Рич

      Я смотрю на него и не верю своим глазам. Этого просто не может быть. Чтобы встретиться вот так, спустя два года?! Он стал выше. И шире в плечах. На щеках и подбородке — щетина. Он выглядит лет на двадцать пять минимум, а не на восемнадцать. Этого просто не может быть. Это галлюцинации на фоне нервного истощения и голодного обморока в пятницу. Этого просто не может быть. — Эдди? Эдди, черт возьми, это правда ты?! Как я рад тебя видеть!       Майлз кидается мне на шею и со всей силы обнимает. У меня даже ребра трещат. Очередь таращится на меня. Я сам таращусь на себя. — Майлз?       Голос хрипит, сопит, срывается на какой-то скользкой ноте. Я пытаюсь откашляться, надрываю горло. Мамина кредитка мнется в пальцах. — Ну, конечно, я! Кто же еще? Вот так встреча, блин, я так рад! — Майлз выше меня сантиметров на двадцать, и мне приходится задирать голову. Он счастлив, как ребенок. Мне не верится. Ущипните меня. — Ты один здесь? Черт, это сколько же мы не виделись? Два года, больше? — Майлз чешет голову. У него взлохмаченные черные волосы, челка падает на лоб, — оо, вон твоя мама! Пойдем, я поздороваюсь! Ты, кстати, не спешишь? Моя тачка припаркована у второго входа, черт, я глазам не верю, Эдди — ты!       Майлз хватает меня за руку, тащит к столикам, где сидит моя мама и читает что-то с телефона. Мы освобождаем очередь, сзади нас выстроилась еще толпа из десяти человек, и Майлз протискивается сквозь них, таща меня за собой. — Простите, не хотел! Прошу прощения! Отличное платье, мэм!       Это Майлз, господи боже мой, это Майлз. Почти такой же, каким я успел его запомнить. Легкий, свободный, раскованный, с тысячью слов в минуту, яркий. Он что-то говорит мне, задает вопросы, словно и не было этих двух лет молчания. Я ничего не понимаю. — Добрый день, миссис Каспбрак!       Моя мама вздрагивает, чуть не роняет телефон на стол. Она снимает очки, двигает стул по паркету. — Майлз? Майлз, это ты? — Именно я! Ну, или очень похожий на него двойник! — Майлз так искренне улыбается, что мне становится дурно. Он ведет себя как раньше. Как мой старый лучший друг. Я стою и молча смотрю за тем, как он бросается к моей маме на шею, восторгается ее внешним видом, говорит много, быстро, громко. Голова кружится. — Я совершенно случайно тут оказался, — Майлз подтаскивает стул к столу, садится, широко разводя ноги — на нем узкие темные джинсы, такие же в тон кроссовки, — мама позвонила, сказала, что бабушку положили в больницу, я примчался навестить ее. Все равно первый курс подходит к концу, экзамены я все сдам и так, — Майлз смотрит то на меня, то на маму, которая так же молчит, — блин, вы бы знали, как я рад вас видеть! Эдс, садись, че ты стоишь, как вкопанный?       Ноги меня не слушаются. Я кое-как усаживаюсь за столик рядом, мама барабанит пальцами по столу. — А ты… Как ты себя чувствуешь?       Я кашляю в кулак, и мама бросает на меня беглый взгляд. Кажется, она подумала о том же, о чем я. Господи, а что, если у Майлза после того избиения случилась амнезия и он забыл вообще про все, что произошло?! По-другому его радостный и радушный вид я объяснить не могу. — Я? Прекрасно, — Майлз хлопает себя по коленям, — в универе я лучший. В Нью-Йорке, конечно, совсем все другое. Я сейчас играю в футбольной команде за свой универ, мы даже выиграли пару игр, получаю стипендию, все круто! Эдс, а ты –то куда поступил?       