Запах воска

Удивление в голосах моей больной головы растет уже даже не по минутам, а по секундам. При всем желании, я не смогу вспомнить, когда в последний раз мне так сильно хотелось спать. Глаза практически слипаются, а сквозь громко играющую музыку я слышу, как стыдливо сдерживает свой зевок Ойкава. Сейчас всего-то первый час ночи, мы не проехали даже половины пути — я агрессивно сжимаю руль. Обычно мучающая меня бессонница, в компании с последующей мигренью, издевательски хихикают где-то на задворках моего, утекающего сквозь пальцы, сознания. Зеваю снова. — Если вы не хотите, чтобы команда лишилась своего менеджера, а, самое главное, КАПИТАНА, то нам следует остановиться где-нибудь, Ива-чан! — Ойкава пытается перекричать музыку, поэтому, когда я делаю тише, привычное уже «Ива-чан» гремит на всю машину. — Простите, — следует тише. Кидаю многозначительный взгляд в его сторону, и он сжимает губы в тонкую линию. Держу пари, наши головы посетила одна и та же мысль. Вновь сосредотачиваюсь на дороге, сильно сбавляя скорость. Удушающая тишина окутывает меня с головы до пят. Я оттягиваю ворот футболки, который резко начинает давить на мой кадык. Ойкава, кажется, даже не дышит. — Загугли ближайшие мотели, — собственный голос становится хриплым. По спине пробегают противные, холодные мурашки, и я вновь пытаюсь сглотнуть, не исчезающий из моего горла, ком. Вспоминать о трагедии двухмесячной давности сейчас последнее, чего мне хочется. *** — Нобутеру-сенсей? — зажимая телефон между плечом и ухом, и удерживая одной рукой три доверху набитых продуктами пакета, я пытаюсь попасть ключом в замочную скважину нашего номера. «Ох, сынок, ты видел время? Я только заснул! Что стряслось?» — я тихо рычу от образовавшейся проблемы в виде этого чертового ключа. На том конце провода слышится размеренное сопение ребят, и свист ветра из, наверняка приоткрытого, окна автобуса. — Простите, но у нас образовалась одна маленькая проблемка. Дело в том, что меня вновь настигла мигрень, и нам пришлось остановиться в ближайшем мотеле. Сожалею, но капитана команды я привезу только завтра во второй половине дня, — мужчина громко выдыхает, а я вместе с ним, когда чувствую на своей руке ладонь Ойкавы. Он ловко разжимает мои пальцы, отнимая ключ. Я не успеваю поблагодарить Бога за то, что тренер не слышит мой унизительный стон, когда начинает громко сетовать о том, что я безалаберный. Одно действие. Меньше одной чертовой секунды. Но в следующее мгновение из моей второй руки вырываются все пакеты. Телефон летит вслед за ними. Мои глаза становятся размером с блюдца, и я машинально ищу лицо Ойкавы, оставаясь стоять в том же неловком положении. Его губы трогает слабая ухмылка, а мои щеки заливаются краской. Улыбается? Неужели понимает что-то? Нет, конечно нет. Не может быть. До меня, словно сквозь толщу воды, доносится голос тренера, а в конце коридора из-за двери выглядывает пожилая женщина, протяжно шипя. Все, на что я способен, это смотреть в спину Ойкаве, хлопая широко раскрытыми глазами. Шатен находит кнопку света, после чего потягивается, протяжно зевая. Мне становится видна полоска мраморной кожи между джинсами и курткой. Взгляд цепляется за две ямочки на пояснице, и я мысленно умоляю себя не смотреть ниже, пока мой взгляд уже плавно перебирается туда. Пальцы на моих ногах поджимаются и я стискиваю зубы так, что становится больно, потому что мое дыхание замирает, а низ живота недвусмысленно сводит судорогой. Тоору, судя по всему, не намерен заканчивать свою разминку, и следующее, что он делает — наклоняется вперед, пытаясь достать пальцами рук до носочков. В один момент у меня создается впечатление, что он в курсе моего наблюдения. Хрипло выдыхаю (повторюсь, в полнейшей тишине), и, наконец, вспоминаю. Телефон. «Ивайзуми! Что случилось?! Ты слышишь меня?!» — вопит тренер на другом конце трубки, и я, все еще, как вкопанный, стоя на своем