Грани нормальности. Своя грань - своя норма

Дерек не был заботливым. Он даже о самом себе далеко не сразу научился заботиться, не всегда понимая, что ему нужно для собственного комфорта. Не успел стать самостоятельным в этом плане. Мама о нём беспокоилась. Мама решала, чем он будет завтракать, что пора покупать новую зимнюю куртку, что настала пора очередного визита к стоматологу. Когда её не стало, на него обрушилось одиночество и извращённая забота Дженнифер Блейк. Сестра не могла бросить всё в Нью-Йорке, она и сама там ещё не обустроилась до конца. Она только была на похоронах, а потом пообещала вернуться, как только сможет. Закончит семестр, найдёт квартиру, оформит опеку над ним. Ему ещё не исполнилось шестнадцать, и социальная служба определила его к Блейк, потому что у неё было разрешение на размещение детей на передержке, а Питер пропал. Буквально. После похорон он даже не поговорил с Лорой. Ушёл и не выходил на связь. Дерек стал жить в доме временной «мамы», учился справляться с тем, что остался один. Без друзей. Без семьи. Без поддержки. Дженнифер готова была ежедневно перестилать его постель, стирать белье и гладить рубашки. Она кормила его четыре раза в день, уточняла, менял ли он носки сегодня и что нужно купить для школы. Она смотрела на него не так, как посторонняя женщина должна смотреть на подростка. В её глазах не было жалости. Была похоть и огонь азарта. Сочувствие иногда пробивалось во взгляде, но это было скорее исключением. А когда Дерек в очередной раз застал её за подглядыванием, как он моется в душе, произошла неприятная сцена. Мисс Блейк, наконец, проявила те свои желания, которые всё время сдерживала с Дереком, обходясь визитами к другим парням в её доме. Поначалу Хейл воспринял это очень жёстко, но ребята, с которыми он жил под одной крышей, казалось, были счастливы, что их потребность в материнском тепле заменили другой потребностью. Той, от которой Дерека тошнило. Он не мог слушать по ночам звуки из спальни Дженнифер и привык спать в наушниках под классику рока. В нём сильным шквалом жила память о том, как общались его родители. Тепло, мило, тонко. Как изредка флиртовали друг с другом, но никогда это не было пошло. Никогда это не было открыто. И такое поведение Дженнифер стало для него чуть ли не преступным. Уже потом, намного позже, он узнал, что так оно и было. Что то, как вела себя Дженнифер с детьми — уголовно наказуемо, за что она и села в итоге. А Дерек навсегда вынес из её дома урок не позволять женщинам вести. Не позволять им заблуждаться, что они могут быть доминирующими в отношениях, потому что их решения — это лишь то, что одобряет мужчина. Он был таким — сильным, почти сломленным обществом подростком, но сильным. И его мужской стержень внутри не позволил тогда Дженнифер забраться в его постель. Потому что он принял решение всегда решать самому. Всегда. А мнение других людей — это лишь способ достижения цели. Не обязательно, чтобы люди знали правду, важно, чтобы они так думали. Что знают всё, что всё поняли о нём. Несмотря на то, что отношение мисс Блейк к нему стало холодным и почти жестоким, он наблюдал за ней постоянно. Видел, за счёт чего она манипулирует другими ребятами, учился у неё этому. Да, учился. Это было полезно. Это была важно уметь, потому что уже тогда он понял, какой будет его цель на ближайшие несколько лет. Особенно учитывая, что манипулировала Дженнифер не только мужчинами. Но и женщинами. Всеми вокруг. И только чувство самосохранения не позволило Дереку загордиться и подумать, что он самый умный вокруг, что всех эта женщина обвела вокруг пальца, а его — нет. Он был травмирован смертью родных, тем, что видел своими глазами предательство отца, тем, что Питер ненавидел его, а Лора бросила одного, пока живёт своей жизнью в Нью-Йорке. Это давало ему возможность прикинуться ненормальным депрессивным подростком и не привлекать внимания. Но это был лишь образ, который он сменил, когда Лора всё же забрала его к себе. Только тогда он понял, что должен сам решать, когда и что поесть, стоит ли менять кроссовки на новые, планировать походы к парикмахеру или врачу. Потому что Лора училась и работала, пыталась