Нью-Йорк. Вау. Майлз поступил в Нью-Йорк. Занялся футболом. Он же, блин, раньше никогда не интересовался футболом. — Эдди учится в Бостоне, — говорит мама, потом медленно поднимается со своего места, я умоляюще смотрю на нее, чтобы она не уходила, — я пойду все-таки принесу заказ. Майлз, ты что-нибудь будешь? — Да, если можно, только чур плачу я, — Майлз смеется снова, достает из поясной сумки кредитку, мама качает головой и отмахивается, — я настаиваю, миссис Кей! Такая встреча! Я вообще от скуки сюда зашел, жду мать с работы, чтобы она отвезла меня в больницу, — Майлз откидывает челку с лица, а у меня при слове «больница» внутренности сжимаются, — может, закатимся куда-нибудь? Я так скучал по вам! — Поговорите пока об этом с Эдди, — мама слегка треплет меня по плечу, протягивает ко мне раскрытую ладонь, и я только спустя пару мгновений понимаю, что она просит назад свою кредитку, которая почти прилипла к моей руке. Я отдаю ей потную карточку, и мама уходит.       Майлз смотрит на меня, слегка сощурив глаза. Он меня разглядывает. Я смущаюсь, потому что выгляжу отвратительно. — Нью-Йорк, значит, — говорю я первое, что приходит на ум. — Бостон, значит.       Я хмыкаю, Майлз — в ответ. Это была наша подростковая тупая игра. Ко всему прибавлять слово «значит». Подрочил, значит? Будем смотреть «Лалалэнд, значит»? Меня словно на несколько лет назад отбрасывает. Я скрещиваю ноги в лодыжках под стулом. Становится трудно дышать. — Ты… Выглядишь классно, Эдс, — Майлз кивает, оценивая мою рубашку-поло, — этакий бостонский налет. — Это неправда, — я тоже палюсь на Майлза, и не могу понять, как он успел так измениться. Он, конечно, и раньше выглядел старше своих лет, но сейчас — это просто мужчина. Ему ведь уже исполнилось девятнадцать. В январе. В то время, когда я был с Ричем. — Тебе не нужно притворяться, что ты рад меня видеть, — тихо говорю я, и Майлз непонимающе на меня смотрит, — я… Мама в курсе. Не всего, конечно, но… — О чем ты? Эдс? — Майлз хмурит широкие брови, — я правда рад тебя видеть.       Я вглядываюсь в его лицо, чтобы понять, говорит он правду или шутит. Как бы так рассмотреть его голову еще, нет ли там серьезных шрамов после операции? Иначе по-другому у меня нет никаких объяснений. — Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю, — я стараюсь, чтобы мой голос звучал спокойно, но горло напрягается, я прикладываю к нему руку, — мы… Мы не общались два года. — Я в курсе, — Майлз вдруг становится серьезным, — но я правда рад тебя видеть. — Это не может быть правдой. — Из-за ситуации с Бауэрсом?       Майлз улыбается концом губ, а у меня все внутри холодеет. Нет, у него нет амнезии. Он все помнит. — Майлз, я… — Слушай, думаю, нам о многом стоит поговорить, — Майлз придвигается ко мне по стулу, — ты занят? Твоя мама отпустит тебя со мной?       Меня неприятно колет его фраза про то, что меня может не отпустить мама, но потом я понимаю, как, должно быть, я жалко сейчас выгляжу, и я просто киваю. — Думаю, да. — Ты надолго здесь?       Я неопределенно пожимаю плечами. Мне не хочется говорить Майлзу, который приехал из Нью-Йорка, где добился таких высот, что я вернулся в Дэрри навсегда. Осталось только дождаться документов из университета. Майлз кивает, чуть высунув кончик языка. — Нам реально надо многое обсудить, Эдс.       Когда возвращается мама, Майлз без умолку болтает с ней. Рассказывает про свой переезд, шутит шутки, говорит про учебу и соседа по комнате, который ходит во сне и однажды оделся в женском платье (бог знает, где он его нашел, миссис Кей!) и отправился так гулять по городу, а утром проснулся в полицейском участке. Мама искренне смеется с его шуток. А я смотрю на Майлза, и у меня внутри — пустота.       