Грани нормальности. Своя грань - своя норма

Дерек вылетел из домика, и Стайлз не видел его до самого завтрашнего утра. Помочился в банку из-под фасоли и забылся неадекватным сном. Те картины, что он видел, пугали его с каждой ночью всё сильнее, но никуда уйти от них он не мог. Это было время, когда его душу рвало на части. Он словно физически это ощущал. Стайлз не понимал, что происходит с его мозгами в тот вечер, но когда его интуиция прямым текстом завопила, что нужно бежать, бежать было поздно. Он бросил ключи от красавицы Камаро под колесо и сорвался с места. Но это не принесло никакого результата, кроме, пожалуй, того, что с сорванным дыханием драться было невозможно. Хотя в тех условиях, с таким количеством бойцов. В какой-то момент Стайлз поверил в то, что это последние минуты его жизни. И искренне сожалел о том, что не ответил МакКоллу ни на один из его миллиона звонков. Не сказал ни слова — ни плохого, ни хорошего — человеку, который был рядом всю его жизнь. Он приготовился умереть с этим. Однако кто-то крикнул, чтобы его не добивали. Что эта честь должна быть оставлена для кого-то другого. Стайлз знал, чьих рук это дело, и молился про себя всем богам всех известных ему пантеонов, чтобы только с Дереком всё было хорошо. А потом ему на ухо шепнули, что его дружок уже в курсе, кто с ним развлекался в номере отеля, и пожелали счастливого пути в Ад. И Стайлз мог только захлёбываться кровью из разбитого носа, и стараться не стонать на потеху безжалостным членам некогда великой банды. Боль… Сейчас парень мог бы от души посмеяться над собой, но в тот момент, в тот момент он, правда, ощущал всё так, словно так и должно быть. Словно он этой болью искупает ту, что подарил своему любимому. И принимал удары с благодарностью, принимал удары так, будто они были даром господним. Будто с каждым треснувшим ребром, с каждым новым синяком, с каждой каплей крови на земле он расстаётся со своей виной. Только это было ложью. Тем, что придумало для него его подсознание, чтобы смириться с тем, как его тело ломает и выкручивает чужой ненавистью. Он осознал это лишь в тот момент, когда услышал, как об дверь, возле которой его бросили, ударился какой-то камень, а потом упал на него. Дверь открылась, и он… Он ощутил, как волна отчаянной боли накрыла его с головой. Не своей боли, чужой. Он даже не уверен, что осознавал себя в тот момент. Что он чувствовал? Был ли он жив? Снова показалось, что он готов говорить со своей смертью, только теперь она ему не принадлежала. Стайлз потерялся в своей голове. Было холодно, как в могиле, но это он почувствовал много позже, когда горячая кровь брызнула из носа после очередного удара Дерека. И ему не было жалко себя, нет, он жалел его, зная, что тот не должен брать такое на себя, не должен, иначе винить себя будет свою оставшуюся жизнь. Он очнулся от того, что солнце полоснуло первым лучом по его лицу. Нет, до самого рассвета было ещё далеко, но он ощущал, что граница ночи вот-вот превратит время в утреннее. Зачем он куда-то двигался, он не знал. Но хотел уйти от этого места как можно дальше. Он чувствовал, что его смерть за ним не придёт сейчас. Что жизнь теплится кровью по венам, и, несмотря на парализующую боль, упрямо полз прочь от дома Хейла. Слушая себя, он понимал, что умирать будет долго. Что упрямое тело не желает сдаваться, а лес вокруг дарит ненужные сейчас силы. Однако уйти из жизни Дерека сейчас было важно. Непонятно, почему. И вместе с тем, урок, который преподнесла ему жизнь, он усвоил. Слышать нужно не только рацио, не только себя. Слышать нужно мир вокруг. Остановись он, сосредоточься