наладить свою жизнь и заботилась о нём так, как могла. Но её забота отличалась от материнской. Она была поддержкой и опорой, но не пыталась видеть в Дереке маленького мальчика. Он был уже большой. Сейчас, когда в его домике на кровати лежал избитый парень, он не знал, как о нём позаботиться. Он понимал, что не нужно вести его к врачу, но и сам помочь ему боялся. Однако он не приходил в себя, тяжело дышал, а когда Хейл преодолел себя и подошёл ближе, то понял, что у Стилински начался жар. Он подкинул дров, нагрел воды побольше и решил, что сделает хотя бы то, что может. Спустил парня на пол, поближе к тазу с тёплой водой. Потом подумал и расстелил на доски старую ткань, чтобы не нужно было потом заморачиваться с уборкой. Раздеть его было страшно, и он принялся стирать мокрой влажной тряпкой кровь с лица, шеи, кромки волос. И только, когда всё было более-менее чисто, решился. Стянул кое-как куртку, ботинки и джинсы, разорванную футболку просто дорвал прямо на теле Стилински, оставив его только в белье. Он был крепким, жилистым, но рассмотреть рельеф мышц было почти невозможно, потому что всё тело было покрыто синяками, ссадинами, руки были отёкшими, а правая нога вообще имела цвет почти чёрный. Дерек сомневался, что смог бы диагностировать перелом, но был уверен, что не это главная проблема. Он потрогал рёбра, и ему показалось, что они целы. Переложив отмытого от крови парня на кровать, он вдруг подумал, что, наверное, ссадины нужно обработать, иначе может быть заражение крови. С трудом справившись с порывом просто облить его виски из бутылки, он намочил в оставшемся с ночи стакане кусок бинта и стал протирать им раны. Стилински зашипел. А потом закашлялся. — Где я? — В аду. Открыть глаза он не мог, но покачал едва заметно головой. — Ты не звучишь, как дьявол, Дерек. Скорее уж, как ангел смерти. — Не торопись умирать, Стилински. Ты задолжал мне рассказ. О том, как трахнул меня в «Каллиопе», — он сильнее прижал бинт к губе, и парень дёрнулся. — Больно? Ничего, это ничего… — Это ничего, Дерек. Я буду терпеть, пока ты не наиграешься в доктора. Горло сухое… Если хочешь, чтобы я говорил, дай воды. Несколько минут Хейл искал, чем ему размешать аспирин в кружке, за которые Стилински снова отключился. — Эй, — он приподнял ему голову. — У тебя температура. Выпей. Глотки были короткими, и было очевидно, что парню больно, когда кружка прикасается к разбитым губам, но он старательно выполнял приказание своего «лечащего врача». — Машина у маркета, прости… Я загрузил продукты, но не успел отвезти… Пришлось уходить… — Ушёл? Вижу, что не особо… Тебя сюда притащили, Стилински. Люди Сатоми. — Нет, — прохрипел он тихо, закашлялся, а потом только сказал, — не они, — и снова отключился. Хотелось есть — в доме оставалось только пару банок консервы и ещё одна бутылка виски, и Дерек с трудом представлял, о каком именно маркете говорил его… насильник. Но подумал, что ему в любом случае нужно поесть, как и избитому парню. Он укрыл его одеялом, проверил, чтобы огонь в очаге горел ровно, а дым выходил свободно и, накинув старую папину куртку, ушёл. Первым делом он зашёл в бар на отшибе. Такому раннему посетителю там очень удивились, но обслужили. Шальную мысль взять куриных крыльев, чтобы покормить… Стилински, он отмёл. Едва ли тот сможет жевать ближайшую неделю. Спросил дорогу к маркету и пошёл дальше. Он так много пешком не ходил уже много лет. Ноги болели, гудели, но мысли отчего-то текли чётко, словно маршировали вместе с хозяином этого тела. Нужно найти машину, зайти в аптеку, узнать, как лечить… его. Как его лечить. Не только от простуды, которая была целиком и полностью виной Дерека. Если бы он втащил его в дом ночью, тот не заболел бы. Но виноватым он себя не чувствовал, понимая, что мог бы сделать ужасное, если бы Стилински попался ему под руку. Вернулся он только после обеда. Камаро стояла у магазина, ключи лежали рядом, а на переднем сиденье оказался увесистый пакет с продуктами. Аптека была закрыта, зато медпункт по-случайности открыт, и там Дерек узнал много из того, чего никогда не хотел бы знать. Парень, который принимал пациентов, был очень уставшим, очень угрюмым, и в какой-то