Я не могу понять, что я чувствую. Вот он сидит рядом со мной — живой, здоровый, такой красивый, абсолютно на меня не злится. Я столько раз представлял себе нашу встречу, и каждый раз я думал, что Майлз просто пройдет мимо меня — это в лучшем случае. В худшем — натравит на меня Бауэрса и меня изобьют до кровавых соплей. Я боялся такого варианта, но считал, что я его заслужил. — Миссис Кей, Вы позволите нам с Эдди немного погулять и пообщаться? Моя машина там, — Майлз лезет в сумку и достает водительские права, — я хорошо вожу, честно. Доставлю до двенадцати, до того, как превращусь в тыкву. А если не успею, — Майлз подмигивает мне, — Вы всегда сможете сделать из меня тыквенный суп. Стрельню для Вас у мамы рецепт. — Ох, Майлз, — мама улыбается и вытирает уголок глаза от слез, — если Эдди не против… — Ты не против? — Майлз смотрит на меня как раньше, и я просто киваю, — отлично, миссис Кей! Был очень рад Вас увидеть. Я еще зайду к Вам завтра, — Майлз встает из-за стола, целует моей маме руку, и она шутливо его отталкивает. Это Майлз. Старый добрый Майлз. Моя первая любовь. Сердце как-то непонятно скручивается, болит. Мы выходит из торгового центра, идем к машине Майлза. Я не разбираюсь в марках, но это что-то очень крутое, дорогое, блестяще черное. Майлз плюхается на переднее сидение. — Твоя мама все ещё шикарная. Ну, куда поедем?       Я осторожно пристегиваю ремень безопасности. Мне рядом с Майлзом — невыносимо. За эти два года я привык к какому-то фантомному образу Майлза, который был у меня только в голове, и которому я в слезах писал сообщения. Я успел забыть, какой он настоящий. И сейчас меня всего трясло. — Я не знаю, — я пожимаю плечами, и Майлз потягивается. Рукава рубашки задираются, я вижу татуировку у него на внутренней стороне предплечья. — Тогда поехали ко мне. Родители на работе, так что… — Майлз вдруг осекается, — все нормально? Эдс?       Я потряс головой, смотря перед собой на приборную панель. — Эй, мы же друзья? — Майлз толкает мня локтем в бок, и я не могу не согласиться.       Друзья. Конечно, друзья.

***

      До дома Майлза мы доезжаем в молчании. В нем ничего не изменилось. Та же комната с плюшевыми собачками, я сразу начинаю рассматривать их. Одной не хватает — я прекрасно помнил его коллекцию. Я пытаюсь понять, какой не хватает — на полке между игрушками пустое пространство. — Я взял ее с собой в Нью-Йорк, — Майлз вырастает у меня за спиной, — ту, которую ты мне подарил. Знаю, это по-детски, но… — Это правда? — я поворачиваюсь и встречаюсь взглядом с Майлзом. На его фоне я выгляжу как маленький ребенок. Раньше Майлз был просто высоким, а сейчас еще и раздался в плечах. Наверняка, ходит в спортзал, тягает гантели. Я смущенно отвожу глаза. Майлз берет резиновый мячик и ложится на кровать, закинув одну руку за голову. — Слушай, я, блин, до сих пор не понимаю, что тогда произошло. — Бауэрс, — произношу я, и сажусь на край кровати. Мне неловко даже смотреть на это одеяло — то самое синее покрывало, под которым мы с Майлзом спали вместе, когда я оставался у него на ночевки, и под которым мы трогали друг друга. У меня наливаются кровью уши. Интересно, Майлз часто об этом думал? И со многими ли он потом еще так дружил?.. — Это я помню, — хмыкает Майлз, подбрасывая мячик на ладони, — слушай, я все понимаю, ты испугался его. Я бы тоже испугался, потому что он отбитый псих, но… Почему ты решил меня сдать? Я не злюсь, — быстро добавляет он, — и никогда не злился. Я просто… Не понимал, почему.       