на том, что выдаёт ему воздух вокруг, он понял бы всё раньше. Определённая доля мистики всегда окружала его, но он не придавал этому должного значения. Верил в науку, интуицию, а ещё в то, что умеет то, чего не умеют другие. Не только в плане провокаций. Не только влезть под шкуру другому человеку — любому живому существу. Будто имея достаточно желания, мог понять и птицу, и зверя, и цветок в горшке. Это было дико, нелепо, нелогично, а ещё не имело подтверждения и смысла в реальном мире, поэтому он списывал всё на свой СДВГ и крайнюю детскую впечатлительность. Ему было бы проще, если бы Дерек его убил. Но тот не подарил ему освобождения. И самым страшным для себя он видел момент, когда его мозги окончательно выйдут из нормы, и в такой момент он может рассказать Дереку всё. Всё о себе, о Дюке, о том, что поставит жизнь любимого под удар. Визит врача был неожиданностью. И он же показал, что даже без Аддералла он может контролировать себя. По крайней мере, пока в сознании. Он чувствовал реакцию Дерека на себя. И это убивало сильнее, чем температура, боль в рёбрах и ноге, спине… Да везде. Дерек кормил его с ложки, подавал банку, чтобы Стайлз мог помочиться, обтирал его и заботился о нём. И всё это он делал в смешанных чувствах. Ненависть. Фрустрация. Боль. Злость. Забота, приправленная этими эмоциями, была до того абсурдной, что иногда Стайлз хотел попросить его уйти. Однако озвучил эту просьбу лишь тогда, когда Дерек задал наконец вопрос. Тот, которого он ждал. Тот, на который не ответит. Дерека носило на волнах новой информации, но сейчас Стайлз никак не мог ему помочь. Ни поддержать, ни дать удовлетворение его интересу. Проснулся парень рано, за окном ещё совсем слабо теплился рассвет, и заснул снова, испытывая жажду и страх, что остался один. Что у Дерека нет причин возвращаться. Однако второе пробуждение вышло приятным. — Ммм… Каша… — а когда попробовал, вообще расплылся в страшной кровавой улыбке — губы всё ещё трескались под корками сукровицы. — С мёдом… Где ты достал? — Встретил Пейдж у кладбища. Стайлз тут же стал серьёзным. — Ты был у родителей? Дерек молча всунул подушку под голову парня и плюхнул тарелку с кашей ему на грудь. Стайлз едва успел подставить руку, чтобы она не скатилась на пол. — Какого хрена тебе есть дело?! — снова взорвался Дерек, но на этот раз смотрел прямо в глаза бывшего помощника. Тот вздохнул: — Просто прими это как данность. Что мне не всё равно. У меня нет какого-то другого объяснения. Стайлз пытался попадать дрожащей рукой в рот, и Хейл психанул. Вырвал ложку и стал дальше кормить его сам. — Не был. Стоял у въезда. А оттуда выходила Пейдж. Он так и не смог войти в ворота. Постоял немного, а потом вернулся в машину. И не заметил, что рядом припарковалось другое авто. Когда водитель уже возвращался обратно, он споткнулся о бордюр и едва не упал на Камаро Дерека. И только тогда в этом человеке мужчина узнал свою первую любовь. Она выглядела уставшей, расстроенной. И теперь уже не вертелось слово «милая» на языке. Скорее «измождённая». Она была в огромной мужской куртке и штанах. Шапка съехала низко на глаза, и только по ним и можно было узнать некогда улыбчивую девушку. — Дерек? — он больше прочитал по её губам, чем услышал. Они разговорились, вместе уехали с этого печально места. В баре он узнал, что там похоронен её муж. Разбился четыре года назад, как всегда, сев пьяным за руль. Едва не угробил пару человек. Оставил её с двумя детьми одну. С долгами и затяжной депрессией. — Я так виновата перед тобой. Так виновата… Всё время корю себя за то, как обошлась тогда с тобой. До сих пор. Я была