Рич

      Если честно, я до последнего не верил, что он придет ко мне на встречу.       Мой обратный приезд в Бостон был спонтанным и незапланированным, поэтому квартиру мы с мамой подыскать не успели. Я остановился в гостинице недалеко от центра города — не очень шикарно, но сейчас мне было все равно. Разбирая вещи первой необходимости, я думал о том, что мои желания сыграли со мной злую шутку. Только приехав в этот большой город в начале сентября я мечтал о том, чтобы быть богатым, тусоваться с самыми крутыми студентами «Касталии», ходить по самым дорогим заведениям, в общем, быть полностью «своим». И что я получил в итоге? Если бы я согласился на денежную компенсацию от Рича, уверен, мне бы хватило средств ходить в «Савой» до конца своих дней, и мы даже смогли бы стать друзьями, а я бы влился в его компанию, если бы… Если бы не мое разбитое сердце.       Вообще, это словосочетание кажется мне таким детским, несерьезным, как будто вышедшим со страниц детской сказки. Если вы когда-то что-то разбивали, вы знаете, как осколок может глубоко вонзиться в кожу, сколько выльется крови и как долго это будет еще болеть. Мое же сердце было целым, либо — немного треснутым. Я любил Рича. Все еще продолжал любить. То, что произошло с нами за эти месяцы — было для меня по-настоящему. Но теперь я знал, что зло делается не из хороших побуждений, и все-таки, Рич задолжал мне одну историю из жизни.       Я по-прежнему тосковал по нему. Мне было грустно, как-то не так — словно холодной ночью с меня стащили одеяло, и я озяб, но все никак не мог согреться. Мои чувства к Ричу никуда не делись — стоило мне подумать о нем, о его близости, руках — как внутри все поджималось, но к этому чувство примешивалось что-то еще — некий горький осадок как после крепкого кофе, от которого так и хочется прополоскать рот. Я был влюблен в образ, которого нет, и что ж? Именно к Ричу я так всегда и буду относиться — как к чему-то светлому, опытному, что дало мне посмотреть на себя под другим углом и найти в себе такие точки и грани, о которых я даже не подозревал. А вот с Ричардом мне еще только предстояло поговорить.       Я написал Стэну, что мне нужен Ричард. Просто сухое сообщение с просьбой, и на удивление, он ответил почти тут же. Мне хотелось, чтобы они все сожалели о содеянном, но потом я одернул себя в этом тщеславном желании. Я написал по указанному номеру одно короткое сообщение.       Эдди: Привет. Это Эдс. Мне нужно поговорить с тобой. Не переживай, это бесплатно)       Я не удержался от этой колкости в конце, и только когда отправил сообщение, уже решил, что это было зря. Да он ведь даже не ответит. Или просто не вспомнит о том, кто такой Эдс. Если я не ошибаюсь, у выпускников уже прошла первая волна защиты их проектов — от этого слова меня передернуло, потому что я и сам был проектом. Но я все же отложил телефон в сторону и стал развешивать пару рубашек на вешалки в шкаф. А когда снова взял телефон в руки, там был ответ.       Ричард: Окей. Завтра в ночлежке       И это было добрым знаком. Я улыбнулся сам себе. Теперь все будет по-другому. Мне осталось только кое-что прикупить, и я буду готов ко встрече с Ричардом или любой другой его личностью. Я посмотрел на себя в зеркало — болезненная худоба и немного нездоровый вид еще не сошли с моего лица, но глаза сияли. И носовых кровотечений больше не было. Я шел на поправку.

