𝐇𝐄𝐑𝐌𝐈𝐍𝐄

Считайте сиё исповедью. Да, пожалуй, это именно она. Родителей Гермионы Грейнджер более нет в живых, родители Гермионы Грейнджер, должно быть, обрели покой на небесах. Темный Лорд поздней ночью затерявшегося в дурной моей памяти дня вымолвил: — Маглы живы до первой ошибки, — четко и предельно ясно. Однако, как показывает жизнь, по-хорошему люди зачастую не понимают, а Леди Гермиона, очевидно, была в их числе. — Был ли в твоей жизни человек, по коему ныне ты тоскуешь, по вине коего душа твоя никак не может обрести успокоения, Антонин? Долохов был ужасен. Подвергать сие сомнению было в вышей степени глупостью. Долохов был опасен. Долохов был жуток. Быть может, дело в той бесстрастности, с коей он убивал. Быть может, в безжалостности, с коей пытал. Быть может, в поражающей проницательности, в безмерной храбрости, благодаря которой он, лаская равнодушным взором пустые стены зала собраний, выговаривал истину Темному Лорду в каменное лицо, будто в самом деле не страшась последствий своих порой чрезмерно откровенных слов. — Мою прелестную мать, Леди Гермиона, звали Магда Гольц. Немка из древнего чистокровного рода была принуждена к браку с русским князем Иоанном Долоховым. Она скоротечно скончалась, когда мне было пятнадцать. Прозерпина называла Антонина Цербером, Темный Лорд, усмехаясь, кивал головой. У Цербера было сердце, сердце билось, сердце пережило много потерь. В тот день ядовитое Солнце сияло ярко-ярко, словно насмехаясь над ничтожными страданиями волшебников Британии. В тот день на главной площади Лондона собрались многие. В тот день повстанцев казнили, точно бродячих псов. Кровь чистая мешалась с грязной, стекала по мрамору, алыми пятнами покрывала лицо Уолдена Макнейра. И ближе всех, конечно, стояла Прозерпина. Бездонные очи её пылали пламенем ада, что так подробно описывался в бесценных фолиантах, кои отсылал ей русский Царь, кои вручал ей дражайший Vati. Обычно бледные скулы были болезненно румяны, блаженная улыбка рассекала четко очерченные уста. Прозерпина ликовала, Прозерпина смаковала сладостное семя вседозволенности, Прозерпина познала пьянящий вкус мести, почуяла дурманящий аромат Смерти. Прозерпине, должно быть, нравилось. Диаваль оставался равнодушен. Диаваля не волновали пожиратели, не трогали вопли повстанцев. Диаваль любил Леди Гермиону до умопомрачения, до мальчишеских слёз, до жалкого скулежа, что был не услышан проигнорирован в глубинах приоткрытых дверей. Диаваль был верен своей матери собачьей верностью. Диаваль пошёл бы ради неё на смерть, против отца, против сестёр. Диаваль бы вырезал собственное сердце из охваченной неистовым жаром груди, отцовским кинжалом перерезал себе глотку, острым лезвием вскрыл вены за один лишь поцелуй, сродни тем, что безвозмездно дарила Она Темному Лорду, бездушному его отцу. А луноликая Дельфини рыдала. Дельфини молила дядюшку Руди простить её, глупую дуру. Она падала на колени перед отцом, но Тот лишь, равнодушно взглянув на девчонку, прошелестел, и слова его разнеслись по пустынным коридорам поместья: — Лорд Волан-де-Морт познал вкус подлинного разочарования. Дельфини не шла против своего отца. Дельфини всего-навсего желала познать ни с чем несравнимый вкус истинной свободы, желала наполнить трепещущую грудь чистым воздухом, знать, что в один прекрасный день не полетит с хрупких плеч её голова. Дельфини была наивна, совсем как я. Я, наблюдавшая за кровопролитием с балкона Гринготтса. Я, сокрытая чарами невидимости. Я, которой Темный Лорд шелестел: — Отсюда открывается превосходный вид, не так ли, Hermi-i-ine? — руки дрожали, было больно, было мерзко. Словно каждая алая капля стекала по застывшему моему телу, словно смерти их были на моей совести, словно в произошедшем была лишь моя вина, хотя, конечно, мысли эти были безмерно далеки от истины. А ядовитое Солнце того дня заливисто смеялось. Оно жгло кожу пуще грубых касаний льдистых рук, Оно кланялось Темному Лорду, Оно подмигивало Прозерпине. — Предатель крови, один из организаторов восстания — Рональд Уизли! — сонорус вороновым карканьем разносил хриплый голос Корбана Яксли по многолюдной площади, волшебники шептались, Уолден Макнейр яростно сжимал топор. — Я люблю тебя, Гермиона! Всегда любил! — кажется сие он выкрикнул перед унизительной своей гибелью. Кажется именно это заставило Темного Лорда впиться острыми ногтями в исхудавшие мои бёдра. Что заставило Его разрывать шёлк длинного платья, отчего решил Он содрать с шеи жемчужное ожерелье — символ ушедших в небытие, пропитанных иллюзией счастья лет?! Мы, конечно, были невидимы для остальных, Мы были непостижимы для пожирателей, для повстанцев, для своих детей. Мы, конечно, были здесь одни, а в гранатовых Его очах — Кровь и Смерть. И, пожалуй, ничего хуже в никчемной своей жизни Леди Гермионе