момент вообще сказал, чтобы Дерек не дурил ему голову, а просто привёз пострадавшего сюда, но, получив отказ, пожал плечами. — Звони. Если будет совсем плохо, я приеду. Но учти, если поступит заявление в полицию, ничего скрывать не буду, понял? — А ты разве не обязан донести об этом? — Если бы я каждый раз доносил о пьяных драках, у нас сидели бы процентов семьдесят округа. Пока твой избитый не напишет, никто не рыпнется. Так что расслабься. Но звони, если станет плохо. Понял? Дерек только кивнул. Он ехал по лесной дороге и не был уверен, что застанет Стилински живым. Тому было плохо, когда Хейл уходил, и вряд ли стало лучше от кружки аспирина. Когда он зашёл в дом, то увидел парня на полу. — Какого хера, Стилински? — Мне нужно было отлить… Но я… — то ли ему было так стыдно, что он потерял сознание, то ли горящие щёки и лоб выбили его из вменяемости, потому что парень отключился. В луже мочи. — Блядь, — только и выдал Хейл. Это стало походить на театр абсурда, но уже на завтрашнее утро Дерек понял, как лучше обращаться с лежачим больным. Ютьюб сильно помог. А ещё Дерек понял, что ему не справиться одному. Стилински почти не приходил в себя, однако мясной навар всё же выпил. И это едва не стало его последним днём жизни, потому что его рвало. И снова был Ютьюб, медицинские статьи — он настолько включился в лечение парня, что иногда даже забывал, что на самом деле ненавидит его. За то, что притворялся, за то, что издевался, за то, что сделал с ним в ту ночь, но намного больше за то, что оказался предателем. Потому что ему хотелось верить. Потому что Дерек ему, и правда, поверил. На третьи сутки парень попросил написать его Дэниэлу, что с ним всё в порядке. Он в первый раз за это время сохранял адекватность больше десяти минут. Жар почти спал на это время, и Стилински попросил телефон. Попытался посмотреть на экран, но глаза всё ещё не открывались нормально, а на маленьком экране простой звонилки рассмотреть что-то было и так непросто. — Диктуй номер и содержание смс. Стилински кивнул. — Тебе бы тоже Питеру написать. Если это осколки твоего телефона впиваются мне в бок под простыней, то он, наверное, волнуется. Ты можешь на него злиться, даже не понимая за что, но он твой единственный живой родственник. Напиши ему. Хоть что… Это настолько напомнило Дереку о том парне — о Просто Эм, который заботился о нём, вставлял саркастичные шпильки, помогал в работе и просто помогал. С которым он встретил Рождество. И Новый год. И Сатоми… Вот! Опять он ведёт себя так, будто ему не всё равно! Но ведь это же… Хейл в ярости сжал кулаки, а потом неожиданно для себя понял, что он с первого дня вёл себя одинаково. Ни разу не изменил линию поведения. Разве что при отце. А ещё, когда заистерил, что не может больше бояться за него. Так что же было не так с этим парнем? И когда он, наконец, поправится настолько, чтобы всё ему рассказать?! — Э… Здравствуйте. Я могу сейчас за вами заехать? Нужна помощь, — необходимость вытащить Стилински заставила его пересмотреть прежнее решение. Пока Дерек ехал за врачом, у него сложился вполне сносный план. Стилински нужно было вылечить. Но светить им было никак нельзя. Могли добить. А правду, о нём правду узнать было важно. Так важно, что аж зубы скрипели. Что-то было не так. Что-то в этом лицемерном ублюдочном гомике было не так, и Дерек готов был всё, что угодно сделать, чтобы понять, что именно. Поэтому он с ходу отправил медика в шок: — Я могу осуществить любую вашу мечту. Но мне нужно подлечить одного человека. Думайте, чего хотите. — Таки-любую? Дерек кивнул. — И миллион долларов? — Если это ваша мечта, то да. Но проще сразу в недвижимости или в работающем бизнесе. Зачем вам миллион? Может, понадобится полтора? Или вот так, просто, положить в банк и жить на проценты? — А что, можно жить на проценты? — Смотря как, но миллиона маловато. Это что-то около семиста долларов в месяц. — Блядь, так ты не шутишь? — Нет. Не шучу, — серьёзно сказал Хейл. Доктор тяжело сглотнул и сказал: — Я подумаю. Но надо посмотреть на пациента. Может, ты меня уже к трупу везёшь? Чё сразу не позвал? — Не думал, что так сильно захочу, чтобы он жил. А он почти не приходит