***

      Мы встретились с Ричем в ночлежке. Он изменился. Два образа слились у меня в голове в один, какой-то неразрывный, и первое мгновение я несколько секунд таращился на него, рассматривая. Нет, я совсем его не знал. Это был совсем другой человек, уверенный, с выпрямленной осанкой, в черных узких джинсах и черном свитере под такой же черной кожаной курткой. Волосы уложены тугими кудрями, руки — с идеально чистыми ногтями. Мы сели на скамейку, где сидели в тот раз, когда я примчался к нему после вечеринки, обрабатывать его синяки. Казалось, что это было в прошлой жизни. Я неловко подвинулся, и Рич сел рядом, кладя руки на карманы джинсов, и вытягивая вперед длинные ноги. Он был настроен абсолютно спокойно, но я был рад, что он пришел. Я смотрел на него, и мое сердце билось ровно. Наверное, теперь, когда спала первая злость и боль, я стал понимать чуть больше, чем до этого. Я собирался с мыслями, чтобы что-то сказать, когда Рич (я не мог называть его по-другому) первым нарушил молчание. — Рад, что ты вернулся в Бостон. Стэн говорил, что он и все остальные писали тебе, — он чуть склонил голову. Глаза казались больше и выразительнее, и когда я присмотрелся, я понял, что он в линзах, — ты не отвечал. Они волновались. — Они?       Рич пожал плечами. — Я тоже. Слушай, — он повернулся ко мне, перекидывая одну ногу через скамейку и садясь ровно как в тот раз, — мне жаль. Но давай говорить начистоту. Я виноват, что делал все это. Но это было ради науки. Ради моего дела, и мне… Мне было важно сделать это, — Рич взмахнул тонким запястьем с золотым браслетом — я лишь примерно смог прикинуть стоимость такого украшения, — наверное, я позволил себе слишком многое. Я тоже думал об этом всем и… Короче, в итоге я все равно провалил защиту. — Ты серьезно? — я уставился на него, — провалил… В смысле… Как? — Мне поставили балл ниже среднего, — Рич уставился на скамейку и стал водить по ней ладонью, делая широкие мазки, — сказали, что такой эксперимент провести невозможно. — Ты шутишь. — Я абсолютно серьезен. — Что ж, мне… Мне жаль. Хочешь, приду на твою защиту и подтвержу? Как думаешь, предмету исследования поверят? — я попытался пошутить, но Рич оставался серьезным. — Ты позвал меня именно для этого?       Я тут же убрал улыбку и сел так же напротив Рича, расставив ноги по обе стороны скамейки. Мы были с ним такими разными — но только теперь я понимал, что дело вовсе не в одежде или внешнем виде. — Я не собираюсь устраивать истерику или валяться у тебя в ногах, просить ко мне вернуться, — я пожимаю плечами, и Рич смотрит на меня… С благодарностью? Мне кажется, что я улавливаю именно эту эмоцию в его глазах, и это мне немного придает силы, — я не злюсь на тебя. Правда. — Очень великодушно. — Но я бы хотел у тебя кое-что спросить, — я чуть придвигаюсь вперед, — помнишь, в тот день, когда все это узналось… Ты предлагал мне дружбу?       Рич хмурит брови. — Ты хочешь дружить со мной? — Нет, — честно отвечаю я, потому что второй такой дружбы мне уже не надо, — не так чтобы очень. — Спасибо за честность, — Рич слегка улыбается. Я откашливаюсь и, глядя ему прямо в глаза, говорю: — Ты обещал мне тогда историю о себе взаимен истории о Майлзе. Мне кажется, я заслужил ее. Для меня это будет стоить намного больше любой суммы, которую ты мне только можешь предложить.       Сердце колотится как бешеное, я вцепляюсь ладонями в бортики скамейки. Рич задумчиво кусает губы. — На кой черт тебе? Эдди, блин, я тебе все сказал. Ты хороший парень и мне жаль. Правда жаль. Но я должен был сделать это, чтобы… — Чтобы закрыть гештальт? — усмехаюсь я, и Рич вздрагивает. — Забыл, что ты говорил о своих походах к психологу, — я развожу руками, мол, а надо было лучше меня слушать. — Так ты расскажешь? Мне кажется, в нашей истории… — я прищуриваюсь, как бы подбирая слова, — осталась некая недосказанность. — Это не очень веселая история. И о ней знают только мои друзья. — Ты ведь тоже предлагал мне дружить, — улыбаюсь я, и чувствую себя все спокойнее и легче, глядя на то, как теперь растерян Рич от моей неожиданной просьбы и разговора. Вероятно, он думал, что я буду плакать, кататься по полу и просить прощения за то, что уехал, просить быть его со мной. Но нет. Мне теперь это было не нужно. — Рич бы мне рассказал, — добавляю я едва слышно. — Я не Рич, — резко обрывает меня он, и я боюсь, что сказал лишнее, и он сейчас уйдет. Я делаю едва заметный жест рукой, будто бы хочу остановить его, но Рич все равно остается сидеть напротив меня; где-то капает вода. — Так кто ты?       