𝐇𝐄𝐑𝐌𝐈𝐍𝐄

— Солгите мне, Мой Господин, — я целовала Его лихорадочно, опьяненная красным, точно невозможные Его глаза, вином в стеклянном бокале, опьяненная Его величием, всеобъемлющей Его властью, тонущая в топком болоте безумия, я Его целовала капризной девчонкой, избалованным дитя, — солгите! Скажите, что Вам не плевать! Он дышал загнанным хищником, дорогие шелка на теле молодом разрывал, Он дышал жаждущим монстром, Люцифером, на порочную землю изгнанным. — За женщин вроде вас, Леди Гермиона, развязывали войны, — молвил Розье-старший, в почтении касаясь тыльной стороны ладони обветренными устами. Но Темному Лорду было неизменно плевать, Темный Лорд целовал кудрявую макушку Дельфини, ерошил жёсткие патлы Диаваля. Он казался живым, когда старшая, на тот момент единственная, дщерь пела романсы о неопознанной Им самим любви, Он казался оттаявшим, когда Диаваль несдержанно, радуясь встрече Его обнимал, Он казался реальным, когда я Ему улыбалась, без лукавства и наигранности, без дерзости и горделивости, но все это не меняло суровой истины — Лорд Волан-де-Морт мертвец, пусть сердце Его билось, а грудь полнилась воздухом, пусть Он изредка улыбался. — Я могу звать Вас Матерью? — у Беллатрикс Лестрейндж кожа — мрамор, уста — кровь, глаза — пламя, но не у Дельфини, у прелестного этого дитя в очах — вселенная, родниковая вода, буйные её кудри — серебро, чарующей голубизной отливающее, у Дельфини голос — пение соловья, а я в ответ на сложный в своей простоте вопрос лишь неуверенно киваю головой. — Белла! — у Темного Лорда голос хриплый, очи стеклянные, когда он старшую дщерь свою чужим именем называет. Беллатрикс Лестрейндж — безумным смехом, ребяческой походкой, праздными речами. А где-то неподалёку маячит Рудольфус Лестрейндж, опечаленный вдовец, клонится своему хозяину в пол, а в голубых, точно ясное небо над сводами Хогвартса до войны, очах очаровательной девочки отражается Вечность, в них — вселенский покой, смирение, поразительная нежность. И Дельфини дядюшке Руди смущенно улыбается, целует в покрытую легкой щетиной щеку. И Темный Лорд то, конечно, знает, оставаясь бесстрастным, холодным и пустым. — А вы Милорда любите? — в один из дней нескончаемой весны вопрошает девочка, и я в ответ молчу, не находя слов, что следует сказать, отказываясь истину признавать, убегая от самой себя, не ведая куда. Ведь Темный Лорд — безумен и жесток. Ведь Темный лорд нежен, когда глава моя на острых Его коленях покоится, когда Он в приглаженные кудри тонкими пальцами впивается, когда целует и отстраняется, когда снисходительно улыбается. Ведь Темный Лорд прекрасен, когда сытым зверем на костяном троне восседает, и я у сокрытых мглой неизменно серой мантии ног обманчиво верной рабой устраиваюсь. «Грязнокровке» — красными чернилами, режущей улыбкой, кровавыми закатами. И я скупые Его письма трясущимися руками раскрываю, и Он мне пишет: «Как поживает Диаваль? Чем занимается Дельфи? Отчего, моя дорогая Грязнокровка, ты не пишешь своему Лорду?» До чего же я была влюблена! Нет, я никоим образом не любила Лорда Волан-де-Морта, но я была одержима Его безвкусными устами, рубиновыми очами, льдистыми руками. «Волан-де-Морту» — с глупым бесстрашием, с тягучей тоской по пустым объятиям, по бесстрастным речам. «Диаваль, ровно как и Дельфи, безмерно опечалены расставанием с Вами. Я же слишком занята заботами о своих детях, дабы найти время для второстепенных дел. P.S. Надеюсь Сиятельный Лорд Волан-де-Морт пребывает в достаточно хорошем расположении духа, дабы простить грязнокровной матери своих детей дерзость её плебейских речей!» — Mutter, — молочный шёлк мнётся под гнётом маленьких ручек, — папа?! — мой милый Диаваль, отчаянно привязанный к бездушному отцу, всем сердцем любящий глупую свою мать. — Мы видели гонца, неужто отец написал? — моя прелестная Дельфини, пышущая красой невиданной, очаровывающая невинностью голоса приглушенного, очами поражающей чистоты. И Леди Гермиона, уж точно не я сама, безуспешно пытаясь сокрыть радостную улыбку на устах, им кивает. — Вы можете написать Милорду ответ, Роули-младший пробудет здесь до утра, — малыш хлопает в ладоши, а девочка счастливо улыбается, на Рудольфуса оборачивается. И хватая братца за руку, нас спешно покидает, в палаты свои спеша, дабы на желтом пергаменте неизменно голубыми чернилами, идеальным почерком развёрнутый доклад написать. А к нам с Рудольфусом на чаепитие прямиком из Аврората прибывает извечно хмурый Долохов, глядя на первого с таким презрением, что никогда, даже в прошлой жизни, не обращалось ко мне. — Миледи, — какая ирония! В прошлом — «поганая грязнокровка», а ныне с прописной буквы, склоняя главу — «Миледи». Фарфоровый чашка из сервиза на очередное празднество подаренного Нарциссой Малфой валится на мраморный пол, к горлу подступается тошнота, голова, будто