чувствовать не доводилось. Тело давно привыкшее к насилию — было ли это оно? — жаром отзывалось на хладные прикосновения, глаза, лицезревшие поистине ужасающую картину, глаза, лицезревшие кровавое месиво вместо некогда знакомых лиц, были влажны. Боль раздирала некогда храброе сердце, боль пожирала некогда светлую душу, а солнцеликая Его Лилиан вдруг подняла полные торжества очи, и отчего-то взор её обратился к сводам Гринготтса, отчего-то показалось мне, словно коснулась жалящим своим взглядом она смертельно-бледного моего лица, однако, вероятно, то была иллюзия неумолимо сходящего с ума сознания её омерзительной матери. Но отчего ж тогда мигом стерлась с высеченного, словно из камня, её лика широкая улыбка, отчего ж меж выразительных бровей залегла глубокая морщина, отчего ж поджались алые, точно спелые вишни, её уста? Она ведь видеть позор мой никак не могла? Никто в бренном этом мире не мог быть свидетелем того унижения, что познала несчастная Леди Гермиона Гермиона Грейнджер, никто, даже приложив огромные усилия, не сумел бы понять подлинную суть чувств, что испытывала Я сломленная, разбитая, точно любимая ваза некого аристократа, Я, с тщательно выкрашенных губ которой слетали полные постыдного наслаждения стоны, Я, та что обвивала дрожащими руками белёсую шею, любовно целовала бескровный уста. Их искажала усмешка, Он над глупой Гермионой насмехался, Он наверняка её презирал, Он заставлял смотреть, ощущать немыслимое наслаждение, пристально глядя на летящие главы былых лет, былых побед и неудач, на главы забытых её друзей. — Какого это, Hermi-i-ine, — Темный Лорд был моей страстью, моей жизнью, скоротечной моей погибелью, Темный Лорд шептал: — стоять у пропасти? Какого осознавать, что одно лишь неверное движение и никчёмному твоему существованию наступит конец? — Темный Лорд врывался до боли сильно, до ужаса глубоко, и слова Его вторили безжалостным касаниям. — Пусто… Он несомненно понимал. А у забывшей единственную свою дщерь моей матери нежность в каждом движении. А у безмерно влюблённого в очаровательную свою супругу моего отца в темно-карих глазах обожание. Они выглядели счастливыми, они, конечно, такими и были. Были, когда, вероятно, чем-то походившая на меня девчонка лет так пяти, заливисто смеясь, хватала за пышный хвост игривого щенка. Сию картина, пожалуй, можно было счесть воистину умилительной, однако детская обида жгла скулы, однако льдистое дыхание Темного Лорда касалось затылка. Он змием-искусителем шипел: — Погляди на этих ничтожеств… Тебе обидно, Гермиона, обидно, что эти животные с необычайной легкостью сумели заменить тебя?! Два слова, Моя Леди, ты знаешь заклинание… Чем же эта, наверняка, глупая и бездарная девчонка была лучше меня?! Как посмели она променять меня на иное дитя! А разум мой был мутен, точно где-то близко маячила насильно забытая, а оттого решающая часть пазла, что никак не мог собраться, рассыпаясь в дрожащих руках осколками битых жизней, кровавой радугой, нарисованной на белом холсте безумцем. А Империус Темного Лорда был искусен, был умел. Высокий и льдистый шёпот лился шелестом ласкового ветерка, дурманил сознание, безоговорочно подчиняя волю. — Ну же, милая, — Он никогда прежде так меня не называл, — сделай это для Меня, для своего Хозяина. Жизнь бывает несправедлива. Зачастую наша жизнь не имеет смысла. Какая в самом деле горькая ирония! Малышка Гермиона грезила о великом будущем, кресле министра, смышлёных детях. Ныне Леди Гермиона имела многим больше, ибо Темный Лорд умел быть благодарным, ибо Темный Лорд с присущей Ему снисходительностью даровал матери проклятых своих наследников власть, обвесил драгоценными ошейниками, заковал тонкие кисти изумрудными браслетами, что тяжестью и подлинной сутью своей являлись не иначе как кандалами. — Авада Кедавра! — Леди Гермиону всё-таки хватило на три раза, Леди Гермиона вглядывалась в остекленевшие глаза матери, склонила голову над вмиг посерьёзневшим лицом мертвого отца, она усмехнулась преисполненному священным ужасом личику, как ей казалось, уродливой девчонки лет так пяти. — Вы убили их. Я была под Имперусом! — выплюнула покрытая алыми пятнами гнева — или же то было отчаяние? — Леди Гермиона неким вечером некого дня. Лорд Волан-де-Морт оставался равнодушен, невосполнимо-пуст, ужасающ. Лорд Волан-де-Морт, намотав каштановые волосы на белёсый кулак, приблизив влажное от непроизвольных слез лицо непозволительно близко к своему, прошептал в раскрытые губы, что оставались красны от принудительных поцелуев: — Маглов убила ты, моя прелестная Гермиона убила собственных родителей, не находясь под влиянием Империуса. Лорд Волан-де-Морт справедлив и милосерден, Лорд Волан-де-Морт развеял чары, позволив своей Леди сделать выбор. Ты сделала, уподобилась мне, однако сие далеко не мой грех.