Рич вздыхает, смотрит мне прямо в глаза — это чужое лицо, хотя я и целовал эти губы, обнимал это тело, запускал пальцы в эти волосы. Но теперь это все совсем чужое, не мое. — Если ты думаешь, что я собираюсь давить тебе на жалость — то это не так. — Я и не собирался тебя жалеть. Я жертва в этой ситуации, если ты забыл, — произношу я с улыбкой, и Рич непонимающе смотрит на меня. — Ты серьезно перестал злиться на меня? — У меня было много времени в Дэрри, чтобы все обдумать. К тому же, — я неуверенно начинаю щелкать пальцами, — для меня было все по-настоящему и мне не стыдно за это. За чувства вообще никогда не должно быть стыдно. — Философски, — Рич хмыкнул, — окей, да, наверное, ты имеешь право узнать мою историю. Так значит, такова цена за разбитое сердце?       Я делаю вид, что задумываюсь, приложив палец к носу. — Ну, и пожалуй, латте на двойном молоке.

***

      И я рассказал Эдди свою историю. Не потому что мне требовался еще один слушатель — у меня их в жизни было несколько, и не потому что я чувствовал сильные угрызения совести. А просто чтобы поставить точку и разобраться в своей голове еще раз.       Конечно, я был виноват перед Эдди; мне не стоило этого делать, и, наверное, в глубине души я хотел, чтобы он окончательно простил меня, потому что я выбрал не тот объект для исследования.       Я рассказал ему историю о себе. О том, что я жил с отцом после смерти матери, который постоянно был на работе, и которому было не до меня. Но мой отец всегда хотел, чтобы я учился лучше всех в классе, поступил в престижный универ и продолжил его дело. Экономика меня мало привлекала, наука — чуть больше, хотя с этими предметами у меня и бывали проблемы. Когда мне было шестнадцать, отец нанял мне репетитора. Мистера Дела’Круза. Ему на тот момент было тридцать четыре, он был высоким, почти два метра, с черными волосами, карими смеющимися глазами и широким, волевым подбородком квадратной формы. Он рассказывал, что даже если побреется с утра, то через пару часов на его лице уже будет щетина. У него были большие руки, громкий голос, он носил черные костюмы с яркими цветными рубашками. И он был красив. Наверное, тогда я и понял, что могу испытывать влечение не только к девушкам. В подростком возрасте я выглядел не так, как сейчас. Я быстро пошел в рост, вытянулся за лето сантиметров на пятнадцать, руки и ноги были непропорционально длинными, вся одежда резко стала мала, а я не знал, какой стиль хочу себе выбрать помимо фирменных брюк и рубашек, которые приходилось носить в школе. Мистер Круз преподавал историю, обществознание и право, а со мной занимался социологией, потому что это было мне интереснее всего. — Молодец, Ричи, ты делаешь успехи.       Он всегда хвалил меня. Мы сидели в гостиной, пока отец в своем кабинете подписывал бумаги на миллионные контракты, чтобы его единственный отпрыск — я — ни в чем не нуждался. Мистер Круз пил кофе из маленьких чашечек, рассказывая мне учебный материал, который я пропускал мимо ушей. Я смотрел на него, и чувствовал себя так странно. Неправильно и правильно одновременно. Я был обычным подростком с прыщами из-за переходного возраста, который комплексовал по любому поводу, ненавидел свою внешность и находил отдушину только в книгах и учебниках, чем испортил себе зрение. Я не был популярным парнем в школе. Богатым — да, но не популярным. Мы дружили со Стэном и Беверли с детства, с Майком — всего полгода, и только среди них я не чувствовал себя одиноким.       Мои друзья заменили мне семью, и всегда говорили мне все прямо, как и я им. Они были первыми, кому я признался в том, что бисексуален. — Нам стоит опасаться? — Майк шутливо толкнул меня локтем в бок, а потом сильно обнял, — ладно, чувак, горжусь тобой.       