глупой, несправедливой девчонкой. Прости меня. Они вместе уехали из бара домой. Она не пила, совсем, Дерек тоже не захотел затуманивать мозги спиртным. Поехали к ней домой. Дети остались с её двоюродной сестрой на выходные. Оба понимали, зачем едут. Её дом был скромным, не блистал чистотой и уютом, было заметно, что ей тяжело даётся содержать его и финансово, и физически. Их секс был медленным, пропитанным забытыми эмоциями из детства, вдумчивым и совсем не романтичным. Но оба получили толику удовольствия и определённое завершение. Утром всё повторилось, а потом женщина попросила Дерека уйти. Пенни должна была вот-вот привезти детей домой. Она наложила ему каши в дорогу и, нежно поцеловав в губы, попрощалась со слезами на глазах. Зачем Хейл рассказывал всё это Стилински, он не знал. Но молчать не мог. Списывал это на привычку, на потребность высказаться, и старался не думать о том, что ему становится легче от мягких вопросов и внимательного взгляда собеседника. — И самым разочарующим я нахожу не то, что блистательная добрая девушка превратилась за эти годы в оплывшую жиром, побитую жизнью бабу, от прежнего образа которой осталась только полка с наградами её музыкальной юности и подборка классики в проигрывателе. А то, что мне и близко не было так хорошо, как могло быть. И это из-за тебя. Это прозвучало бы обвинительно, но Дерек сам был слишком растерян своим внезапным выводом. — Там, на шкафу было зеркало. И я наблюдал за собой. За нами. Пейдж было классно. Особенно утром. А мне… Нормально. Просто нормально. И так же, как я не могу поверить, что всё это действительно произошло со мной, что это, и правда, был ты… Так же боюсь и осознать, что больше у меня нормально секса не будет… То есть… Он будет всегда таким… — Ты упускаешь главное… — тихо ответил Стайлз. — Думаю, если посчитать, сколько раз я посмотрел эти видео, я не мог чего-то упустить. Стайлз промолчал. — Ну?! Или это новый способ поиздеваться?! — Себя. Своё сознание. Ты был под препаратом. Тебя вели инстинкты. Ты не анализировал, как ты выглядишь, хорошо ли партнёру, в какой момент что сделать… Твоё тело реагировало на ласку. И отзывалось. Это те же химические реакции в мозгу, что и в период влюблённости. Тело только чувствует. Оно не думает. Тактильность, обоняние… Ты на животном уровне чувствовал желание партнёра, и делал всё без раздумий. Понимаешь? А с Пейдж… Не было магии. И не было препарата. Тебе не искусности акта не хватило, а эмоции. — Блядь… Да у меня даже по пьяни на мужиков никогда не вставал… — Алкоголь — это другое. Если тебе так будет легче, ты не осознавал себя личностью в ту ночь. Там, на записи, не ты. А только твоё тело в руках умелого провокатора… — Так вот кем ты себя называешь? Я думал, ты просто шлюха… Это было обидно, но права обижаться Стайлз не чувствовал. Просто ответил: — У меня было мужчин в двадцать, а то и в тридцать раз меньше, чем у тебя женщин. Так что, если и шлюха, то не очень востребованная. — А я, значит, по-твоему, очень востребованная шлюха? Мне никогда не платили за секс! — Просто промискуитет — это твой стиль жизни, — пожал плечами парень. — По крайней мере, до Кэйт. — Он помолчал, думая, стоит ли говорить то, что было на уме. И всё же сказал: — Мне платили не за секс. И мне очень жаль, что ты… Прости, я не вижу смысла больше говорить об этом. — Ты?! Мне нужны мои ответы! Я тебя с того света достал из-за них! А ты не видишь смысла?! — Я сказал всё, что имеет значение… — он прикрыл глаза, показывая, что больше не будет говорить. Смысла просить прощения он не видел. Дерек несколько минут ещё сидел в тишине, а потом вытер