Рич

— Я целовался с Биллом.       Я лежу на кровати, раскинув руки в стороны. Я накурился, тело кажется ватным. Мне нельзя было принимать травку, потому что она блокировала какие-то участки мозга, и я на время превращался в овоща, но это было то, что мне нужно. Последнюю неделю я не спал — нужно было сдавать диссертацию, править оставшиеся главы, редактировать, и глаза от бесконечных страниц электронного текста группировались в кучу. Я лежал, чувствуя, как мягкая кровать спокойно приняла меня в свои объятия, и голос, раздавшийся надо мной, показался отголоском сном. — Ричи. — А?       Я не открываю глаза, лежу, начинаю двигать руками, будто бы лежу на снегу и делаю снежного ангела. Кто-то садится рядом со мной на кровать. Я шарю рукой по фигуре, пытаюсь понять, кто это. Стэн? Стэн.       Стэн?!       Эмоции заторможены, трава меня расслабила. Помню, как Беверли проносила мне ее в психушку, спрятав в своей пудренице, прямо как гребанная «Тотали Спайс». Если бы я там не накуривался — я бы точно покончил с собой, но к счастью, все обошлось. Потом меня все чаще и чаще начинало тошнить после курения, и я завязал.       А тут решил снова, потому что в каждой мышце я чувствовал напряжение. Кажется, в один из дней я просидел за компьютером десять часов, не вставая, а когда поднялся, ноги подкосились, и я чуть не потерял сознание. Но я должен был доделать этот проект, потому что я хотел доказать себе, всем, что я могу это сделать.       «Надеюсь, ты получишь высший балл на защите, Ричард».       Я не думал об Эдди в эти дни. Точнее, вру, думал, конечно, ведь я писал о нём. Он был моим проектом. Имя, в целях безопасности, я поменял, но, конечно, я не мог не думать об Эдди в эти дни. А сколько вообще прошло дней? Недель? Я не выходил из своей комнаты, работал, и только стук пальцев по кнопкам клавиатуры раздавался по комнате. Я хотел сделать это, чтобы никто и никогда больше не посмел сказать мне, что я насосал себе на оценки. — Ричи, открой глаза.       Стэн зовет меня прежним именем. Я часто хотел поменять имя вообще, даже в паспорте. Стать, не знаю, Диланом, Генри, Робертом. Кем угодно, лишь бы не быть собой, но вся эта возня с бумагами меня утомляла, и поэтому я просто коверкал свое имя, так, чтобы оно не было таким, каким меня называли в прошлой жизни. Ричард. Ри. Рич. Как угодно, лишь бы не Ричи. — Я тебя сейчас ударю, — еле произношу я, поднимаю руку, но она кажется чужеродной и ватной. Максимум, что я могу — вяло махнуть ей в воздухе. Я окрываю глаза, и слегка сгорбленная фигура Стэна на моей кровати кружится, будто бы он левитирует в воздухе. Я приподнимаюсь на локте, смотрю на друга. Тот поправляет вязанный свитер на плече, смахивая невидимую пылинку. — Ты опять накурился. — Ага, — киваю, и даже не хочу отрицать что-либо. Грете тоже не понравилась эта идея, когда я позвонил ей, и сказал, чтобы она принесла мне траву. Я орал, кричал, а потом бросил телефон в стену — мне плохо, черт возьми, принеси мне гребанную траву! И она принесла. Я не хотел видеть ее в тот момент. Она застала меня врасплох в ситуации с Каспбраком, и я молчал, не желая даже смотреть на нее. — Мне пришлось это сделать, Ричард, — Грета протянула мне пакетик с травкой, — это нужно было заканчивать. Раз это не сделал ты — пришлось помочь.       Я так и думал, что на этой сраной вечеринке что-то такое произойдет. И когда Грета потащила меня наверх, не стал сопротивляться. Я не знал, что Эдди придет. Я не хотел, чтобы он приходил и видел это. Нас с Гретой. Мне было… Жаль.       Я хотел признаться не так. Это все было похоже на плохой фильм. Я не Хардин Скотт, а Эдди — не Тесса (на эту фразу Майк тогда закричал известную цитату из фильма «Никакой твоей Тессы больше нет!», на что получил от Стэна подзатыльник). Я смотрел этот фильм несколько раз, когда накуривался, потому что он разгружал мне мозги. Сейчас мой мозг был похож на жижу. Я смотрел на Стэна и не понимал, что он говорит мне. Видел только, что у него шевелятся губы.       