***

Это был очередное торжество в честь юбилея победы Лорда Волан-де-Морта и Пожирателей Смерти. В резиденции Верховного Мага поздним вечером собрались лишь самые близкие. Избранный круг. Темный Лорд полный величия, походящий на людского Бога из религиозных книг, сидел во главе стола, Дельфини нежно улыбалась, смущенно опуская небесные глаза, вслушиваясь в хриплый голос дражайшего дядюшки Руди, Диаваль с наигранной заинтересованностью вел беседу с юной Вивиан, казалось, совершенно не замечая влюблённого взора темных глаз, совсем ещё маленькая Прозерпина заливисто смеялась над очередной шуткой Долохова, то и дело ловя на себе задумчивые взгляды отца. Ну, а я… А я оставалась никем не замеченной, никем не признанной, но все же являвшейся по воле Темного Лорда, с легкой подачи светских хроникеров, историков, кои посчитают должным спустя года вылить на пергамент ложь, некоронованной Королевой. И лишь кровавый взор то и дело шпарил кожу меж лопаток. — Мы ожидаем твоего тоста, Hermi-i-ine, — Волан-де-Морт улыбался, длинные пальцы оглаживали ножку пузатого бокала, Хищник щурился, Хищник бросал вызов. Должно быть, Леди Гермиона в самом деле была прелестна, должно быть, Розье-старший, равно как и Раджинмар Лестрейндж были честны в своих умелых комплиментах. Чёрный шёлк, как считал Темный Лорд, шёл ей более всего, жемчужные бусы никогда не покидали хрупкой шеи, кольцо с сияющим сапфиром вросло в кожу безымянного пальца. Леди Гермиона широко улыбалась. Она, плавно поднявшись, стуча о мраморный пол высокими каблуками, направилась к своему Хозяину, остановилась слева от Него. Она, коснувшись облаченного в неизменно серую мантию плеча, подняла бокал с игристым, глубоким, полным наигранного торжества голосом начала: — Великая Победа, что стала причиной нашего с Вами поистине прекрасного торжества, не сотрется в веках! О ней будут с невыразимым восхищением в глазах голосить наши потомки, о ней напишут сотни тысяч книг, а славные наши имена будут ведомы каждому, будь то невежда или же человек знающий, высокообразованный. Множество тостов сегодня прозвучало, множество слов было сказано о Великом Дне, что навсегда отпечатается в памяти каждого средь нас. Однако я желаю сказать о другом, о непревзойденном Лорде Волан-де-Морте, чья сила неоспорима, чья власть безраздельна. Я хочу сказать об отце моих детей, о нашем славном правителе, о самом могущественном волшебнике, коего только видел этот мир. Я поднимаю этот бокал, преисполненная гордостью, преисполненная благодарностью Судьбе за то счастье, коим пропитан мой дух, мой разум, что великой наградой считает возможность собраться за этим прелестным столом, дарить друг другу искренние улыбки, наслаждаться светящимися, точно июньское Солнце, ликами наших очаровательных наследников! Für dich, mein dunkler Herr! Я взглянула в гранатовые Его глаза — они пылали. Было ли это довольство? Страсть? Вожделение? Нечто неопознанное, но всё-таки большее? Я так и не сумела поняла. В ту ночь Луна светила ярко, как никогда прежде, в ту ночь Темный Лорд Леди Гермиону целовал. Нежно, ласково, с оттяжкой. Волчий вой на полную Луну — единственный свидетель чего-то большего, чего-то мною непонятого. — Вы уйдёте, — рассвет не был близок, он не был и далёк. Рассвет зависел от Его ответа. Волан-де-Морт, коснувшись раздвоенным языком острого клыка, усмехнулся, в отрицании мотнув головой. Рассвет был розовым, Солнце ласкало изнеженное мое тело, обжигало Его мраморное.

