𝐇𝐄𝐑𝐌𝐈𝐍𝐄

— Чего вы боитесь более всего, тетушка Лилиан? — Вечности, Аврора. — Почему? — Лишь Смерть способна даровать мне долгожданные встречи. Солнцеликая Прозерпина в самом деле любила матушку, конечно, не столь сильно, сколь Темного Лорда, Диаваля, Дельфини. Солнцеликая Прозерпина часто вспоминала Леди Гермиону, однако никогда не решалась заговорить о ней в присутствии отца. Заговорить о тайном, сокровенном, так никем и не оглашённом. В день, когда обескровленный труп матери был найден в пропитавшейся ароматом Смерти ванной, Темный Лорд ворвался в детские комнаты и был необычайно бледен. Бледен, как никогда прежде. Солнцеликая Прозерпина не верила в любовь хладного своего отца. В глубине детской своей души она ясно осознавала: Темный Лорд любить не умеет. Так ей казалось, так ей виделось. И её мать выглядела, точно Ангел сошедший с небес на грешную землю. И её мать была воистину несчастна. Прозерпина никогда не говорила, однако невидимая для прочих петля стягивала тонкую её шею и имя ей — обида. Детская, та над коей спустя года она посмеётся, та, что не позабудется сердцем, та, кою будет хранить душа. Кем была Леди Гермиона? Дельфини она нравилась. Голубоглазая Дельфи с отливающими чистейшим серебром локонами тихо и неуверенно звала её матушкой. Леди Гермиона была к ней необычайно добра, Леди Гермиона ей ласково улыбалась, Леди Гермиона знала о тайных встречах, ведала о влюбленности, что сияла в больших глазах, когда те натыкались на дядюшку Руди. Дельфи не знала Беллатрикс Лестрейндж, она видела портрет в доме Блэков. Кровная её мать была воистину жутка. Она казалась безумной. Но зато она знала Hermi-i-ine своего отца. Что заставило Леди Гермиону покончить со спектаклем? Диаваль был влюблён в родную мать. Они с сестрой были больны. Никогда не толкуя о сием, однако, лицезрев простые истины в туманных очах друг друга, они молча кивали, скрепляя постыдную тайну, грязный порок. Диаваль наблюдал за горящим взором Прозерпины, следовало той увидеть дражайшего Vati. Прозерпина усмехалась, в очередной раз замечая пропажу кружевной перчатки, шелкового платка из тех, что более всего любила глупая их матушка, из тех, что даже спустя невыносимо долгие года хранили чарующий её аромат. Темный Лорд наблюдал за ними свысока, с широкого балкона, с дальнего окна. Темный Лорд презирал ложь, Он никогда не лгал себе, признавая глубокую привязанность к грязнокровному дитя с рычащим именами «Гермиона», что катал Он на кончике гибкого языка. Темному Лорду под девяносто лет, Темный Лорд разглядывал грубый профиль Войны, ставил на колени Смерть, шептался с Сатаной. Темный Лорд видел много карих глаз, сотни нежных улыбок, десятки бравых сердец. Темный Лорд целовал бесчисленное множество женщин: одних побужденный мимолетными симпатиями, иных руководствуясь холодным расчетом. Темный Лорд жаждал Леди Беллатрикс, Темному Лорду нравилась Леди Гермиона. — Какой была моя прабабка, Матушка? — у Авроры с покрытыми первой сединой висками глаза полны неумолкающей тоски. — Я не застала её, Эсмеральда, — у совсем ещё юной девчонки очи — изумруды, косы — смоль, губы — кровь, — однако, ежели верить словам тетушки Лилиан она была прекрасна, тосклива, покорна. — А сама Кровавая? А отец Ваш? Дельфини? И главное Лорд Волан-де-Морт? Небо было небесно-голубым, точно огромные очи таинственной дщери Беллатрикс Лестрейндж. — Леди Дельфини я видела лишь пару раз, в малолетстве, она была чудной и сказочно красивой. Осирис и Нефтида, — имена их она вымолвила с неким пренебрежением, с невысказанной ненавистью, — ежели верить Темному Лорду, ликом и нравом походили исключительно на свою бабку Беллатрикс. Хотя, быть может, и было в первом нечто от Рудольфуса, даже от Теодора… — Осирис и Нефтида? Вы ранее не молвили о них… Дни ныне бывали