Временами мне казалось, что я абсолютно нормален. Мне нравились девушки — реальные и актрисы из фильмов, я мог мастурбировать на разные фантазии и обычное порно, но когда я видел Круза — у меня сразу мозги переставали работать. Я понимал, что это неправильно. Он — мужчина, старше меня на двадцать лет, куда я вообще лезу?! Но самое ужасное, что в какой-то момент я осознал, что он начинает отвечать мне взаимностью.       Я думал, что схожу с ума. Я не мог никому в этом признаться — это же не могло быть правдой? Мне только исполнилось шестнадцать, голос только-только перестал срываться на писк, и тут — он. Но я стал все чаще и чаще замечать его знаки внимания. Во время занятий он все ближе придвигался ко мне. Снимал пиджак, закатывая рукава на рубашке. Если случалось, что я передавал ему чашку с кофе, он дотрагивался до моей руки и не отводил ее несколько мгновений. Я краснел, путался в словах и писал свое имя с ошибкой.       Мистер Круз работал еще у нас в школе — вел у старших классов, и иногда просил зайти к нему в кабинет — то он забыл отдать мне какой-то справочник на прошлом занятии, то хотел поговорить со мной об эссе на тему «Можно ли использовать детей в качестве экспериментов в психологии». Он был так вежлив, так учтив, что у меня никаких мыслей не могло возникнуть по поводу его неправильности. Неправильным был я, потому что в тот вечер дома я впервые подрочил на его фотки, которые нашел в фейсбуке. Я ненавидел себя за это, потому что считал это неправильным — и сам факт, и то, что я сделал это, думая о нем. Друзья поддерживали меня, но на то они у друзья, но я тогда не смог заснуть всю ночь и порезал себе руку. Порез быстро прошел, его не видно сейчас на коже, но я сделал это, потому что не знал, как еще справиться с эмоциями.       Это потом я уже начинал напиваться после подобных историй, начал курить. Мистер Круз, кажется, заметил мое отношение к нему и стал его поощрять. Он сказал моему отцу, что мне требуются еще дополнительные занятия. — В комиссии на выпускных экзаменах буду сидеть я, Ричи с успехом получит высший балл, но нам нужно охватить еще пару тем, мистер Тозиер.       Так наши встречи увеличились с двух раз в неделю до четырех. Каждый понедельник, вторник, пятницу и субботу я ждал с каким-то нетерпением. Надевал самые лучшие шмотки, дважды мыл голову, пытаясь уложить волосы. Я был словно на наркотиках. В животе все узлом скручивалось, стоило ему сесть рядом со мной на диван и рассказывать про различные эксперименты, феномены и эффекты, а я клал себе подушку на низ живота, стараясь сделать свой вид наиболее невинным.       А потом мой отец уехал на несколько дней в командировку. Занятия в школе и после, индивидуальные, с мистером Крузом продолжились как ни в чем не бывало. Я влюблялся в него; я думал, что это моя первая и единственная любовь. Друзьям я не говорил, кто именно был причиной моей постоянной улыбки, но я думаю, что они догадались сами, просто не хотели в это верить. Я надеялся, что мой возраст, юность, ум не пройдут незамеченными. Ведь, может, в меня все-таки можно влюбиться? Подумаешь, двадцать лет разницы, это вообще пустяки! Я влюбился в своего учителя, и даже на тот момент и думать забыл о каких-либо девушках — а к нам в класс как раз перевелась новенькая девочка, Грета. Мы только-только начали с ней тогда общаться… Я был влюблен, как идиот. Писал глупые стихи, постил себе в твиттер цитаты о неравной любви, и… Сам не знаю, чего ожидал и чего хотел, но явно не того, что случилось.       В один из вторников у нас опять было занятие. Мы сидели в гостиной, мистер Круз проверял мое сочинение — я следил за его сосредоточенным лицом, за тем, как он покусывал тонкую верхнюю губу. — Весьма неплохо, Ричи. Очень неплохо. У тебя есть синий маркер, чтобы я мог выделить тебе пару недочетов? — Да, да, конечно, — я стал рыскать по журнальному столику, но маркера не оказалось, — сейчас принесу. — Хорошо, не торопись.       В каком-то легком экстазе я поднялся наверх, в свою комнату, стал рыться в рюкзаке в поисках маркера, когда услышал позади себя шаги. Мистер Круз поднялся за мной. Он стоял на пороге моей комнаты, верхние пуговицы на рубашке были расстегнуты, демонстрируя мне жесткие волосы на груди. Я повернулся, не вставая с пола. Свет из окна ярко бил в лицо, рассекал пол на две половины. Пол стал теплым, когда я оперся в него ладонью, чтобы сохранить равновесие.       