Я лег обратно на подушку. Голова казалась каменной, волосы на затылке свалялись. Я лежал, пытаясь согнуть ногу в колене, чтобы вернуть своему телу чувствительность. Многие месяцы в психушке я ничего не чувствовал. Я принимал какие-то лекарства, ходил на процедуры. Я даже сам толком не знал в тот период, от чего меня лечили. Только спустя год я нашел свою медицинскую карточку, где было написано, что я страдал от депрессии, пограничного расстройства личности, биполярного расстройства и булимии (последнее — ложь), в связи с перенесенным в школе насилием от одноклассников. На этом фоне у меня развилась тревожность, нервный срыв, который и спровоцировал остальные болячки. Отцу не хотелось, чтобы по школе, а потом и по городу, люди стали разносить про меня эти ужасные слухи, поэтому ему легче было спрятать меня в комнате с мягкими стенами и делать вид, что я просто лежу на дневном стационаре в больнице, поправляю свое физическое здоровье. Отец оказался прав — спустя пару месяцев одноклассники вообще забыли про ту ситуацию, из-за которой травили меня и насмехались, они нашли себе новую жертву для разговоров, вот только в случае со мной — это были не слухи. Это была правда. То, что случилось с мистером Де ЛаКрузом оказалось чертовой правдой.       В голове что-то кольнуло — она часто у меня болела после той драки с баскетболистами. Наверное, мне там что-то повредили. Стэн тогда сказал, что синяк у меня на лбу был размером с огромную монету. Я инстинктивно потер это место. — Ричи, — снова позвал меня Стэн.       Я покачал головой, снова погружаясь в свои мысли. Я вспомнил про Эдди. Про его слезы, неверие в то, что произошло. Просто мой социальный эксперимент… Мне было жаль, что так произошло, но я ничего к нему не чувствовал. Он был слишком наивным, простым, глуповатым. Как я в свои шестнадцать лет, поэтому я бы лучше руку себе отрезал, чем переспал с ним, и по-настоящему разбил сердце. Он позлится некоторое время, успокоится и придет в себя. Я не сделал ничего плохого. — Ричи, посмотри на меня, пожалуйста.       Я открываю глаза и смотрю на Стэна. К счастью, он перестает кружиться, и я даже немного приподнимаюсь на подушке. Я смотрю вниз на свои ноги, и только замечаю, что на мне сейчас один ботинок. — Ты слышал, что я сказал? — Стэн слегка улыбается, ямочки на щеках краснеют. Я смотрю и не узнаю своего друга. — Я еще не отошел от травы, — хриплю я, потом откашливаюсь. Сплюнуть некуда, это приходится проглотить, и я морщусь от мерзкого привкуса во рту, — я всю информацию сейчас искажаю. — Я… — Стэн начинает щелкать пальцами, — я целовался с Биллом. — Чего, блять? С Денбро? — я смеюсь, — кажется, трава была паленая. Повтори еще раз. — Я серьезно, — Стэн ложится рядом со мной на кровать и тоже начинает смотреть в потолок.       Мы делали так постоянно в детстве — особенно, когда у Стэна в один год случилось два несчастья — мать ушла из семьи к женщине, а отец начал пить, и чуть не умер от инсульта. Стэн каждый вечер залезал ко мне в окно, в мою спальню, и мы долго лежали так, держась за руки. Нам было по восемь лет, и жизнь казалась слишком сложной для понимания. Только я видел, как Стэн тогда плакал каждую ночь, а утром мы вместе шли с ним в школу, пока моя мамашка пила пиво, стоя в дорогом халате на стеклянном полу столовой. Мы со Стэном были единственными детьми в своих семьях, и оба переживали похожие проблемы, поэтому любили друг друга, как братья. Я пожал его пальцы. — Ты это серьезно? — Да, — по голосу Стэна я не понял, смеется он или плачет, а повернуть голову не смог — шея казалась чужой, — после этой ситуации… С Эдди я очень много думал, — Стэн перешел на шепот, как делал это в детстве по ночам, чтобы не разбудить моих родителей, — я смотрел на Эдди, у которого в прямом смысле разбилось сердце после расставания с тобой, а сам не чувствовал такого из-за Беверли. Только в первые дни, и то, наверное, больше по привычке, — он прижался ко мне и пожал плечами, — и мне стало так противно от себя. Из-за того, что мы… Тоже были все соучастниками этого. Я не знал, с кем поговорить об этом, и мне было реально так ужасно, что я напился. Просто напился, как мой отец, и еле держался на ногах. А потом пошел к Биллу, потому что ну… Не знаю, — Стэн поднял руку в воздух, — хотелось сказать ему, что я не злюсь на него, не желаю ему зла, и Бев тоже… Он казался таким влюбленным. Ради нее волосы покрасил, — Стэн хмыкнул, а я просто лежал и молча слушал, — я пришел к нему в трейлерный парк. Постучался, и когда он открыл дверь, чуть не упал на него. Оказалось, я забрал бутылку виски с собой. Я сначала даже не понял, что с Биллом не так — руки все синие… Он стоял без футболки¸ в одних джинсах, а в руках держал какую-то тарелку с чем-то синим. — Если ты пришел бить мне рожу за Бев, — сказал Билл, — то ты опоздал. Она бросила меня.       