жаркими, точно страсть, с коей сестра желала своего брата. — Близнецы, двоюродные мои брат и сестра. Они ничего не знали о своей матери, наш дед — ах, сколь странно это звучит! — оторвал их от материнской груди в донельзя раннем возрасте, в ту пору, когда молоко ещё не успевает окончательно впитаться детскими устами. Они не должны были родиться, являя собой плоды измены, являясь бастардами, рождённые вне закона, против воли магии, но, что важнее — против воли Волан-де-Морта. За что после по вине Рудольфуса попали в опалу все Лестрейнджи, а сама Леди Дельфини была сослана с ненавистным ей супругом, где скоропостижно и скончалась. Дети её были безумны, порочны, грешны без меры. Зимними ночами небольшой особняк на холме погружался в беспробудную мглу, и тьма та напоминала бездонный взор из далекого детства весенней девчонки с нежным именем Аврора. — Кровавая Госпожа или же, как кличала её я, тетушка Лилиан, была, точно мертва. Помнишь ту сказку о Буратино, mon cheer? А очаровательную Мальвину? Так вот, на деле же голубоглазая девчонка была давным-давно мертва, оттого и имела нежнейшая кожа синий оттенок, оттого и были необычайно глубоки её глаза, тем и поражала краса, что была она инфернальна, хладна. И пусть прелестной Мальвиной принято было звать Дельфини, я убеждена, ею являлась не иначе как солнцеликая Госпожа Лорда Тьмы, рождённая, дабы стать безмолвной тенью пустого своего отца… С годами ставший прямым и твёрдым взор Авроры, ежели верить словам Скорпиуса Малфоя, кой изредка захаживал к ним на чай, являл собой точную копию сурового взгляда её горделивого отца. — Диаваль Василис Мракс… О нем я ведаю неприлично мало. Доля его была незавидна, жизнь коротка, полна горя, ибо объятая в огненные сети порочной любви к родной своей матери его душа так и не сумела найти успокоения, не сумела смириться с разлукой. Все мои знания строятся на порой безумных высказываниях роковой Прозерпины, нередко отмечавшей безмерную его храбрость, тягу к справедливости. Гранатовый сок стекал по девичьим устам, по тонким пальцам, изящным кистям и в переливах его виднелся шпарящий, точно кипяток, яростный взор Лорда Волан-де-Морта. — Темного Лорда я боялась до дрожи в извечно битых коленках. И, пожалуй, я права не имею о нем толковать, ибо был Он чем-то неземным, далеким от моего понимания. Лорд Волан-де-Морт казался пустым, за исключением тех моментов, когда выпивал кровную свою дщерь, точно самый редкий сорт вина. Он в ней нуждался, Он был зависим от неё, точно душевнобольной от лекарства. Много разной любви доводилось мне повидать, однако лишь эта вызвала спазмы омерзения и вместе с тем непреодолимое желание преклониться пред её необычайной силой, пред её незыблемостью и возвышенностью. Дитя с очами цвета смертельного проклятья, устроив острый подбородок на объятых легким шёлком бёдрах матери внимало речам, хмуря изогнутые брови, поджимая спелые уста. — Впрочем, я, пожалуй, увлеклась. В конце концов дети всего лишь тени, они не имели особой роли, они лишь ступали по путям, кои своими действами проложили им их создатели, хозяева, родители… Смоляные кудри взметнулись, прямой взор вперился в тоскливый, но не растерявший своей строгости, материнский, зазывающим пением сирены разливался глубокий голос Эсмеральды по садам: — Кто же тогда имел подлинное значение? Кто был важен более всего? Златовласая женщина улыбалась снисходительно, златовласая женщина коснувшись тёплыми пальцами нежной кожи фарфорового лица, выдала, щуря большие-большие глаза: — Матери. После — отцы. История проклятой судьбы Лорда Тьмы берет начало от Меропы Мракс, Томаса Реддла-старшего, история судеб членов несчастной Его семьи — от Беллатрикс Лестрейндж, но все же главную роль играла не она, некоронованной Королевой, несчастной и в болезни и в