***

— Может ли человек возлюбить своего врага? — истина слишком долго томилась в горящей адским пламенем моей груди. А Прозерпина читала Библию, Прозерпина знала наверняка. Тёмные косы спадали до острых её коленей, лукавый прищур сегодня не коснулся бездонных её глаз, Лилиан была молчалива, Лилиан была полна неясной и призрачной тоски. Солнцеликая Лилиан, Госпожа Лорда Тьмы оставалась на кончике языка горечью чёрного шоколада. — В любви не бывает вражды, в любви есть жертва, одначе вся суть заключена в том, что любви просто-напросто нет, — она напоминала мне Алису из магловской сказки про Страну Чудес. Она говорила загадками, широко улыбалась Чеширу, любила играть в карты, а в шахматах ходила исключительно белыми. — Что же тогда есть? — некогда приходившиеся в пору мантии ныне спадали с исхудавшего тела Леди Гермионы, но коньячные глаза её искрились неподдельным любопытством. Рядом с младшей дщерью она чувствовала себе той самой Гермионой, что затерялась в лабиринтах библиотеки Хогвартса. Рядом с младшей дщерью она чувствовала себя маленькой девчонкой, кою строгая матушка со снисходительностью в тихом голосе поучает. — Преданность, Вера, Вожделение, — Прозерпина улыбалась. Прозерпина была одинока, как никто здесь. Прозерпина была крестражем. И пусть детская душа стремилась к освобождению от сдавливавших трепещущую грудь оков, нутро отца пустило корни в детском сердце, вросло слишком глубоко, кровь Его змеиным ядом сочилась по ярко выраженным на белёсой коже венам, медленно, но неумолимо отравляя все былое, непорочное, святое. Одинокая Лилиан райских садов безумного своего отца была обречена, и я хотела бы выразить отнюдь неподдельное сожаление, тихим, полным родительской нежности голосом промолвить, что могу понять, что могу объяснить истинную суть немыслимых ее терзаний, однако было бы сие наглой ложью, однако она оставалась Прозерпиной Лилиан Мракс, младшей дщерью лютого своего отца, она, быть может, сама все знала, однако априори ведая, что проиграет не пыталась бежать. — Неизбежного не избежать, Гермиона, — выдал Мальчик-Который-Выжил-Чтобы-Умереть незадолго до своей гибели.