Я стоял, как громом пораженный. Не знал даже, что сказать, поэтому Билл посторонился и пропустил меня в трейлер. Я прошел за ним. Свет мигал в единственной лампочке в маленькой ванной, похожей на туалет в самолете — там было не развернуться. — Свет может погаснуть, потому что я забыл опять заплатить по счетам, — Билл не оборачивался на меня. Он склонился над раковиной, пытаясь кисточкой прокрасить переднюю прядку. Я смотрел на него, привалившись плечом к дверному косяку и поглаживая горлышко бутылки. — Почему она ушла от тебя? — тихо спросил я. — Хер знает, — Билл пожал обнаженными плечами, вглядываясь в осколок мутного зеркала, — сказала, что я стал напоминать ей тебя. — Звучит как оскорбление, — хмыкнул я, и Билл издал что-то наподобие смешка. Потом мы молчали. Свет трещал и мигал, как в старых ужастиках, а я смотрел за Биллом, делая в минуту по глотку из бутылки. — Мне жаль, — сказал я, кивая на его руку, где было кольцо, — что так получилось. — Мне жаль, что пришлось участвовать в этом, — он передернул плечами, снова нанося краску себе на волосы. Она была такой яркой, что в свете лампы казалась почти фиолетовой, а не синей. Он водил кисточкой по волосам, и синие капли стекали по шее, попадали на плечи. Он включил воду в раковину, и голубые потеки стали уплывать в канализацию, — он этого не заслужил. — Знаю, — тихо сказал я. И вот я стоял, смотрел на Билла, которого столько времени ненавидел, а что толку? Беверли бросила его так же, как меня. Нам с ней было не по пути. С Биллом тоже. Может быть, если бы не эта ситуация с Эдди, — Стэн вздохнул, — все было бы, как прежде, но теперь ничего не будет прежним. — Да, — повторил я, смотря в потолок, на тени, пробегающие по нему. — И я… Я просто был таким пьяным, — Стэн усмехнулся, — не знаю, что я хотел сделать. Внутри была такая пустота, хотелось расцарапать себе всю грудь и вытащить эту пустоту, заполнить чем-то… — Блять, — выругался Билл, прерывая мои поэтические мысли. Он набрал слишком много краски на кисточку, и не успел донести ее до головы — все содержимое упало в раковину в глухим шлепком, обрызгав его сотней синих крапинок. — Давай помогу, — сказал я, подходя к Биллу. — А ты умеешь? — он сощурил глаз. — Ну, хуже уже не будет точно, — я пожал плечами, кивая на его голову — половина белых волос и половина ярко синих. Кожа на виске была испачкана, — если сейчас не ототрешь, то еще неделю будешь таким синим ходить. — Синий здесь ты, — Билл показал пальцем на мою полупустую бутылку виски, — чего ты так нажрался? — Из-за всего этого, — я чувствовал, как воздух между мной и Биллом сгущается, становится вязким, почти ощутимым. Я увидел у него большое синее пятно на скуле и потянулся стереть. Билл замер, выставив вперед кисточку с краской, словно целясь мне ей прямо в сердце. — Че ты?..       А потом погас свет с таким громким звуком, будто бы не это лампочка лопнула, а взорвался снаряд. Я от неожиданности вздрогнул и чуть не налетел на Билла еще ближе — он опирался голой поясницей в низкую раковину. Пятна краски были повсюду. Я… — Стэн перевел дыхание, — я подумал о том, что, может быть, у меня не получалось с Беверли именно из-за этого? Моя мать… Она же… — Стэн оборвался, и я крепко сжал его руку, — может, это передается? — Стэн, успокойся. — И в общем… Я… Самое ужасное, что он не двигался. Не отстранялся. Не посылал меня. Мы стояли, смотрели друг на друга в темноте, а я стирал большим пальцем с его щеки краску, и потом… Мы поцеловались.       Я шумно вдохнул воздух, поворачиваясь к Стэну. Мне не нужно было задавать вопросов ему. Я знал своего лучшего друга как себя. — И мне понравилось. Больше ничего не было, просто поцелуй, но… — Стэн повернулся ко мне, почти вплотную, — это неправильно, да?       Я улыбнулся. Трава начала отпускать. — Быть собой — абсолютно правильно.       