Я смотрю на зажатые между коленями ладони. Ковер перед глазами плывет. Слишком много событий на один день, я не справляюсь. Неужели он правда ничего не знал? — Эдди? — Майлз садится на постели, кладет руку мне на плечо, — слушай, прошло два года. Почти целая вечность! И мы так случайно встретились сегодня, чтобы ты молчал? — он передает мне мячик в руки, и я вцепляюсь в него как в спасательный круг. — Ты правда так ничего и не понял? — Нет, — Майлз пожимает плечом, — что случилось тогда? Я часто думал об этом в больнице, но… Там было как-то не до таких размышлений, когда я пришел в себя. — Господи, Майлз, прости меня, — я закрываю лицо руками, — я… Я… Ты… — Эй, все хорошо, ты чего? — Я любил тебя, — выпаливаю я, и мячик выкатывается у меня из пальцев, и с глухим стуком летит на пол, — господи, я был так в тебя влюблен, много времени, просто как дурак, а ты стал рассказывать мне про какого-то парня, с которым переспал, я просто… Я просто места себе не находил, — я чувствую, как начинаю плакать. У меня было ощущение, что в груди у меня — два сердца, и оба были разбиты. Сначала Майлз, потом — Рич, и сейчас все эти осколки перемешались, склеились, и царапали меня изнутри. У меня снова началась чесотка, плечо под рубашкой стало зудеть, — я хотел, чтобы тебе было больно… Я не знал… Что это будет так.       Майлз молчит. Я чувствую себя таким дураком, боюсь, что он сейчас меня ударит и выгонит из дома. Я уже даже не могу плакать — слишком устал. — И потом ты уехал… Ты не отвечал на мои сообщения… Я просто… Я ненавижу себя за то, что я сделал, я не хотел, я не думал… — Эдди, — Майлз обрывает мои бессвязные бормотания, — это правда? — Ну, конечно правда, — я вздыхаю и рукавом вытираю глаза, — прости меня, Майлз, прости. — Господи, — он выдыхает так шумно, кровать под нами скрипит, — а я же себе черт знает что надумал. Я решил, что ты просто не хочешь больше со мной дружить и решил так от меня избавиться. Считал себя херовым другом, раз довел тебя до такого… Но получается, это была правда. Я… — Майлз чешет щеку, — я не знал о твоих чувствах. Клянусь. — Ну, вот… Как-то так, — я пожимаю плечами, поднимаю их до самых ушей. Майлз кусает губу. — А сейчас?..       Я качаю головой. — Я… Я в Бостоне встречался с одним парнем… Но у нас тоже не вышло. Мне не везет на парней. — Я почему-то так сразу и подумал, когда тебя увидел, — тихо говорит Майлз. Его рука все еще на моем плече, — ты выглядел как типичный представитель того, кому разбили сердце. — Это так заметно? — я шмыгаю носом и ищу в кармане джинсов платок. Приходит сообщение от мамы — она спрашивает, все ли у меня нормально, и я просто присылаю ей эмодзи с поднятым вверх большим пальцем. Майлз вздыхает. — Врать не буду, я тогда знатно охренел и испугался. Я же только на словах был таким смелым, я не планировал в то время еще делать каминг-аут. По крайней мере, в школе. Именно из-за Бауэрса. Кстати, твоя мама сказала, где он сейчас? — я качаю головой, высмаркиваюсь с шумом, но Майлз по-прежнему гладит меня по плечу, — мать сказала мне сразу же, как я приехал. Он сейчас в тюрьме. — Генри в тюрьме? — я чуть не роняю платок на колени, замечаю на нем пятно от соплей и комкаю так, чтобы Майлз не увидел. — Ага. Подрался с каким-то парнем, пырнул ножом. Парень скончался, и Генри посадили. Дали несколько лет, приплели еще прочие нарушения. Даже отец полицейский не помог, — Майлз хмыкает, — не то чтобы я рад… — Он заслужил. — Да.       Мы молчим. Я не знаю, что сказать. У меня чувство, словно я все это время носил что-то такое тяжелое, какой-то неподъемный груз, а вот теперь его сняли, а я уже все равно не могу выпрямиться, потому что привык его носить на себе, как камень — на шее утопленника. — Эдс, я правда не знал, — говорит Майлз и от его громкого голоса, шуток, смеха не остается следа. Он чешет голову, ворошит пряди волос, — теперь мне хотя бы стало все понятно… — Я не должен был этого говорить, — я качаю головой, — я все это время себе места не находил, я… — Послушай, я не злюсь. Честно. Я думал, что это Я виноват, — Майлз сжимает мое плечо, разворачивает меня к себе, — черт, мы были лучшими друзьями! Я и подумать не мог, что