Мистер Круз ничего не сказал. Он просто закрыл дверь в мою комнату.       Я не стал рассказывать Эдди о том, что в тот день мой учитель по социологии склонил меня сначала к минету, а потом к сексу. Я соврал, что не девственник, и он не особо нежничал со мной. Я думал, что я хотел этого сам, он заставил меня в это поверить, но это… Это было так странно. Словно это было не мое желание. — Ты ведь так смотрел на меня там, внизу, в гостиной, — скажет он после этого, когда я не буду понимать, что произошло — во рту еще останется странный привкус, а шея будет болеть еще день от неудобной позы, когда он тянул меня за волосы назад, — ты же понимаешь, что ты никому не сможешь сказать об этом? Не переживай, — щелкнула пряжка ремня, — на экзамене ты получишь самый высокий балл, Ричи. Ты очень старательный.       Я чувствовал себя ужасно. Использованным. Да, в своих фантазиях я представлял нечто подобное, но я не думал, что это будет так…       Я думал, что я ему нравлюсь.       На следующий день отец позвонил мне из другого города, и сказал, что мистер Круз прекращает наши занятия, потому что мы прошли весь материал. И чтобы я не переживал за выпускной экзамен — отец сказал, что по мнению мистера Круза, я очень хорошо подготовлен. Я не дослушал его — бросил телефон на пол, и меня вырвало прямо на ковер.       А потом по школе поползли слухи. Мистер Круз сдержал свое слово и на экзамене я получил самый высший балл, хотя у других преподавателей в комиссии возникли вопросы — отвечал я отвратительно и сделал кучу ошибок в тексте сочинения. Но он сказал, что я молодец, и слегка подмигнул мне, когда я забирал свои листки обратно. Я чуть не потерял сознание.       Это было ужасно. Я ненавидел себя. В школе стали замечать, что я постоянно смотрю на Круза в коридорах, потому что я ждал объяснений. Нельзя ведь просто так лишить парня девственности, а потом поставить ему на экзамене высший балл? Ведь нельзя же?!       Я начал пить. Напивался, звонил Стэну и Майку. Они не понимали, что со мной происходит, но очень переживали. Потом случилась драка с баскетболистами, в которой мне отбили голову, и у меня случился нервный припадок. Я держал все свои чувства в себе, и в какой-то момент они прорвались.       Отец отправил меня на лечение. Он сказал, что это будет обычная клиника, что-то типа диспансера, но там меня травили таблетками и только разве что к кровати не привязывали. У меня диагностировали пограничное расстройство личности. Я начал резать ноги в больнице, и Беверли приносила мне пластыри и бинты, чтобы скрывать это. Она плакала. Я плакал. Мы все плакали.       Пока я был в больнице, Стэн, Майк и Беверли стали общаться с Гретой. Я с ней познакомился в больнице, когда они меня навещали. Там мы с ней переспали. Я начал проявлять инициативу, потому что мне резко ударили гормоны в голову — я четыре дня выкидывал таблетки, и не мог себя контролировать. Грета сказала, что я ей нравился, и я решил проявить инициативу. Она была девственницей, я — по факту тоже. Потом мы оба плакали, а я порезал себя. — Я люблю тебя, — скажет Грета мне спустя какое-то время, и я в знак чувства стыда предложу ей встречаться. Меня выпустят из клиники, потому что я перестану хотеть покончить с собой — в один из дней посещений Майк, который забыл у меня телефон в палате, вернулся за ним и нашел меня стоящим на окне. Я хотел спрыгнуть. Майк спас мне жизнь.       Мы оба плакали.       Мне поменяли лечение, стали давать другие таблетки, прошло время и мне полегчало. Я провел в клинике около пяти месяцев, а когда вышел оттуда — решил заняться учебой, чтобы никто и никогда больше не смел сказать мне, что я насосал себе на аттестат.       Я стал другим. Я не хотел больше быть собой. Шрамы заросли, потому что я никогда не резал глубоко — умирать на самом деле было страшно. И если все-таки я хотел бы это сделать — я бы выбрал другой способ.       Вот, в принципе, и вся история.

