Ты отпускаешь мою руку, я вцепляюсь пальцами в простынь, хотя хотел бы рваться и вцепляться в тебя. Я готов просить… Я хочу для тебя… — Манс, пожалуйста… Манс, я хочу с тобой, для тебя! Я хочу быть с тобой… Одной рукой вцепляюсь тебе в спину, пытаясь уронить тебя на себя. Это не выходит, но ты становишься ближе, так близко, что я чувствую твой член и ненавижу твои брюки. Ты так близко и так далеко. Ты целуешь мою шею, грудь, обводишь языком соски — я выгибаюсь, совершенно не помня себя: нет ничего, кроме твоего вкуса, запаха, звука и ощущения твоего тела надо мной. Я весь в твоих руках, и каждое твое прикосновение словно сразу ко всему телу. Я кончаю так ярко, так сильно, утыкаюсь лбом тебе в плечо, и кажется краснею… Я никогда еще так не терял контроль, никогда так не принадлежал никому… Теперь ты осторожно гладишь меня по спине, обнимаешь бережно и нежно, спрашиваешь: — Все хорошо? — Хорошо?! — взрываюсь я, — Манс, черт, как ты… это не хорошо… это прекрасно, восхитительно, нереально, потрясающе… Я смотрю в твое лицо, ты улыбаешься. Так спокойно, так устало, внезапно целуешь меня в лоб, снова гладишь по спине. В этом одна нежность, но у меня снова встает, и мне почти стыдно за это… — Лэн, — твой голос звучит так ласково, словно окутывает, — я так давно… Я никогда не думал, что ты… Мне бы заплакать от обиды, что все это время я мог заполучить тебя так легко, но я слишком счастлив, утыкаюсь в тебя, вжимаюсь всем телом… И чувствую, что ты тоже хочешь, и тогда вместо ответа просто снова толкаюсь в тебя бедрами. Я хочу больше, но не смею просить, достаточно и того, что ты двигаешься мне навстречу. И стонешь. Я трогаю тебя через брюки, твои зрачки расширяются, но ты не останавливаешь меня… Ласкать тебя — даже лучше, чем я представлял… Как ты закрываешь глаза, как удерживаешь стоны, как поддаешься навстречу. Мне кажется, я могу кончить просто глядя, как ты… — Лэн! — ты почти кричишь, притягиваешь так близко к себе, целуешь в шею, откидываешься и все-таки стонешь. — Я — твой, — отвечаю я, и прячу лицо в изгибе твоей шеи. Так страшно и так хорошо, ты негромко смеешься, гладишь. — Мой, — подтверждаешь ты, — мой хороший. Ты обнимаешь, прижимаешь к себе, вздыхаешь. Твое тело медленно расслабляется, наши ноги переплетаются, ты гладишь меня по волосам, говоришь: — Что же я наделал… Я хочу возмутится, но ты не даешь: вжимаешь в себя, целуешь в макушку. И мне уже вовсе не хочется возражать, и я просто тону в тебе. — Спи, — шепчешь ты, снова целуя меня в лоб, и отвечая на мой возмущенный взгляд — смеешься: — Лэн, я точно знаю, что ты не спишь уже несколько ночей кряду. Пожалуйста, просто послушай… — Ты не уйдешь? — спрашиваю на всякий случай, почти уверенный, что ты не сможешь уйти. — Не уйду, — ты снова улыбаешься, — я никогда не мог уйти от тебя. Напоминаю, это ты… — Я знаю-знаю, — бурчу я, устраиваюсь поудобнее в твоих руках и послушно закрываю глаза, не удержавшись целую в первое попавшееся место и слышу, как ты очень тихо стонешь. Мне все равно страшно, что это был сон, и что ты полежишь немного рядом и уйдешь на соседнюю кровать, как раньше, и поэтому я не хочу спать. Но чувствую, как ты дышишь, как обнимаешь — как не уходишь, и верю. Верю тебе.