ты… Ну, что я тебе… — Мы мастурбировали друг другу, — тихо говорю я, на что Майлз лишь закатывает глаза. — Так ты бы сказал! Стоило только сказать Эдс! Ты же… Ты же мне тоже нравился, — выпаливает он, и я просто проваливаюсь куда-то. — Ты сейчас серьезно? — Ну да, — Майлз улыбается, — конечно, нравился, но ты так смущенно… Вел себя всегда, я думал, что я тебе не нравился, и я всячески пытался придумать что-то, чтобы провести с тобой время, прикоснуться к тебе… И тот парень… Ну, с которым я, — Майлз делает неопределенный жест рукой, — я хотел просто попробовать, ну и был уверен, что мне с тобой ничего не светит, поэтому… А потом Бауэрс… Я решил, что я тебя так достал, что ты понял мои чувства и так решил на них ответить. — Нет. Господи, нет. Конечно, нет. Майлз, я… — Мне было шестнадцать, у меня были сломаны ребра, и я не знал, что думать. А потом этот переезд… Мама в ужасе была, когда узнала про эту… Драку, — Майлз показал пальцами кавычки, — она не хотела, чтобы я оставался в этом городе, все случилось так быстро… — А я боялся прийти к тебе в больницу, думал, ты меня ненавидишь. — А у меня разбился телефон, пришлось покупать новый, а все пароли от соц сетей были на прошлом, — Майлз хлопает себя по карману джинсов, — я хотел написать тебе все это время… Но думал, ты мне не ответишь. — Я писал тебе на старые страницы десятки, сотни сообщений в неделю, и не получал ответа. Господи, — я прикладываю ладони к щекам, — мы все не так поняли. — От разбитого сердца и не такую херню сделаешь, — Майлз пожимает плечами, — ну, типа мир?.. — он протягивает мне ладонь, широкую, большую, с длинными пальцами, и я пожимаю ее. В голове все кружится. Два года… Два года я ненавидел себя. А мы просто не так поняли друг друга. — Так что там за парень из Бостона? — быстро спрашивает Майлз, — вы… Вы еще вместе? — Нет, — я качаю головой, чувствуя, как мое сердце отбивает просто нечеловеческий ритм, — мы… Расстались. — Ты поэтому вернулся сюда? — Да. — Бостон огромный и крутой город, не стоит бросать его только из-за какого-то мудака. — Ты же бросил Дэрри, — я слегка пихаю Майлза в бок, но помню про сломанные ребра. У меня у самого они зудеть начинают. — Ну ты сравнил! — Майлз хохочет, запрокидывая голову. У него широкая шея, кадык двигается в такт смеху. И у него щетина. Я смотрю на него… И ничего. — Слушай, мы были такими дураками, — Майлз проводит рукой по подбородку, — аж самому смешно. — Ты правда не злишься на меня? — я смотрю на Майлза, и вспоминаю, как смотрел на него точно так же, когда мы были подростками. Я так был в него влюблен! И он был мне так важен все эти годы, что я думал, что мои чувства еще не прошли. Но на самом деле, мне нужно было только получить от него прощение. Закрыть гештальт. И вот, наконец, я его получил. Не верится. — Знаешь, — Майлз зубами принялся водить по верхней губе, задумываясь, — тогда я, конечно, охренел, когда все это случилось. Злился на тебя тоже, хотя в первую очередь винил себя. Ну, я уже сказал тебе. А потом думал: я же мог и умереть в этой драке. Серьезно, я просил их прекратить. Так себе поступок, конечно. — Не говори так, — я слегка хлопаю Майлза по руке, — Генри и его дружки — просто тупые мрази. И ты бы не умер, господи, даже не думай так… — Я к тому, что я действительно думал о том, что могу умереть, пока они меня бьют. Ну, значит, я просто был оглушен. И я в какой-то момент подумал о том, что мы же не выбираем как нам умереть. В идеале конечно, быстро и без мук, в окружении родственников на своей вилле, но кто-то умирает совсем некрасиво. Я читал про парня, который дрочил себе черенком от швабры, она соскочила и разорвала ему кишку. — Блять, Майлз. — Ну, прости, — Майлз