Стэн помолчал, смотря мне в глаза. — Ричи, мы все поступили как последние мудаки. — Я знаю, — кивнул я, лицо Стэна было почти в миллиметре от моего. Вопреки расхожим мнениям о близкой дружбе двух парней в подростковом возрасте, мы никогда не пересекали никаких границ — и при этом оставались самыми близкими людьми. — И Грета. Она места себе не находит. Она ведь любит тебя, — Стэн закинул на меня одну руку. Он часто так лежал со мной в больнице, когда ему разрешали навестить меня. И только благодаря им я выжил. Благодаря своим друзьям. Иногда дружба — выше любви. — Я знаю. И мне жаль. Я свое отлюбил.       Слова перекатывались во рту тугими шариками. Стэн по-братски обнял меня. — Поговори с ним. Эдди не заслужил этого. — Никто не заслужил, — прошептал я, — Стэн? — Да? — Мне правда жаль.       И эти слова относились не только к Эдди, но и ко всей моей жизни.

***

      Два дня я добирался до дома. Метро, автобус, поезд. Денег еле-еле хватило на это, поэтому о самолете не было никакой речи. На вокзале на меня косо смотрели — я не спал двое суток, был помятый, грязный, в одной рубашке. Я боялся, что меня заберут в полицию, но кажется, никому не было по-настоящему до меня дела. Я хотел оказаться дома, как можно быстрее, чтобы забыть весь этот кошмар, который со мной произошел.       Я ехал и ехал и ехал. Мне приходили сообщения. Стэн. Майк. Беверли. Грета. Грета: Прости, мне пришлось сделать это Бев: прости нам очинь жаль Майк: чувак сори, мы не хотели Стэн: Эдди, правда, прости нас. Надеюсь, у тебя все сейчас хорошо.       И только Ричи молчал. Я удалял эти сообщения, оставляя их без ответа, а потом и вовсе заблокировал все контакты. Я сам стал Майлзом — удалил и заблокировал тех, кто меня предал, и теперь я даже не мог обижаться на него за это.       Я приехал домой на утро через два дня после того, что случилось на вечеринке. Я падал от усталости, глаза закрывались. У меня поднялась температура, и когда мама открыла мне дверь, спросонья не понимая, кто стоит перед ней, я чуть было не упал прямо у двери. Она вскрикнула, испугавшись, что я при смерти. Почти так я себя и чувствовал. Потом я потерял сознание, а дальше — ничего.       Я находился дома уже несколько месяцев. Прошла зима, началась весна, а я не выходил из дома. Мне звонили из университета, и я попросил прислать их мои документы обратно. Я не хотел больше возвращаться в «Касталию». Я вообще больше ничего не хотел. — Эдди, милый, — мама заходила в мою комнату с чашкой бульона, — тебе надо поесть.       Она не спрашивала, что именно произошло, но когда первое потрясение от моего внешнего вида прошло, она повезла меня в больницу на обследование. Никаких серьезных нарушений — нервный срыв и не более, но я чувствовал себя так, словно меня скинули с крыши, а потом попытались собрать по кускам, используя клей-момент. Жизнь остановилась. Мама взяла отпуск на работе, чтобы ухаживать за мной и не оставлять одного. Я перестал есть, и лежал часами, смотря в потолок или пересматривая по десятому кругу сериал «Сплетница». Теперь я не понимал, как отношения Чака и Блэр еще несколько лет назад казались мне идеальными — сейчас мне хотелось от них блевать. Я лежал в старой пижаме, и даже не мог встать в душ. Мама почти силой вытряхивала меня из кровати, открывала окно в комнате, чтобы ее проветрить, меняла постельное белье и заставляла переодеть пижаму, хотя даже если бы она приросла у меня к телу — мне было бы все равно. — Эдди, — мама присаживались на край моей кровати, убирая прядку волос за ухо, — что произошло? Тебя кто-то обидел? Рич?       Я кивал, и слезы начинали течь по моему лицу. Я прятался в одеяло, как в детстве, когда поверил, что под кроватью у меня живут монстры. Как делал это, когда потерял Майлза. Все циклично — предательство вернулось ко мне, да еще в таком размере. — Милый, — мама обнимала мня и ложилась рядом, — все хорошо, я рядом. — Он ведь тебе тоже понравился, да? — шмыгал носом я, и мама гладила меня по голове.       Становилось еще хуже от этой неприкрытой жалости, но я не знал, что еще мне сделать. Слишком тупая боль в груди. Я снова начал задыхаться. — Неважно, это все неважно, — мама поцеловала меня в лоб, — главное, что сейчас ты дома и все хорошо. — Мам, а можно второй раз выжить после разбитого сердца? — голос был влажный от слез, я утирал лицо одеялом. Мама поправила мне челку. — Столько раз, сколько ты сам этого захочешь, милый.