здравии, вскормившей молоком и воспитавшей достойных наследников женщиной являлась Леди Гермиона, насильно всеми забытая, стёртая из лабиринтов памяти, но никогда никем не очернённая, оставшаяся на страницах хроники едва ли не святой, молчаливая и добродетельная Гермиона. Меропа, Беллатрикс, Гермиона, быть может, даже Леди Прозерпина, да, она — совершенно точно, все они — начала, но был некто выше, некто непостижимый, извечно одинокий на ледяной вершине Лорд Волан-де-Морт, чьё имя не сотрется в тысячелетиях, чьё имя будет звучать подобно восхваляющей песне Дьяволу, чьё имя будет наводить на людей подлинный ужас, сколько бы воды не утекло. — Матушка не спустилась ни к завтраку, ни к обеду, отец, должно быть, что-то произошло? — вопрос или утверждение? Должно быть, отец с матерью вновь повздорили, должно быть, поразительной мощи Круциатус вновь поразил трепещущую её грудь. Темный Лорд выглядел глубоко задумчивым, гранатовые его колодцы переливались неясным юному Диавалю чувством. Мальчишка глядел на отца вопрошающе, с неумело сокрытой обидой, пламенной ревностью, коей, Темный Лорд был уверен, суждено спустя года обратиться истинной ненавистью. И Колдун склонил главу к острому плечу, приоткрыл безгубый рот, с безрадостной усмешкой выдавил из себя: — Грязнокровка мертва… А юный Василис молчал, спустя года он глядел в тёмные очи Вивиан Снейп отчего-то нутром своим схожей с очаровательной его матушкой, он ей в губы медовые хрипел: — Я умер в тот день, когда погибла весенняя моя мать. И роз оттенка бордо более не видели хрустальные вазы резиденции. И истинная весна более никогда не ступала на земли те. Все покрылось льдом, все было объято смертью. У Скорпиуса Малфоя глаза прозрачные, полные неясной тоски, далекого и призрачного траура, его глаза — летние дожди. И прекрасен мужской профиль, прекрасны платиновые волосы, неизменно зачёсанные назад. — Ты знаешь, Эсмеральда, в Леди Гермионе было нечто возвышенное, подобное Лорду Тьмы, но все же далекое от Него, от Его величия. — Отчего же все вокруг молвят о ней? Отчего не забывается имя её? Неужто грязнокровка была столь важна?! Гиперион улыбался снисходительно, а тоска его была ясна лишь светозарной Авроре: он любил, любил Леди Прозерпину безмолвным наблюдателем, покорным рабом, ненужным дополнением, любил с безответностью, что битым стеклом вонзалась в алебастровую кожу, стекала голубой кровью по бледным устам. Он жил воспоминаниями, не радовался победе над тьмой, не поднимал тосты. Малыш Скорпиус сидел на коленях Леди Гермионы, и она, глядя на развеянную льдистыми ветрами Асторию, молвила нежным своим голосом: — Что за прелестный мальчик?! Право, следует познакомить их с Лилиан! На белой плитке алая кровь. Грязная кровь. Лорд Волан-де-Морт шепчет: «Пошли прочь!», и голос его низок, голос его звучит шипением змей, истинным разочарованием, льдом заснеженных вершин. — Отец так и не сумел понять увядшую розу дьявольских садов, Рудольфус… Должно быть, Он всё-таки сумел её полюбить. У Лестрейнджа были равнодушные, пронзительные глаза. Он ласкал взором оголенное тело маленькой своей Дельфи, он помнил её худощавой девочкой лет пяти, кою они с маглорожденной Леди Гермионой развлекали сказками, прогулками по лесам, узким переулкам, нескончаемыми беседами о запретном, неясном, слишком волшебном. Он любил Беллу Блэк, её мать. — Вы так считаете, моя Госпожа? Чарующей голубизны локоны взметнулись, томный взор небесной чистоты очей вперился в бесстрастное лицо мужчины. — Я — главный свидетель, Я есть история! Я была уж в сознательном возрасте, когда события те происходили! Я ведаю истину, то, что таилось за семью стальными замками! — пожиратель лишь скупо кивнул, глядя на метель, что кружила за окном. Темный Лорд коснулся посиневших уст, Он остановил свой взор на высокой