смеется, — он, конечно, не умер, но представь как в морге бы охренели все. И эти эпитафии, надгробные речи? — Майлз откашливается, складывает руки в молитвенном жесте, — наш дорогой Джон был примерным семьянином, отличным отцом и прекрасным работником. Был очень творческим, всегда находил необычные подходы к выполнению самых тривиальных дел. И еще у него была очень, очень широкая душа. — Прекрати, — я чувствую, что начинаю захлебываться от смеха, — это не смешно, и меня сейчас стошнит, но я все равно смеюсь. — Я к тому, что мы не выбираем как умереть. Как герой на войне, спасая ребенка или как мужик со шваброй в жопе. Зато мы выбираем как жить, — Майлз берет вдруг меня за руку, и я вздрагиваю, — и я очень много про это все думал… Мне же тоже разбивали сердце. За один только год трижды.И я тоже хотел от этих эмоций сделать человеку больно, но потом я вспоминал ту ситуацию, и почему-то… Не знаю, — Майлз пожимает плечами, — не хотел делать больно. — Мне по-прежнему очень, безумно сильно жаль, что тебе пришлось это пережить. — Да брось, — Майлз снова смотрит на меня, — кстати, у меня нижние ребра так и не срослись, их пришлось удалить и я теперь могу отсосать себе сам. Я смотрю на Майлза, он смотрит на меня. Мне требуется полминуты, чтобы понять, что он шутит. — Придурок! — я толкаю Майлза на кровать, — и шутки у тебя мерзкие! — Кто бы говорил, Эдди — я — могу — дрочить — только — при — свете! — Отстань! Не напоминай про это! Это было после того, как мы посмотрели «Астрал!» — А зачем ты вообще дрочил на «Астрал»?       Я заваливаюсь на Майлза сверху и мы начинаем шуточный бой подушками. В голове ни одной мысли, просто ветер. Мы деремся, смеемся, и хотя Майлз заметно сильнее меня физически, он поддается мне, и в итоге я его побеждаю. — Все, слезь, хватит, — смеется Майлз. Его волосы растрепались, щеки раскраснелись, рубашка задралась. Я сам не ожидал, откуда во мне столько сил? Я неделями лежал пластом в позе трупа! Я скатываюсь с Майлза и ложусь рядом, сложив руки где-то на уровне желудка и пытаясь выровнять дыхание. — А если серьезно, — Майлз поворачивает ко мне голову, — ты сильно любил того парня? — В этом возрасте всегда кажется, что очень сильно, — я сдуваю прядку со лба, и вдруг замечаю на лице тень от руки Майлза. Он нависает надо мной и убирает мне волосы. — Мне жаль, Эдди. Но вспомни себя — ты переживал и жалел, что поступил хреново. Вдруг он тоже переживает? Мы же никогда не можем узнать, что чувствуют другие люди. Если бы это было возможно — вряд ли бы мы сейчас так лежали. — Да, мы бы начали встречаться еще два года назад, — шепчу я, но эти слова ничего во мне не вызывают. Никак не резонируют. — Ну, лучше понять это все поздно, чем никогда, — Майлз пожимает плечами, — я… Я ведь вернусь в Нью-Йорк. И я по-прежнему люблю тебя, как друга. Правда! Но… Именно романтические чувства к тебе прошли. Я, кажется… — он растерянно разводит руками, — вырос из них.       И что удивительно, признание Майлза никак не обижает меня. Мои чувства к нему тоже прошли. Еще до встречи с Ричем, иначе мое сердце бы не вместило его. Мне нужно было от Майлза лишь прощение. И теперь мне стало легко. Я почувствовал, как к ушам потекли слезы. — Эй, ну ты чего, — Майлз склоняется надо мной, — ты по-прежнему мой лучший друг. — Разве можно дружить с тем, кого ты когда-то любил? — я шмыгаю носом, и расфокусированно ловлю взгляд Майлза. Он улыбается. — А разве дружба — это не разновидность любви? — Майлз, я… — Подожди, — Майлз вдруг вскакивает с кровати, начинает рыться в ящике шкафа. Я вспоминаю, как он однажды искал там массажное масло своей матери и щеки у меня вспыхивают. — Что ты делаешь? — В общем, я хотел тогда это сделать. Ну, на