подбородок и рот парня салфеткой. Он приготовил чай, разбудил уснувшего Стилински и дал ему попить. А потом ушёл. В лесу было здорово. Он почему-то был уверен, что неизбежно будет вспоминать о том, как проводил здесь время с семьёй. Но нет, думалось о разном. Все его рутины, за которые он держался последние лет семь, были безжалостно заброшены. Он потерял смысл в поддержании привычных ритуалов, когда в жизни царил бардак. И сейчас отчего-то сорвался в бег. Последние годы он бегал в зале, и пересечённая местность стала вызовом его ногам. Это не ровная беговая дорожка — это жизнь. Он вообще остро-реально воспринимал происходящее. Шуршание подстилки, щебетание птиц, ветер в лицо. Звуки, запахи. Он выдохся, и улёгся спиной прямо на землю под каким-то кустом. Ему понравилось. Ему на самом деле очень понравилось так бегать. Чувствовать себя живым, зависящим от покрытия под ногами, уклоняться от веток, которые то и дело стремились его оцарапать. Он прикрыл глаза и наслаждался отдыхом, тем, как ноги расслабляются после нагрузки. И подумал, насколько всё-таки здорово, что он приехал сюда. Эти мысли привели его к причинам, почему он решился на эту дикую для старой версии его поездку. И понял, что именно Просто Эм стал причиной этому. Он отвёз его к отцу. Тот рассказал ему о том, что произошло с его семьёй. Это, в свою очередь заставило его искать правды. Но это не всё. То ночное путешествие на Камаро было для Дерека настоящим откровением. И если бы не Стилински рядом, этого бы никогда не случилось. Никогда. Этот парень, несмотря на своё грязное нутро и двойное дно, он его вытащил с того края, на котором он оказался. По его же вине, правда, но в этом было ещё больше вопросов. Зачем? Зачем было отправлять то последнее видео? Однако сейчас ответа на этот вопрос он не найдёт. Он лежал в лесу, кайфовал от свежего воздуха, от птиц, от запаха листвы. Он не заметил, как уснул, и снился ему извращённо, паталогически сладкий сон, где он занимается любовью с Пейдж, и ему не просто хорошо. А улётно. И в какой-то момент он видит, что это не Пейдж, это Стилински, это его глаза. Проснувшись, он до сих пор ощущал на шее прикосновения его губ, а когда немного пришёл в себя, то понял, что это ветка с куста гладит его по нежной коже подбородка. Поправив стояк в штанах, он как-то особенно ясно осознал, что тело реагирует на ласку. А мысли создают контекст. Что его коже плевать, кто целует его — мужчина, женщина или ветка с мягкими листьями. Оно реагирует. Тело может получать удовольствие от того, что ему хорошо, без условности в виде того, кто это «хорошо» делает. И от этого ему стало абсурдно легче. Он вернулся домой снова поздно. Покормил парня, напоил, намазал мазями от уже потихоньку сходящих синяков и гематом. С мрачным удовлетворением заметил, что скоро Стилински сможет совсем хорошо открывать глаза, а губы снова станут целыми, без крови и ссадин. Нога беспокоила его всё больше, и Дерек уже хотел дать ему обезболивающее, но тот отказался. — Мне так легче. Я всегда знаю, что не стану нести какой-то бред под кайфом. А боль… Тебе же должно быть приятно понимать, что твой насильник мучается… Дерек только пожал плечами. А ещё подумал о том, что нет. Ему не приятно. Ему никак. Будто внутри родился какой-то стопор, и он ничего не чувствует по этому поводу. Ни радости, ни печали. Он уехал рано утром, не смог ничего приготовить, и пришлось срочно наведаться в город. К нему подошёл полицейский, чтобы уточнить, не знает ли он что-то о заезжем парне, на которого напали около десяти дней назад. Дерек только пожал плечами. А в магазине встретил Пейдж. Снова. Снова