***

      Владелица квартиры вернула мои вещи по почте. Я жил в Дэрри уже третий месяц, никуда не выходя, и проживая свою боль в своей комнате. Все, как и два года назад. Стены, бессонница, сериалы. Мама не задавал лишних вопросов. Она все поняла и так. Я забрал документы из университета, хотя ректор отговаривал и меня, и мою маму, подумать сто раз или взять академический отпуск. Но я не хотел туда возвращаться. — Даю вам еще неделю на раздумья, мистер Каспбрак, — ректор Нортон вздохнул на том конце провода, — мне… Мне бы очень не хотелось расставаться с таким студентом, как Вы.       Я молча положил трубку.       Я спал целыми днями. Думал покончить с собой — но не смог даже поднести ножницы к горлу, так и просидел с ними несколько минут, пока мама не зашла в комнату и не увидела это. Она даже не вскрикнула. Просто молча поставила корзину с грязным бельем на пол и сказала, что мы едем в торговый центр.       У меня не было сил спорить.       Каждый день я прокручивал в голове воспоминания с Ричем, которые казались мне такими искренними и настоящими. Я почти что отдал ему свою девственность — не знаю, было бы мне сейчас больнее, если бы это все-таки случилось? Он мне снился; вся эта ситуация повторялась раз за разом, только все более жестокая. В одном из сне они кидались в меня камнями, смеялись, и называли полным кретином. Я не мог выбраться из комнаты, потому что каждый раз, когда я пытался выйти в коридор, обогнув Беверли, её голова возгоралась огнем, и мы все так и сгорали заживо в четырёх стенах. Рич крутил часы на пальце и все повторял, что ему очень, очень жаль.  — Так много народу, — сказала мама, когда мы вышли из машины и зашли в торговый центр. Не знаю, что был за день недели. Мне было все равно. Я почти не разговаривал, просто кивал, как шарнирная кукла, и следовал за мамой. Со стороны казалось, что у меня, наверное, какой-то диагноз, потому что я не мог сделать сам ничего из обычных вещей. Я кое-как смог застегнуть пуговицы на рубашке, пока мама красила губы в прихожей, — возьмешь мне как обычно заказ? А я пойду займу нам столик.       Я кивнул, направляясь к фудкорту. Есть не хотелось, желудок начинал сжиматься каждый раз, когда я только думал о еде, но я взял мамину кредитку и молчаливо отправился занимать очередь. Народу была тьма. Я пожалел, что так и не воткнул ножницы себе в горло.       Я стоял в очереди за каким-то тучным мужиком, проговаривая про себя заказ. Я боялся, что открою рот и не смогу ничего произнести — губы высохли, были все в корках. Мама не могла сдержать слез всякий раз, когда смотрела на меня. — Это пройдет, слышишь меня? Эдди, это пройдет.       Но пока не проходило.       Очередь двигалась медленно, и когда до меня оставалось всего два человека, кто-то подлетел и встал в очередь сзади меня, слегка толкнув меня в спину. — Прошу прощения! — раздался громкий мужской голос. Мне не было больно от удара — я даже не заметил этого, и только этот резкий голос заставил меня вздрогнуть и обернуться.       Я повернул голову. Сзади меня стоял высокий парень в клетчатой рубашке, роясь в кармане поясной сумке. Он поднял на мня глаза, а у меня внутри все сжалось. Этого просто не может быть. Я с трудом открыл рот и вместо заготовленной в голове речи про картошку фри, наггетсы и колу, назвал одно единственное имя: — Майлз?