груди, коей более не суждено наполниться воздухом, Он вспомнил поразительную мягкость извечно тёплых рук, Он вспомнил обманчивую покорность мелодичного голоса. Гермиона Джин Грейнджер. Леди Гермиона. Госпожа для Лорда Тьмы. Какие думы ворохом кружились в гениальной Его голове тем жарким днём? Долохов, посмевший ослушаться приказа своего Хозяина, ведать сего, конечно, не мог. — Неужто я был столь груб и жесток, Антонин? — с глубокой задумчивостью вдруг спросил Он. Взгляд пожирателя скользил по облаченному в парадное платье телу, взгляд пожирателя остановился на изящных кистях, что были безбожно изуродованы проклятым кинжалом, из коих более не сочилась грязная-грязная кровь. — Леди Гермиона в последние годы жаловалась на душевное здоровье, Повелитель… Высокий и безрадостный Его смех отскакивал от стен, доносился до темных углов замка, вторил хохоту ядовитого Солнца, сбивал верного пса с ног. — На кровати лежало письмо, Прозерпина, — хрипел Долохов меж глубоких затяжек. — На кровати я видел письмо, Дельфини, — шептал Лестрейндж, поглаживая серебро локонов. — На кровати валялось письмецо, — молвили Диавалю сестрицы. — Что же было там писано, Антонин? — Рудольфус? — Лилиан, Дельфи? А Темный Лорд поглаживал острием длинного ногтя пергамент пепельного цвета. Тот исчез в глубинах, переливах серой мантии. Шёлк струился по каменному полу, близился новый день. — Букет от мистера Яксли-младшего прекрасен, не так ли, Миледи?! Они сидели в гостевой комнате Леди Прозерпины. И Стефания Лестрейндж, искоса взглянувшая на находившуюся, вероятно, в дурном душевном состоянии Госпожу, недовольная наглостью дщери, поспешила пресечь пустую её болтовню. — Ну что вы, миссис Лестрейндж, мы ведь с вами считай родня, — тонкий намёк, умело сокрытый упрёк, — пусть дитя порадуется. А на круглом столе раскиданы карты. Козырь ныне черва. Туз с сердцем алым, точно спелые уста Леди Тьмы. И преисполненные добродушного лукавства её глаза обращаются к юной девице, чьи ланиты румяны, чей взор подернут поволокой первой влюбленности: — Беги от мужчины, что дарит тебе полевые цветы, Виола! Тонкие брови девицы взлетают вверх, нерешительным, тонким голоском она боязливо вопрошает: — Отчего же, Моя Госпожа? — козырная шестерка бьет бубнового валета. Солнцеликая Лилиан для влюблённого Волан-де-Морта широко улыбалась, тонкой рукой, что была объята в изумрудный шёлк перчатки, касалась девичьей ладони, глубоким голосом вещала: — Он легкомыслен, романтичен и что ещё хуже — жаден! — заливистый смех Стефании разрушил напряженную тишину, её любимый отпрыск, казалось, задумавшись, опустила полный жизни и грядущих в ней событий взор, а в дверном проеме, за гибкой спиной Прозерпины возвышался Темный Лорд. Леди Дельфини, до сего момента, остававшаяся безмолвной, восседавшая, точно мраморная статуя, в стороне, вдруг подняла печальные свои глаза. — Моя Госпожа… Бескоровные уста в якобы отцовском поцелуе коснулись затылка, белёсые длани сжали оголенные плечи. — Мой Господин… Находиться рядом с Волан-де-Мортом и младшей Его дщерью было немыслимой мукой. Те, поглощённый лишь друг другом, не обращали ни малейшего внимания на прочих, что создавало впечатление, будто наблюдаете вы за чём-то интимным, тайным, запретным. Личико Виолы покрывалось румянцем смущения, Стефания опускала светлые глаза, Дельфини сдерживала рвущееся наружу презрение, страшась гнева отца. А в руках того вдруг — букет полевых цветов. Там и одуванчики, и ромашки, и одинокий василёк. И губительная Лилиан таинственных ночей в покоях кровного отца заливисто смеётся: — Дарить тайком сорванные цветы взрослой женщине абсолютный моветон, Vati! — Ходите козырной дамой, Виола, у нашей доченьки не найдётся, чем побить, — шипел Темный Лорд. Карабас-Барабас из далекого их детства скользнул взором