был быстрый секс на кухне, а потом она неожиданно разревелась. — Я понимаю, что я тебе такая не нужна. Жирная корова с двумя детьми. Но я виновата перед тобой, и не знаю, как могу искупить эту вину. Тебя травили из-за меня… Твоя жизнь была невыносимой… И я хочу как-то загладить это, это мучает меня, только не знаю, как… Не так же… — она распахнула старый халатик, который был ей очевидно мал, и который она, видимо, достала лишь потому, что в доме был гость. — Зачем ты здесь вообще? Зачем ты приехал? — Так нужно, Пейдж. Мой… друг заболел. И я должен поставить его на ноги. Без больниц, понимаешь? — Мг… Я не лезу в твои дела, не подумай. Но, может, помочь? Я спрашивала у Мэгги, но ты не останавливался у неё в мотеле. Где ты живёшь? — В охотничьем домике. — В том самом? — она неловко улыбнулась. — Есть хочешь? — Блядь. Я же его не покормил… Можешь, как в прошлый раз? — Нет, сегодня у меня рагу… — Да, хоть что! Женщина стала собирать еду с собой, а потом неожиданно спросила. — Может, я могу готовить вам? Возьму только за продукты. Всё равно каждый день за плитой… — Если тебе это нужно, чтобы успокоить свою совесть, я не откажусь. Но ты мне ничего не должна. Ты была подростком. Твои родители, уверен, сильно повлияли на твоё мнение. Так что глупо себя винить. — Я говорила себе это каждый день. Но видела, как тебе плохо. И радовалась этому. Так что, да, мне это нужно. — Тогда по рукам. — У твоего друга какая-то диета? — Мягкое, несолёное… То, что не нужно жевать, и не вызывает жажды. — Тогда погоди минуту, — она достала из шкафчика блендер и превратила рагу в пюре. — Пейдж, спасибо. И вот ещё что… Ты не нужна мне, не потому что ты «такая». А потому, что я тебя не люблю. И больше в моей жизни не будет условных возлюбленных… Мне одной хватило с головой… — А как же остальные… Мне казалось, ты влюбляешься по два раза в неделю… Дерек улыбнулся грустно, пытаясь не показать плескающуюся на дне глаз боль. Он знал, что не стоит отвечать. Но почему-то всё равно ответил. Наверное, хотел отыграться за те месяцы отчаяния и непонимания, которые испытывал в школе. — А влюблён я был лишь однажды, Пейдж. В тебя. Оставив шокированную женщину в доме, он подхватил контейнер с рагу и ушёл, стараясь не думать, что теперь Пейдж будет винить себя сильнее. Но это было правдой. Одной из многих, что он понял о себе здесь, дома. Он мчался к Стилински так, что едва не пропустил знакомый поворот. Он знал, что этой ночью ему было херово, и утром он даже не проверил его. Столько сил истратить на него, чтобы он загнулся сейчас, было бы ужасно. Вот только это было каким-то искусственным умозаключением. Будто он должен был так думать, и проецировал привычные мысли, но они шли из головы, а не из сердца. А там, в сердце, которое тоже отчего-то стало работать как надо — с переживаниями, эмоциями, оно теперь тоже болело или кайфовало вместе с хозяином, там была тревога. Что с Просто Эм может что-то случиться. Что ему может стать плохо. А ещё, что его могут найти и добить. Настроение от этих мыслей становилось всё более отвратным. Но не только от них. Его настроение было плохим ещё и потому, что снова секс не был таким, каким хотелось. Он ехал неудовлетворённым. Злым. Раздражённым. Что не получил того, чего хотел. Он смотрел гей-порно. Нет, у него не вставало. На показательный секс на камеру, на сочные стоны актёров. На анальный секс с мужчиной, в принципе. Только один ролик отозвался в нём, и то, включённый случайно. Там почти ничего не было видно, но возбуждение вызвали звуки. Не стоны, не хлюпанье смазки. А тихий шёпот, нетерпеливый вскрик от промедления. Вообще, создавалось