из свинца. «Семья» Темного Лорда — святое, охрана их здоровья — прямая обязанность пожирателей, в особенности — Долохова и Лестрейнджа. — Нет-Нет, Господа, — поглаживая живот, успокаиваю я, — все более чем хорошо! И извечно проницательный Антонин улавливает неосознанные жесты, трясущиеся в сдерживаемой улыбке уголки розовых уст, алый румянец, задорно играющий на ланитах. Он в немом вопросе поднимает густые брови, цокает языком, из внутреннего кармана, точно высшую ценность, неисчерпаемый запас водки достаёт, очи проказливо щурит, будто говоря: «Такое надо обмыть!». И только любый юному сердцу Дельфи Рудольфус остаётся привычно невозмутим, лишь в безмолвном поздравлении главу преклоняет, грязно-серыми глазами наигранно-радостно сверкает. — Милорд знает? — у Долохова голос хриплый, походящий на рычание. Озорно улыбаясь, наблюдая за сиянием сапфира в оправе серебра, — Мне незачем лгать, Грязнокровка, — скупо бросит Темный Лорд в ночи, присев около постели на безымянный палец кольцо наденет. покачав головой, я выдам: — Нет, мистер Долохов, я бы хотела сообщить ему об этом сама, — и Рудольфус Лестрейндж молчаливо кивает, от пронзительного взора Долохова старательно уходя, а тот, казалось, видел всех насквозь, ведал о потайных желаниях грешных душонок, о самых грязных средь грехов. «Будущее и Прошлое соединятся в священном дитя, кое великим даром для тебя станет, а породит, да молоком вскормит его эта женщина», — вещие слова русского Царя набатом стучат в ушах. Настенные часы тикают, размеренно шагает краткая Вечность, шар голубой вокруг Солнца вращается, закаты обращаются сумерками, а сумерки дивными рассветами. Подписанные алыми чернилами письма раскрываются с особым трепетом, малахитовая шкатулка в руках счастливой Дельфини украшениями невиданными полнится, и отец ей пишет: «Рвение к знаниям всенепременно следует поощрять, Белла. Лорд Волан-де-Морт очень довольный твоими успехами, отсылает тебе скромные дары», малыша Василиса тоже не обделяют вниманием, амулет замысловатой формы заходится отцовским парселтангом, златая цепь вьётся вокруг хрупкой шеи, мальчик радостно хлопает в ладоши произнося уже знакомое: Vati!, и вот, очередь доходит до Леди Гермионы, до меня, драгоценный фолиант обтянутый драконьей кожей пропитан магией, на жёлтом пергаменте алыми буквами, паучьим почерком, едкие слова: «Паршивка! Вкус Круциатуса за время нестерпимой нашей разлуки, очевидно, был тобою позабыт. Вскоре у меня появится возможность исправить это досадное недоразумение… Ты, со своими заурядными способностями, грязной кровью, гнусным языком, не достойна моих даров, однако же я шлю тебе этот древний фолиант, уповая на то, что ты не растеряла свои «выдающиеся» мозги. P.S. Не забывайся, Дельфини выносила в чреве совсем иная женщина». Он возвращается лишь на пятый месяц, когда буйное дитя нестерпимо толкается, мучая свою мать резкими болями. Он мраморной статуей стоит у окна главной гостиной, а смех детей все ближе, а Диаваль и Дельфини к отцу измученные разлукой спешат. «Темный Лорд не умеет любить!» — из года в год вторил Дамблдор, но что же в таком случае я видела тем днём в рубиновых его очах? Разве бывает столь тёплым взор, не порождённый любовью, пусть и иной, не описанной в сказках, не признанной людьми, не восхваляемой поэтами. Я не могу, не может никто, ведать думы, что полнились в безумной голове Лорда Волан-де-Морта, но, Леди Гермиона, в прошлом — Гермиона Джин Грейнджер, могла судить о вещах, кои лицезрела сама, кои изредка можно было услышать из бледных уст, кои раз в краткую вечность отражались к кровавых колодцах Тома Марволо Реддла. — Диаваль, Дельфини, — Он наклонился, внимательно всматриваясь в детские лица, — как вы поживаете? — сухие интонации, будничный вопрос. Дети Ему взахлёб о месяцах, проведённых в разлуке, ведают. Дельфи — спокойно и размеренно, стараясь не выдать отчаянный стук истосковавшегося сердца. Диаваль — неумело и восторженно, то и дело скрываясь на неразборчивый парселтанг. Он ерошит жёсткие патлы сына, целует голубую макушку дочери. Солнце заходит за горизонт, унылый месяц восходит на темный небосвод, служанка уводит детей, и мы с Ним остаёмся одни. Неизменно серая мантия облегает мраморной белизны тело, возлюбленное мною до сумасшествия тело, змеиные ноздри раздуваются, кровавые колодцы глядят прямо на меня. Около восьми лет прошло с решающей битвы, с позорного проигрыша Света, с упразднения Тьмы. Я обнимаю Его впервые, всё происходящее нелепо, сюрреалистично, причудливо. — Я тоже по Вам тосковала, — беременность делала меня сентиментальной, а ледяная ладонь с неясным трепетом касалась округлого живота. Он в лукавстве щурил свои пронзительные глаза, Он раскрывал мертвецки-бледные уста, Он меня к себе прижимал, Он мне на ухо змием-искусителем шептал: — Докажи, Hermi-i-ine!