𝐇𝐄𝐑𝐌𝐈𝐍𝐄

Она была другой. Тому не было объяснений, то не имело обличий, вкуса, голоса, аромата, она была другой — это чувствовалось всеми фибрами души. Это чувствовалось отвратными мурашками, пускающимися в пляс по телу от простых касаний детских ладошек. Прозерпина Лилиан Мракс — дитя Смерти, вскормленное Жизнью, женская копия своего отца, что замечала, казалось, лишь я. Тьма таилась в мимолетных жестах, в гневном сиянии карих очей, — Леди Гермиона, Госпожа очень походит на вас, взгляните на эти глаза! — Мерлин мой свидетель — это было не так, лишь я видела в таинственной глубине суженных зрачков, объятых медовым ободком, сокрытых вуалью невинности, порок, жестокость, бесстрастность, что составляли её отца. в сломанных игрушках, истерзанных животных Дельфи, в сладкой улыбке, умилительных ямочках на алеющих щеках. Я искала ответ в кровавых омутах, я искала ответ в бескровных устах, я искала ответ в хладных руках, но его не было. Или же истина маячила где-то рядом, но я малодушной отказывалась её признавать? — Зачем ты отрываешь головы игрушкам, Лили? — красавица с карими глазами в оправе пышных ресниц, выразительных бровей, глядит на меня, не моргая, не спеша отвечать, вероятно, прекрасно ведая сколько ужаса вселяют в меня хладные взоры, тревожная тишина. — Они смотрят на меня, они шепчутся за моей спиной, в темноте занимаются тем, чем вы с отцом в палатах… Мне было проще её не замечать, у маглов есть выражение: «надеть розовые очки», оно в точности описывало путь, что по глупости избрала я. Иная, слишком мощная даже для дитя Лорда Волан-де-Морта магия оплетает сетями своими Прозерпину Лилиан Мракс. И Тьма та напоминает мне о далеком прошлом, о мальчишке с изумрудными очами, с режущим шрамом на лбу, но я надеваю очки, касаюсь дрожащими пальцами жемчужного ожерелья, успокоение в нем отчего-то находя. Инфернальное дыхание шпарит затылок, невесомые касания отзываются дрожью в теле, паучьи пальцы собирают буйные кудри, касаются сокрытой тканью вечернего платья груди, плавно двигаются к истерзанной шее, сжимают ее до искр пред иссохшими очами, цепляют подбородок, из глубин серой мантии достают ожерелье, надевают, точно рабский ошейник. — У девочки твои глаза, — я чувствовала, что схожу с ума, я была обречена, я вспоминала Рона Уизли, Гарри Поттера, я глядела в антрацитовые глаза Северуса Снейпа, он отвечал презрением, а мне хотелось выплюнуть ему в морщинистое лицо: «Желание выжить - не порок!». На жемчуге кровь — мне чудится, За спиной Смерть — всего лишь моя дочь, За неприступными стенами резиденции Свобода — та же клетка, лишь прутья покрыты ржавчиной. То был очередной сентябрь — я их не любила, Верховный Маг со всеми почестями принимал гостей из Франции. Он с наигранно-доброжелательной улыбкой восседал во главе стола, Прозерпина, кто же ещё, фарфоровой куклой устроилась на костлявых коленях дражайшего отца. Казалось, она заглядывала под кожу, знала каждую средь мыслей, ворохом кружащихся в возбужденном сознании, знала о потайных желаниях запертых на три замка. Маленькая Лили жаловала лишь Антонина Долохова, тот ведал ей о красотках Руси, о мраке Дурмстранга, о свете Колдовстворца. Она ему ледяным голосом шептала в ответ: — Отец молвил мне о Царстве Аида. Ты — Цербер, Антонин, самый верный средь псов Владыки, Владычицы… А за праздными столами решались судьбы миллионов и Темный Лорд французскому министру кивает, из-за стола плавно встаёт, на трон костяной дщерь сажает, с мужчиной главный холл покидает. У миссис Дюран, неверной супруги одного из самых влиятельных деятелей Франции, коему, пожалуй, под девяносто лет, тонкие губы покрыты красной помадой — тот самый оттенок, что прямым текстом заявляет о доступности женщины. Миссис Дюран из-под накрашенных ресниц призывно смотрит на Темного Лорда, наклоняется к столу, открывая вид на неприлично глубокое декольте. Миссис Дюран — дешевая копия Урсулы Забини, разве что более молода и самонадеянна, разве что более невежественна и глупа, дабы знать с кем пытается играть, дабы знать