по Дельфини, Он ответил Прозерпине, пристально глядя на младшую Лестрейндж. — Неужто скромные ромашки делают безоговорочно влюблённого Лорда Волан-де-Морта легкомысленным жмотом и, упаси милая моя, романтиком? — гранатовые очи в плутовстве были сощурены, так, как случалось лишь в дни особенно ладного расположения Его духа. Виола очаровательно прикусила пухлую губу, Леди Прозерпина приняв скудный букет, выдала, копируя озорной тон дражайшего отца: — Вы с ромашками выглядите столь же неуместно и удивительно, сколь счастливо да широко улыбающийся семьянин Теодор Нотт, — ещё один удар по луноликой Мальвиние, по находящимся в немилости Лестрейнджам. — Покойная наша матушка полевые цветы любила более всех прочих, — тихим сорванным голосом выдала прекрасная в глубокой своей печали Дельфини, а Лилиан одним лишь взором дала понять опасливо косящимся на них женщинам, мол, пошли прочь, игра окончена. И вот они остались втроём. Более не улыбалась им мать, более не восседал подле Леди Гермионы, позже — рядом со старшей сестрой угрюмый Диаваль. И вот они остались втроём. А неизменно неприступная, некогда названная Лили с каменным лицом, раскрыв пухлые уста, выплюнула в лицо напротив с сокрытой обидой, с огненной яростью: — Твоя мать погибла сражаясь за светлое наше будущее! Погибла во имя великой цели! Как смеешь ты, бессовестно забыв о той, кто даровала тебе жизнь, с упреком в нашу сторону молвить о Гермионе Грейнджер, будто та в собственном чреве выносила тебя?! О нашей с покойным Василисой проклятой матери! О той, кто бросила кровных своих детей! — Дельфини равнодушно глядя на покрывающееся алыми пятнами гнева лицо, выдала, бесстрашно глядя безмолвной тенью стоявшему за спиной Прозерпины Темному Лорду в гранатовые глаза: — Неужто вы Леди Гермиону не вспоминаете, отец? — она отчаянно желала истины, откровений вечно равнодушного к ней отца. — Ты помнишь Диаваля, Дельфи? — кивок. — Прекрасно… Никогда не забывай подобно своему братцу кто твой отец и как с ним подобает говорить, ежели желаешь сносить свою дурную главу на мраморных плечах. И вот они остались вдвоём. Солнцеликая Лилиан и влюблённый Волан-де-Морт. — Вспоминаете? — глаза в глаза. — Никогда не забывал. О, как же она была прекрасна. В белом шелке, с блаженной улыбкой на посиневших устах. Она хотела разгадать Тома Реддла, мальчишку Тома, что был давным-давно мёртв, она подлетела слишком близко к безудержному огню — Он обратил её в пепел. Лорд Волан-де-Морт, чьё подлинное имя, должно быть, уже забылось, Он — Том Марволо Реддл, Реддл — загадка, Он — невосполнимая пустота. — Матушка более не проснётся? — совсем ещё маленькая Прозерпина, так сильно проходящая на мать, обхватившая тонкими ручонками бледную шею отца, шептала заветный вопрос на ухо. — Никогда. Он глядел на рыдающую Дельфи, на сжимающего кулаки Диаваля. Он не умел любить, но, пожалуй, любил их. Кровь от Крови, Плоть от Плоти. Его дети, Его наследники, Его семья. Темный Лорд был далёк от сантиментов, от искренности. У Темного Лорда вместо сердца — зияющая дыра. Воскрешающий камень катился по полу, обожженный кровавым взором своего Хозяина. Темный Лорд видел мать. Он мог бы увидеть Гермиону, одначе для чего, о чем спросить у мертвеца? — Прости, сынок, — хрипела Меропа Мракс, Его мать. Лорд Волан-де-Морт — её ошибка, её вина. Все начинается с родителей. У Него их не было. И беспробудное одиночество глодало кости — когда-то его скрашивала Нагини, но все это, очевидно, совсем не то. Прозерпина? Он её лелеял — Она Его дробила. Диаваль? Темный Лорд не любил себе равных, Он ему не верил. Дельфини? Волан-де-Морт презирал наивность — Она ею была. Лорд Волан-де-Морт. Том Марволо Реддл. Темный Лорд. Кто Он? Тень небесного могущества на грешной земле? Сын Сатаны? Его создатель? Он — мальчик