в себя. Когда доктор зашёл в дом, Стилински не спал. Он приоткрыл один глаз и шарахнулся к стене. На самом деле просто дёрнулся, потому что был слаб настолько, что даже глотать выходило с усилием. — Ты дебил, мужик, — сказал медик, когда посмотрел на стол с лекарствами. — Так, аспирин ему нельзя. Это тоже, это в крайнем случае, если начнётся приступ. У него есть какие-то хронические? — Не знаю. Он постоянно пил Аддералл. — Ясно. Так, давай-ка я посмотрю, что тут у вас под простынёй, — парень вцепился пальцами в край ткани и попытался отрицательно качнуть головой. — Не надо… — Лучше б ты снова отключился, Стилински. Можно его поднять на ноги? Или хотя бы как-то ускорить процесс выздоровления? Медик пытался максимально отработать свой шанс на мечту, поэтому прощупывал тело парня, пальпировал его живот, трогал лицо, правда аккуратно и мягко. — Для начала нужно убедиться, что он вообще выживет и не останется инвалидом. У него трещины в рёбрах, даже без рентгена я в этом уверен — его били несколько человек, видно по ссадинам, один носок ботинка был узким, а второй обычным. А то, что переломов, вроде как нет, тоже, думаю верная мысль. Он же ещё дышит… Только это всё похоже на гадание на кофейной гуще. Без диагностики, без нормальной больницы… Хрен мне, а не мечта. Так-то… — Целые у меня рёбра, может почти, но целые. Нога болит сильно. Отбили, суки… — Не он отбил? — скептически спросил врач. — Не он. Он нашёл. Спасибо, док… — Обезболивающее надо? — Выживу. Там… Почки, может тоже отбили… — Кровь в моче? — Мг… Немного… И глаза… Не понимаю, всё ли нормально. — Били? — Мг. Не пойму, как так легко отделался… Дерек слушал их разговор, глядя в окно. Не видел выражения лиц, старался игнорировать интонации. Словно фильм смотрел по телевизору. Воспринимать это, как случившееся с кем-то знакомым, оказалось сложнее, чем он думал. Да, он видел это своими глазами, даже приложил к этому руку, но вот так слышать, как… Стилински говорит о том, что его уже избивали так сильно, что кровь выходила с мочой, что рёбра тоже уже трескались… Что он боится, что не может понять, в порядке ли зрение… Это было невозможно. Поэтому Дерек старался сделать вид, что это кино. Просто телевизор в комнате работает. Что это не с Просто Эм произошло, а с кем-то, кого не жаль. — С ногой тут странное что-то… — Не чувствую её. — А так? — по домику разнёсся отчаянный вопль боли. — Извините. Не ожидал. — Двигать можешь? Нужно зафиксировать. Возможно, задели нерв, когда пинали по крестцу… — Не надо Диклофенак. У меня аллергия. И арнику не надо, я знаю, что такой протокол, но мне от неё плохо. Мозги съезжают. Непереносимость. — Не в первый раз? Тишина. — Ты самодиагностикой занимался? Медколледж? — Нет. Опыт. Меня тошнило. — Из-за температуры. Слушай, тебя надо в больницу. Если есть внутреннее кровотечение… — Нету. Правда, нету. Не болит ничего. — Да не неси херню. Оно и не болит. А вот то, что тебе ничего не болит… Ты себя видел вообще? У тебя не болят разве что зубы. Челюсть выбита? — Нет. Локтями закрывал. Меня не пытали, док, меня убивали… Только как-то… Недоделали… Дерек вздрогнул. Нет. Не доделали. Привезли к нему, чтобы его руками… Он поёжился и вышел. Питеру всё-таки написал. Ему на работу скоро. Только сейчас не до работы. Сейчас вообще не важно, что там в корпорации. Ночью ему снились родители. Смотрели на него, мама плакала, а отец не хотел отпускать его руку. Держался так, будто от этого зависит его жизнь. Только Дерек не понял, чья — отца или его собственная. Ухаживать за Стилински было не просто. Прежде всего, потому, что теперь, когда он смотрел в лицо, искорёженное кровавыми корками, синяками, опухолями, он видел, как тот улыбается ему на видео. К компьютеру он теперь не подходил. Только, если нужно было посмотреть что-то о лечении. Не мог больше пересматривать эти куски с его участием. С их участием. Да и не нужно было. Помнил наизусть. Тему эту не поднимал. Стилински тоже. Через неделю док сказал, что тому все еще нельзя ходить. Вообще шевелить ногой нельзя. Что нужно максимально спокойно лежать. Поставил Дереку в укор, что мазь укладывает слоями. — Нужно остатки мази тщательно смывать, а