***

— Это правда?       Эдди смотрит на меня, откидывая челку со лба. Глаза у него серьезные, янтарно-коричневые. Я неопределенно жму плечами. — А это похоже на правду? — Если честно, то нет, — Эдди отряхивает ладони как будто от пыли, а потом быстро моргает, несколько раз, и я понимаю, что он пытается удержаться от слез. Только не это. Голова начинает болеть, я лезу в карман за таблетками. — Тогда считай, что это неправда.       Эдди смотрит мне в глаза, но мы оба знаем — что это правда. Я благодарен ему, что он не лезет с тупыми вопросами, жалостью, расспросами. Просто принял как данность. — Мне жаль. — Мне тоже. — Теперь я хотя бы понимаю, почему ты это сделал, — тихо говорит Эдди, и в носу начинает щипать. — Меня это не оправдывает. — Значит, ты все-таки не такой мудак? — Хотелось бы в это верить, — я слегка улыбаюсь. Мне не стало легче, но иногда стоит рассказать кому-то еще свою историю, спустя годы, чтобы понять, как она сейчас звучит. Долгое время я прятал эту историю в себе, как старый костюм — в шкафу, берег на выход, на особый случай. С друзьями я никогда не обсуждал ничего из произошедшего, не называли никаких имен. А вот сейчас я открыл шкаф, достал костюм, а оказалось — что его погрызла моль. — Помнишь, я сказал, чтобы ты стирал свои границы? — Эдди вдруг лезет в карман джинсовой куртки, я слежу за его движениями. — Ты сказал это не мне. Ричу. — А сейчас говорю тебе, — Эдди улыбается и достает упаковку цветных фломастеров. Я смотрю на него во все глаза, — я думал, что ошибки надо стирать и перерисовывать все заново. В начальной школе нам запрещали пользоваться ластиком. Сделал ошибку — вырывай лист и пиши заново. Но в тетрадях и так мало листов, чтобы вырывать их, — голос Эдди дрожит, а я вдруг понимаю, что он хочет мне сказать, — поэтому лучше раскрась то, что не получилось, переверни и начни с новой страницы.       Он протягивает мне фломастеры. В груди душно, давит. Я откашливаюсь, потому что голос резко садится. — Мне правда жаль. — Все нормально, — Эдди встает, оглядывается, будто бы мог что-то забыть. Я поднимаюсь следом. Теперь все сказано до конца, — и я уверен, твой средний балл на защите — это не так уж и плохо. Ведь так? — Я был рад этому, — тихо говорю я, потому что это была честно заслуженная оценка. Пусть и нечестная по отношению к Эдди. Я сжимаю фломастеры в руке. — Ну, еще увидимся? — Эдди хлопает себя по карманам куртки, и я первым протягиваю ему ладонь для рукопожатия. — Да, увидимся, — говорю я, мы смотрим друг другу в глаза и понимаем, что оба врем. Не увидимся.       Эдди направляется к двери, но вдруг останавливается и поворачивается ко мне. Я все еще смотрю на пачку фломастеров. По середине — синий. — Рич, — окликает он меня, и я поднимаю голову. — Да? — У тебя замечательные друзья, — у Эдди от улыбки расползаются лучики морщин возле глаз, — и иногда друзья действительно важнее любви. Я теперь это понял.