***

Был вечер. Сегодня Мы были порознь. Он, должно быть, в своих покоях, Я — на выдуманных небесах, пригубившая вина. Джин Грейнджер, убитая родной дщерью говорила, мол, за то, что дорого следует бороться, если придётся — биться на смерть. Был ли дорог мне Лорд Волан-де-Морт? Белое полусухое лилось бурной рекой, в багряных пятнах виднелся вмиг ставший простым ответ. И стук каблуков о мраморный пол эхом разносился по резиденции, и высокие двери были все ближе. Я ворвалась в Его покои разрумяненная, разгоряченная, отчаянно желающая Его, всегда только Его. А поцелуи, казалось, были прощальными. Он, вероятно, тоже сие чувствовал. Смаковал ту сладкую горечь, тот едва уловимый страх, соль грядущей разлуки. — Вы истерзали львиное мое сердце, истерзали, измучили со всей присущей Вам жестокостью. А сердце продолжало биться, норовило вырваться из груди навстречу вашему, сгорая в адском пламени безответной любви. Темный Лорд улыбался, как-то странно, без привычной насмешливости, без вызова. Темный Лорд более не щурил кровавых очей, Темный Лорд вдохнул легкий аромат парфюма, коснулся кончиком длинного языка покрасневшего уха, прошептал снисходительно, без привычного льда: — Ты пьяна, грязнокровка. Утром будешь жалеть. «Для меня более не наступит утра, возлюбленный Леди Гермионой до сумасшествия Лорд. Мне более не улыбнутся наши дети, ненавистный Гермионе Грейнджер Волан-де-Морт!» — подумала я, соскальзывая с шелковых простыней, ставших главными свидетелями подлинной жестокости темной страсти Повелителя Тьмы, глупой любви Его обманчивой верной рабы.

***

Острый кончик пера скользил по пергаменту уверенно, штрихи собирались в буквы, слова — в предложения. Пустые, не имеющие ни смысла, ни ценности. Ты, тот, кому доведётся ознакомится с этими строками, ты навряд ли сумеешь вообразить сколь сильна была боль давно почившей Леди Гермионы… ты — тот, кому доведётся познать, быть может, несколько искаженную под гнётом лет, кружившихся в безумной моей голове мыслей, пламенных, но никогда не находящих выхода, моих чувств, но всё же истину! Вот так порой и бывает. С виду кажется, будто у человека все хорошо, будто улыбка искренна, будто ланиты красны от счастья, будто излишняя влажность да сияние глаз — отпечаток счастья. Так порой случается. Все, пожалуй, как и всегда, однако ступает новый день и несёт с собой все больше боли, кою, конечно, некому излить, боли, что травит душу, лишает смысла и без того полную серых тонов жизнь. Ведь я более не являлась Гермионой из Гриффиндора, ведь вела разговоры о пустом с супругами правителей иных стран не девочка Гермиона, с ними рассуждала о лучших сортах вина Леди Гермиона. Ничего не осталось. Прошлое, счастливое, любимое сгорело в адском пламени, пало под гнётом северных ветров, бурных вод Азкабана, что отражался в иных глазах. Я более не думала о проклятых своих Его детях. Я более не думала о Нем самом. Душа желала освобождения, сердце молило покончить с невыносимыми его муками. А зачарованное лезвие переливалось всеми оттенками Свободы в свете тоскливой Луны. Грязнокровная Леди Гермиона, весення Роза садов Лорда Тьмы, этой ночью захлебнётся в грязной своей крови. Иронично.

***

В Выручай-комнате Гермиона, Полумна и Джинни толковали о прорицании. Имя Сивиллы Трелони нынче было на устах. И Гермиона усмехнулась, Гермиона с некогда присущей её голосу самонадеянностью обратилась к чудной Лавгуд с глазами-стекляшками: — Предсказния — это бред, не доказанный наукой. Полумна Лавгуд улыбалась придурковато и снисходительно, Джинни Уизли закатывала карие глаза, Гермиона глядела с вызовом, ожидая ответные слова. — Давайте погадаем на Смерть! — Джиневра — пламя младости, пожар в глазах, юность в резких жестах, страсть в звонком голосе. — И отчего же я умру? — с ядовитой усмешкой, с подлинным неверием. А у Луны космы белее снега, иные пряди спадали на худое её лицо, а у Луны тонкие уста раскрываются, гадальные карты на небесно-голубом платочке мешаются, и Луна шепчет, с искренним сочувствием глядя на меня: — Правды однажды станет слишком много.