потом накладывать новую. Или хочешь, чтобы вообще отвалилась у него нога, а? Она начала болеть, док сказал, что это хорошо. Что заживает. Но по ночам Дерек не мог спать от его стонов. Бесили сильно, потому что иногда вообще не мог найти отличие от тех, что жили в его голове после многочасового просмотра порно с ними в главной роли. — Кто тебя нанял? — спросил он в одно утро, когда получил ответ от Питера, что может взять столько времени на отдых, сколько ему будет нужно. Ответом была тишина. — Почему выбрали меня? Почему ты остался в ЭйчКэй? Зачем ты это сделал?! — с каждым новым вопросом он всё больше злился, всё больше себя ненавидел. Потому что ему было важно, чтобы Стилински хоть как-то попытался оправдаться. Чтобы появилась хотя бы иллюзия, хотя бы надежда, что у него есть, был настоящий друг. Не Тео, не Марк, а настоящий друг. — Лучше просто меня убей. Или выбрось где-нибудь на шоссе. Имя моего заказчика для тебя — смертный приговор, — ответил, наконец, Просто Эм, когда Дерек навис над ним близко-близко, угрожающе занеся кулак над его лицом. — Я же просил, просил оставить меня там. Зачем ты? — Не хочу марать руки кровью. Даже твоей, — Дерек был зол, но даже такая острая эмоция не скрыла от самого него тот факт, что этот ответ не отличался искренностью и полнотой. Что на самом деле ему было намного больше чего сказать, только углубляться в свои мотивы он не торопился. — Что будет дальше? Ты не обязан тут со мной сидеть. Ты выходишь только в магазин и аптеку, Дерек, но это твой родной город. Сходи к родителям, посиди в баре, развлекись, — парень понял, что честного ответа так и не дождётся, но думать о настоящих причинах сейчас было ни к чему. Он видел, пусть плохо, но видел, как на него смотрит Хейл. И сочувствовал ему. Всей душой. Однако и самостоятельно вбивать кол в сердце слишком подробным анализом он не хотел. И его мозг неожиданно сжалился над ним и не стал без его желания выдавать выводы, которые наверняка уже были сделаны. Но спрятаны где-то в глубине сознания. — Док сказал, что в любой момент могут пойти судороги. Сказал, что ты можешь сойти с ума от боли. И что мне придётся сделать укол. А ты не смеешь сдохнуть, пока не расскажешь мне всё! Всё, что меня интересует. Пусть не имя. Но хотя бы суть. Потому что я не могу уложить в своей голове, каким больным ублюдком нужно быть, чтобы так правдоподобно изобразить доверие, заботу, дружбу. Да ты социопат! — Вот видишь, ты уже поставил мне диагноз. Может, на этом угомонишься? — если бы он мог, он позволил бы слезам стечь по щекам. Только слёз не было. Сил плакать не было. Он уже неделю валялся здесь, не зная, сможет ли ходить, живы ли его друзья, ведь и до них могли добраться, что задумал Хейл… И на эти тревоги уходила вся его энергия. Все его жизненные силы словно утекали в решето. И говорить он не видел ни желания, ни смысла. — Да блядь, сейчас! Ответь мне, как можно было выбрать мне ёлку на Рождество, готовить кролика, зная, что пару месяцев назад заставил меня засунуть член тебе в зад?! Ты оказывался рядом всегда, когда я был на грани, как так? Зачем?! — мужчина звучал отчаянно и искренне, было слышно, что он нуждается в ответе, но Стайлз понимал, что его не удовлетворит тот, который он может дать. Однако предпринял попытку. Чтобы просто сделать всё, что мог. — Потому что мне действительно не всё равно. Ты хороший человек, Дерек, тебе просто не повезло. И я знаю, насколько больно сделал тебе, и хотел помочь. Дерек расхохотался. То понимание, что сейчас на него снизошло, разодрало душу на куски. Снова всё перевернуло в нём, снова поставило в тупик. — Я больной… Знаешь, что самое страшное, Стилински? Знаешь? Самое страшное, самое отвратительное во мне то, что я до сих пор тебе верю. Ты извратил меня, мои чувства, использовал моё тело, а я тебе всё ещё доверяю, ты понимаешь, что ты меня свёл с ума своими этими… Заботами… Это какой-то Стокгольмский синдром. Я ненавижу тебя, Стилински! Тебя ненавижу! Себя ненавижу! Я всё это ненавижу! Потому что сама только мысль о том, что ты сдох, делает меня счастливым и несчастным одновременно. Я просто моральный урод… Такой же, как ты… Я тебя задушу сейчас, понимаешь?