вечернем балу. Мы же собирались пойти туда вместе. Я думал… — Майлз чешет шею одной рукой, а другой прячет что-то за спиной, — что если расскажу тебе про того парня… Ну, с которым переспал, ты приревнуешь, мы поговорим и все такое. Но что-то пошло не по плану, и в общем, вот, — Майлз вытягивает вперед руку и на его ладони лежит браслет с цветком, который обычно надевали девушки на весенний бал со своим кавалером. Глаза у меня расширяются. — Ты серьезно собирался пригласить меня на весенний бал так? — Ну, — Майлз заводит руки за спину, — я не знал, как пригласить своего лучшего друга. В любом случае я мог бы перевести все это в шутку. — Я… Я в шоке.       Я молчу. Беру браслет с искусственным цветком, осторожно надеваю на руку. На левое запястье. Где были часы Рича. Я словно вернулся в прошлое, но мне… Но мне больше не хотелось там быть. — Ты хранил эту хрень два года? — Я думал, что мы все-таки когда-нибудь встретимся и оба дадим друг другу второй шанс. Иногда это необходимо. — Второй шанс.       Я поправляю браслет на запястье, смотрю на Майлза. Он слегка хитро улыбается. — И что ты еще хотел сделать на этом весеннем балу? — Ну, мы бы пошли туда как лучшие друзья, — Майлз протягивает мне руку, стаскивает с кровати. Мы стоим, его руки покоятся на моих плечах, — но никто ведь не запрещал друзьям целоваться? — Майлз, я… — Мне нужно было сделать это еще тогда. И тогда бы все было совсем по-другому, — Майлз проводит рукой мне по щеке, но я знаю — он ни о чем не жалеет. Я тоже. Эта наша история, и она получилась именно такой. Майлз наклоняется и целует меня, почти как раньше, только теперь от него слегка пахнет сигаретами. Мое сердце бьется ровно, и когда я прикладываю ладонь к его груди — убеждаюсь, что он тоже спокоен. Мы оба получили то, что хотели — признание и успокоение, и теперь эта история закончилась. Когда мы отстраняемся друг от друга, кровь из носа у меня не идет.

***

      А потом Майлз провожает меня на вокзал. — Уверен, что на поезде будет удобнее?       Я в десятый раз проверяю паспорт, деньги и телефон. Киваю слегка рассеянно. — Да, так дольше, а мне нужно еще о многом подумать. — Ты правильно поступаешь. Не смей рушить свое будущее из-за какого-то мудака, «Касталия» — шикарный универ, — Майлз улыбается, и поправляет мне воротник куртки. Со стороны мы выглядим как старший и младший брат, — к тому же, ему возможно действительно есть что сказать тебе. — Сомневаюсь, — мы не называем имя Рича, Майлз ничего не знает из моей истории, но у меня такое ощущение, что он все понял и так. Либо ему рассказала мама — она сидит в машине Майлза, потому что с ней мы попрощались слезно еще дома и она хотела дать нам пару минут попрощаться с ним наедине. Хотя, кто знает, может, на каникулах я рвану в Нью-Йорк? — Я дам этому универу второй шанс, — прошептал ей я. — Я горжусь тобой, Эдди. — И я горжусь тобой, — Майлз оборачивается, видит, что у меня остается всего одна минута до захода в поезд. Руки у меня дрожат. Я еще раз проверяю телефон — зарядка полная. — Я напишу тебе, как приеду. Пусть твоя бабушка поправляется. — Я буду присылать тебе всратые стикеры всю дорогу и разряжу тебе весь телефон, — Майлз снова широко улыбается, а потом сильно-сильно меня обнимает. Осталось меньше минуты. — Я горжусь тобой, мой самый лучший друг.       Я беру чемодан и захожу в вагон. Вижу маму в машине, вижу Майлза, который машет мне. Задираю рукав куртки — браслет с цветком слегка помялся, но он придает мне уверенности. Я улыбаюсь впервые за столько месяцев, возвращаясь в город, где мне второй раз в жизни разбили сердце. Но какая теперь разница? Теперь у меня есть лучший друг. И дружба иногда действительно важнее любви.