Том, коему Жизнь вонзала кинжалы в сердце, коему смерть напевала колыбельные далекими вечерами, оставшимися в сером и убогом приюте Вула. — Что было в письме, отец? О чём писала мать? — Прозерпина — несущая Смерть змея, кою пригрел Он на едва вздымающейся груди, никогда не смевшая укусить, наполнить коварным ядом отцовские вены, хотя, пожалуй, имевшая на то абсолютное право. Прозерпина, навсегда оставшаяся ребёнком, таящая где-то в лабиринтах памяти безумного своего сознания невысказанную обиду. Прозерпина, совращенная великим своим отцом, любимая Им до сумасшествия, невидящая Его, но никогда не смевшая сознаться в этом даже самой себе. — Будущее. Прошлое. Некогда являвшееся настоящим. Все, что было важно тогда, а ныне утратило смысл. Чернила были алыми, казалось, буквы выведены её кровью. «Тому Марволо Реддлу. Вы помните нашу весну, Милорд? В садах поместья цвели жемчужные розы да бедновато-жёлтые нарциссы — цветы юности скоротечной моей. За окном уж не весна, Милорд! Я умру жарким июнем, задохнувшись от асфиксии. За окном ядовитое Солнце лукаво мне усмехается, Милорд, а стужа падшей души вашей пробирает меня до костей. Я умру огнедышащим июнем, переохлажденная до синих уст Вами. И каждый раз, когда порочные ваши уста выдыхали отвратное «Грязнокровка», я сходила с ума, погружалась в пучину постыдного вожделения, сгорая от очевидно безответных чувств. И в пору было вонзить проклятый кинжал в трепещущую грудь первым же днём, первым вечером, первой мукой, первым Круцио, однако неисчерпаемое самолюбие, жалкая трусость и глупая надежда на светлое будущее в беспробудной тьме — причины по которым я все ещё жила… Наши дети. Я убеждена — Вы любите каждого. Я прошу о Диавале. Вам ведь дорог родной сын? Разве можно лишить жизни собственное дитя? Гермиона молит тебя, Том, какой бы путь тот не избрал, пусть даже вина его пред тобой будет немыслима, я — мать, я молю сохранить жизнь своего сына, первого ребёнка. Я помолюсь Господу, в коего никогда прежде не веровала, о счастье обреченной на несчастье Дельфи, я пущу слезу о горькой доле Лилиан. Я всенепременно возрадуюсь, прекрасно ведая, что Лорд Волан-де-Морт, обративший собственное дитя в трофей, обрекший собственную дщерь на Вечность подле безжалостного Монстра, угодит в свою же мышеловку, Темный Лорд всю жизнь бежавший от Смерти, не ведавший какую напасть обрушил на несчастную свою главу, ибо солнцеликая Госпожа райских садов есть Гибель слишком одержимого великим своим творением, дабы осознать простую истину Лорда Тьмы. Наступит день и Прозерпина, будьте уверены, отомстит Вам! Изящно, красиво, сладко — как умеет лишь она. Так же изящно, как отомстила ничтожной своей матери за мнимое безразличие, полное отчуждение, за таинства, что открывали детскому взору нарочито приоткрытые двери. И сия мысль заставляет меня несколько безумно и в самом деле счастливо улыбаться. Я страдала, Вы тоже будете страдать. Помниться, меня звали весенней розой дурманящих садов Лорда Волан-де-Морта, но разве ж не будет оскорблением для благородного цветка, кличать прелестным его именем ту, чьи шипы срезаны, чьи лепестки высохли, ту, что была безжалостно вырвана из чарующих клумб, дабы стать никчёмным дополнением, пустой декорацией для Вас? Впрочем, сие значения более не имеет, а посему, желая быстрее покончить с этим бессмысленным излиянием наверняка не значащих для вас ничего чувств и страданий, я лишь напишу, что затяжная весна испита нами до дна, что ваша Hermi-i-ine этой ночью захлебнётся в немыслимых своих страданиях, а Вас она давным-давно простила, а Вас она немыслимо любила. Гермиона Джин Грейнджер, с обещанием ждать на вокзале Кингс-Кросс Лорда Тьмы.

***

— Как вы полагаете, Профессор, почему разрушилась Великая Империя Лорда Волан-де-Марта? — Она захлебнулась в крови.