месте, медленно поднимаю аппарат, не отрывая глаз от Ойкавы, который, к слову, уже повернулся и изучает мое красное лицо. — Да, тренер, простите. Я выронил телефон, — Тоору еще пару секунд смотрит на меня, и в следующее мгновенье, выходит в коридор, чтобы подхватить мои пакеты. Он наклоняется в опасной близости со мной и я снова задерживаю дыхание. Это уже совсем не смешно. «О, Господи. Я тебе еще в юношестве говорил, что нужно следить за своими мигренями, но нет ведь, ты никого не слушаешь!» — не хочу вас расстраивать, но я и сейчас не слушаю. Захожу вслед за шатеном, не в силах оторвать взгляда от его затылка. Там его кожа чуть более загоревшая, чем на шее. А от того кажется еще более бархатной. «., но это уже завтра. Ладно, выпей таблетку и отдыхай. И пусть Ойкава поухаживает за тобой! Если к утру не станет лучше, не вздумайте выезжать. Отдыхай столько времени сколько потребуется, понял меня?» — тренер практически мгновенно кладет трубку, и я благодарю уже не его, а короткие гудки. — Мигрень, значит? — Тоору скидывает с плеч куртку, кидая ее на «свою» кровать. — Ива-чан, оказывается, любит приврать? — я сажусь на кровать и тру глаза. Ойкава хихикает, садясь на свою. — Что за Ива-чан? — хрипло выдыхаю я. Мне всегда хотелось задать ему этот вопрос. Еще с того дня, как я впервые переступил порог их дома в десятилетнем возрасте. — Ты серьезно решил спросить только сейчас? — по слуху бьет его «ты». Это происходит каждый раз, когда мы оказываемся один на один в четырех стенах. Его «ты» всегда звучит тихо и еле различимо. Так, чтобы возникали сомнения, какое точно местоимение он употребил. Глаза слипаются так сильно, что я еле нахожу в себе силы встать с кровати и доползти до ванной комнаты. Боковым зрением отмечаю заинтересованное выражение лица Ойкавы. Он встает вслед за мной, и я резко оборачиваюсь. Мы оба замираем. Он — пытаясь снять футболку, я — на входе в ванную. Чувствую себя слишком глупо. «Что?» — скользит в его нахмуренных бровях. Мне показалось, что он хочет пойти за мной. Или остановить меня. «Ну и зачем ему это, придурок? Или это лучик надежды на то, что он вдруг резко решит утешить тебя? Не начинай!» — голос в голове заставляет смущенно сжаться и опустить взгляд. — Тебе правда нехорошо? — Тоору делает шаг навстречу мне. Вновь оставляю его вопросы без ответов, раздраженно дергая ручку двери на себя и залетая в помещение. Через некоторое время, когда я возвращаюсь обратно в комнату, свет уже не горит. Я тихо выдыхаю, на цыпочках проходя к своей кровати. Голову посещает мысль, что мне не хотелось бы, чтобы Ойкава сейчас спал. Слишком темно, чтобы он смог различить мое смущения, поэтому, я был бы вовсе не против послушать его голос. Прокручиваю в голове его редкое «Хаджиме», и в животе вновь начинается вихрь. Кажется, что ни из чьих уст мое имя не звучит так по-особенному. Тихо, нежно, с мягкой «Х» и и протяжной «Е». Я тихо снимаю футболку и забираюсь под толстое одеяло. Даже его размеренное дыхание в этой вязкой тишине звучит как-то особенно, уютно. Совсем не хочется, чтобы эта ночь заканчивалась, и совсем не хочется засыпать. — Спишь? — шепчу прежде, чем подумать. Задерживаю дыхание, прислушиваясь к шуршанию одеялом. Судя по звукам, он повернулся в мою сторону. — Засыпал, — хриплый голос пробирает меня от груди до паха. Зажмуриваюсь. — Тебе нехорошо? — пожалуйста, назови меня по имени. — Я хотел., — стыдливо прокашливаюсь. Есть один единственный способ заставить его долго говорить. Чувствую себя просто отвратительным маньяком. — Можешь рассказать мне про предыдущую игру с Карасуно? Хриплый смех. — Ну ты даешь… «Скажи Хаджиме.». -…Ива-чан. В два часа ночи? Только при одном условии. «Что угодно.». — И что ты хочешь? — прозвучало чуть грубее, чем я планировал. — Обратно я тоже поеду с тобой, — слышу улыбку в его голосе. «Ты можешь жить со мной, если захочешь.» — почти срывается с языка. — Я подумаю.