впечатление, что они не знают, что их снимают. Потому что они вели себя так… Искренне. Без лишних движений, якобы соблазнительных взглядов, поворотов головы, открытых ртов и высунутых языков. Они просто были друг для друга. Вот, что цепляло. И если бы не два члена в тусклом освещении, это вполне мог быть и вполне традиционный секс. Им тоже было хорошо. Это было ключевым. Так что, не было смысла пытаться нагнуть какого-нибудь парня, чтобы проверить свою гетеросексуальность. Он, кажется, просто не мог расслабиться и получить удовольствие. Вот это было дерьмово. — Я думал, ты не придёшь больше, — смущённо проговорил Стилински, когда Дерек снова застал его на полу в луже мочи. Банка стояла полная, но хуже было то, что он лежал на больной ноге. — Блядь, Стилински! Ну… Вставай… Вот так… Я не думал, что задержусь. Все умывательные процедуры парень стоически делал вид, что без сознания. Ему было стыдно, неловко, но он не смел и пикнуть. Дерек заботился о нём, пусть и с какой-то странной целью. Но он заботился. Было видно, что ему не наплевать на то, как себя чувствует Стайлз. Однако находиться постоянно на грани истерики им обоим было нельзя. Дерека штормило, всё ещё. Но и Стайлза тоже штормило, и как он умудрился ни разу в присутствии Хейла не сорваться, он не понимал. Он много думал о том, как оказался в этой ситуации. И пришёл к определённым выводам. Но вместе с этим, он много думал и о себе. О том, что он монстр, который ищет раскаяния и прощения. О том, что иногда готов выть сукой и ползать в ногах у Дерека, вымаливая это прощение. Он хотел быть сильным. И он был сильным. Но иногда силы словно по щелчку пальцев заканчивались. И он чувствовал каждую сломанную кость в теле, каждое ноющее ребро. Но хуже, чувствовал, что не может больше ощущать эту чудовищную ненависть от любимого человека. Хотелось крикнуть о своих чувствах, хотелось вскрыть себе горло этой консервной банкой, хотелось просто сдохнуть. Близость Дерека, такого Дерека убивала. Сводила с ума. И сны… Сны, где они вместе. Сны, где Дерека убивают по его вине. Сны, где Дерек сам спускает курок, глядя в глаза Стайлза. Разные сны. Мистические тоже. Будто кто-то разговаривает с ним, а он не слушает, не слышит. Только на коже ощущает чужие слова. Слова о том, что он не достоин. Слова о том, что он убийца. Слова о том, что его не должно быть среди живых, но и мёртвым он не нужен. Всё это было похоже на бред. И вот-вот этот бред мог сорваться с его губ в реальности. — Я знаю, что ты не спишь. Вот… Поешь… Ну, ты же голодный… — Зачем ты делаешь это? Дерек? Ты же ненавидишь меня! Хейл засунул ложку ему в рот. Стайлз проглотил, не почувствовав вкуса. — Мне нужны мои ответы. — А если… Если я скажу, что их не будет? Ты меня оставишь? Какого хрена, Дерек, ты обтираешь меня, подтираешь мне зад и выносишь мою мочу, кормишь с ложки и накладываешь мази? Если это чувство человечности, то просто отвёз бы в больницу. — Зная, что тебя там придушат ночью? — Ты владеешь миллионами, Дерек, что за бред? Ты мог бы поставить охрану. Или просто купить мне другие документы. Где твоя логика, Хейл?! Что ты забыл в этой глуши? Ты ехал сюда к своей семье! Побывал там? Попрощался? Какого хуя ты вообще творишь? — Да что тебе не нравится?! Что не добил тебя той ночью? Ты трахнул меня, а потом делал компрессы и менял простыни, когда я заболел. Как чёртова мамочка у простывшего дитятка! — Ты не просто простудился! — гавкнул он неожиданно. — Ты всю ночь простоял на грани жизни и смерти! Как я жил бы, решись ты сделать последний шаг?! Шагнул бы за тобой, если бы не успел остановить! Вот что!