сколько крови на Его руках. А у Прозерпины Лилиан Мракс взор опасней кинжала, летящего в грудь, Прозерпина Лилиан Мракс — младшая дщерь Лорда Волан-де-Морта, с необъятной властью в маленьких руках. Она смелее Дельфини, умнее Диаваля, она глядит на женщину с озорной улыбкой, наклоняет головку к плечу и молвит, заглушая елейным шёпотом посторонние голоса: — Миссис Дюран, верно? — та, широко улыбаясь, кивает, недооценивать Лили — смеяться в лицо ее отцу. — Дюран, — корча по-детски пухлые губки в наигранном презрении, — вам не стоит даже пытаться флиртовать с моим отцом, — грубым, будто бы заскучавшим тоном, — он не променяет мою очаровательную матушку ни на кого, в особенности на женщину вроде вас, — с наигранным сожалением, с насмешливой улыбкой на устах. — Леди Прозерп… Маленькая ладошка поднимается вверх, копируя движения отца: — Иначе вы умрете, — детский смех режет слух, с Лили никогда неясно — дурная шутка или пугающее откровение. Мне казалось, что это галлюцинации, мне казалось, что эта девчонка соткана из пороков, мне казалось, что я схожу с ума. Настенные часы тикают отмеряя время, глаза-стекляшки глядят на испуганную женщину, где-то за спиной дитя копошатся призрачные тени. Я осознавала, что счастье в темных покоях — иллюзия, выдуманная мной. Я знала, что подписывала смертный приговор, кивая Северуса Снейпу. Я понимала, что Лорд Волан-де-Морт не прощает предательства, но иначе не могла. Леди Гермиона виделась всем нежной и улыбчивой женщиной, достойно воспитывающей наследников Темного Лорда. Гермиону Грейнджер не видел никто, Гермиона Грейнджер была тенью любовницы Лорда Волан-де-Морта, матери Его детей, Гермиона Грейнджер таилась в этих строках, но Гермиону Грейнджер видела Прозерпина Мракс, едко ухмыляясь, вечерами, будто бы невзначай говоря: — Остерегайся своих мыслей, бойся своих желаний, мамочка, отец не простит предательства… Меня поражала ее проницательность, меня поражала собственная ничтожность, меня убивали кровавые глаза. — Hermi-i-ine, как прошёл твой день? — неизменно бесстрастно интересовался Он. Целовал дрожащие плечи, заключал в плен белёсых рук. — Прекрасно, Мой Лорд! — мы оба знали, что я лгу. Но Ему, вероятно, было плевать или же Он считал поведение своей дорогой грязнокровки всего-навсего последствиями послеродовой депрессии, кою описывали едва ли не в каждой книге, кою упоминал едва ли не каждый колдомедик, коя растянулась на много-много лет. — С вами все в порядке, Матушка? — вопрошал мой милый Диаваль, и в темных его очах отражалось нечто пугающее, нечто запретное и порочное. Но мне было не до этого. А жаль. Я тихо и ненавязчиво ненавидела Прозерпину, была слишком слаба, дабы признать собственную вину. Я обвиняла ее в первых морщинках, в редкой седине, я обвиняла ее в дурном настроении, в ночных кошмарах. Я малодушно обвиняла дочь, когда Темный Лорд сажал ее на костяной трон, когда целовал в лоб, когда читал сказки, когда поучал, когда глядел с затаенной нежностью, какая никогда не была обращена на меня! «Он не променяет мою очаровательную матушку ни на кого, в особенности на женщину вроде вас», — меня терзала совесть, моя Лили по-своему любила и оберегала меня, что звучит, пожалуй, смехотворно, ибо должно было быть с точностью наоборот. Я должна была защищать себя, своих детей, я должна была оберегать её, я должна была любить её и я любила, но «Не смей считать себя ровней моим детям, они — наследники Лорда Волан-де-Морта, ты — грязнокровка, — ласковые прикосновения, сменялись безжалостными словами», — Темный Лорд жил своим безумием, погружался в него все больше, топя и меня. — Mutter, Mutter, Mutter… Её звали Прозерпина Лилиан Мракс, она — единственная, кто в самом деле знала меня. Леди Гермионе в почтении кланялись, с Леди Гермионой считались, Леди Гермиона — тень Темного Лорда, Его обманчиво преданная раба. Гермиона Джин Грейнджер — подлинная Я, отражалась во всезнающих очах Лилиан, та мне сдержанно улыбалась, жутким голосом предостерегла: «Темный Лорд не простит предательства, мамочка».