Запах воска

***

— Тоору пойдет с вами? — Мичико тянет свои, все еще влажные пальцы, к рукаву моей серой рубашки. — Разумеется, нет. Он первогодка, — девушка застегивает крошечную пуговку, и я в очередной раз удивляюсь ее способности делать это с такими длинными ногтями. Мичико трет руки о бока своего длинного, черного худи, и мне хочется поругать ее за эту привычку. В чем проблема дойти до ванны и воспользоваться полотенцем? — Наша мама отпустила бы его, если бы знала, что он будет с тобой, — пытается Мичико вновь. По ее взгляду понятно, что она и сама не знает, зачем все это говорит. Очевидно ведь — Тоору не сможет пойти с нами в бар, потому что он несовершеннолетний ребенок. Что после этого скажут обо мне? «Капитан старшей Аоба Джосай напоил 16-ти летнего мальчишку, потому что это брат его девушки?». Я протягиваю девушке вторую руку, и перед тем, как она берет ее, щелкаю ее по носу. — Дело не в этом, Мичико. Какое к нему будет отношение в команде, если все будут видеть, как к нему относится капитан. Почему же я тогда не взял других первогодок? Или даже второгодок? — девушка раскидывает руки в стороны и падает на стоящую позади кровать, выдыхая воздух из груди с громким, протяжным стоном. Ее волосы разлетаются по подушке, образовывая причудливые узоры, и у меня возникает желание поиграть с ними. Пропустить между пальцев, расчесать, заплести несколько кос, расплести, и заплести вновь. — Мы оба знаем, что ты прав, Хаджиме. Это бесспорно, — я вздрагиваю, отходя от своих слегка странных мыслей, и, вместо того, чтобы застегнуть рубашку, резко опускаюсь на колени, перед кроватью, на которой она раскинулась. Девушка запускает пятерню в мои волосы, слегка оттягивая их назад, и я прикрываю глаза. Еще несколько секунд — и я рискую пропустить сегодняшнюю тусовку, поэтому я быстро опускаю руку к брюкам, поправляя полувставший член. Мичико хихикает, разумеется заметив мои манипуляции. — Смеешься надо мной? — привстаю так, чтобы суметь дотянуться коротким поцелуем до ее губ. — Я думаю, он бы хотел выпить с тобой, — сразу после этих слов Мичико возвращает мне поцелуй. Я встаю полностью, и теперь шатенка смотрит на меня снизу вверх. Впрочем, как и всегда. Она говорит это уже без уговоров, просто, как факт, и опять же, сама понимает, что я это знаю. — У нас еще будет возможность.

***

— Третьегодки пытались отпроситься в какой-то бар неподалеку, я отправил их к вам, — я подхожу к тренеру, который разговаривает с Такедой-сенсеем. — О, Ивайзуми, мы как раз с Такедой хотели предложить тебе выпить. Все тренеры и менеджеры уже согласились, я пообещал всем, что сегодня все с нас, — тренер хлопает меня по плечу, поворачиваясь к Такеде и неловко улыбаясь. Картина так себе, — неловкости всегда выводят меня из себя, поэтому я борюсь с желанием скинуть с себя руку тренера, пойти в номер и выпить все, что я закупил. Мои губы кривятся от отвращения, и я притворяюсь, что кашляю, чтобы суметь ненадолго прикрыть лицо рукой. Агрессия переполняет мое нутро еще с самого утра. — Да, разумеется. Я хотел бы еще раз поблагодарить вас, Такеда-сенсей, за то, что внесли нас в списки, — я кланяюсь, опираясь ладонями в колени, и как раз в этот момент над моей головой весело свистит ветер. Выпрямляюсь, понимая, что это был волейбольный мяч. Меня накрывает разочарование — жаль, что я так невовремя пригнулся. — Вы совсем уже там сдурели?! — кричит тренер, когда я поднимаюсь. Я смотрю на подающего и разочаровываюсь еще сильнее — я помню этого парня, при желании, он мог бы убить меня этим мячом даже с такого расстояния. Конечно, у меня было бы гораздо больше шансов погибнуть, если бы это был Тоору, или, например, Ушиджима Вакатоши. Но, в принципе, этого тоже было бы достаточно. Во всех моих бесконечных привязанностях к любому виду боли — мигрени, драки, изнурительные тренировки или слишком горячий душ, — ярко сквозит желание наказать себя. Да, я признаю это. Да, это вполне очевидно. Неужели хоть кто-то в этом мире не ненавидел бы себя за то, что с ума сходит от одного вида брата-близнеца своей покойной девушки? Это никогда не было под моим контролем. Я ни разу не смог сдержать ни одного позорного ступора, наступающего в тот момент, когда он смотрел на меня или, не дай бог, заговаривал. Сегодняшнее утро принесло мне бесконечный поток агрессии. Я искренне, всем сердцем желал, чтобы мне на голову упал кирпич. Чтобы какой-нибудь бездомный накашлял на меня, заразив какой-нибудь смертельной болезнью, или проходящий мимо меня убийца остановился, выбрав меня своей сегодняшней жертвой. Я хотел этого так сильно и страстно, пока, буквально, вдалбливался в свой кулак. Опершись согнутой в локте рукой о холодный кафель, и закусив кулак почти до крови, я яростно пытался визуализировать в своей голове картину собственной смерти. Чтобы все было в крови, — стены, полы и даже потолок, а мое истерзанное и выпотрошенное тело лежало прямо по середине всего этого ужаса. Чтобы мое дыхание было тихим и медленным, в носу стоял яркий запах железа, а сердце билось все медленнее и медленнее. Я представлял это так ярко, но все время где-то параллельно и на фоне возникало лицо Тоору. Его острые скулы, медные волосы, дергающийся кадык, и губы, складывающиеся так идеально, когда он произносит мое имя. Он возникал ровно там же, в этой «красной комнате», становясь ее непосредственной частью. Его руки и лицо были тоже испачканы кровью. Он стоял там, не смотря на меня, полуобнаженный, с отстраненным и абсолютно безучастным выражением лица. Моей извращенной фантазии хватает и этого — оргазм накрывает меня слишком ярко — хоть я уже и не в первый раз позволяю себе думать о нем, пока делаю это. Я практически уверен, что Ойкава слышал все, и это выбивает меня из колеи еще сильнее. Мой организм не понимает, как реагировать на это — член вновь начинает твердеть от волнения, низ живота пылает огнем, а тело все еще пробивает мелкая дрожь. Я вытираю чистой рукой пот со лба, а вторую подношу к открытому крану. Это точно никаким образом не должно было войти в мою утреннюю рутину, тем более, учитывая то, что Ойкава давно бодрствовал, собираясь в путь. Естественно, я вышел из ванной комнаты, в ожидании летящих меня кулаков и тысячи вопросов, по типу: «Я, конечно, не против, что вы дрочите Ива-чан, но какого хера я так четко слышал свое имя?!». Но, постояв в ступоре пару минут, и поняв, что бить меня никто не собирается, я все же сдвигаюсь со своего места. Откровенно говоря, я даже слегка удивился, когда понял, что, скорее всего, ничего он не слышал. А если и слышал, то как-то слишком хорошо отыграл неведенье. К слову, мое желание причинить себе боль никуда не делось. Слегка ослабло, уступая место слепой агрессии, не распространяющейся лишь на одного человека в этом мире. — Простите, сенсей! — кричит, кажется, Бокуто Котаро, и я, не обращая внимания, снова поворачиваюсь к Такеде. — Ничего, Ивайзуми, со всеми бывает. Хорошо, тогда встретимся в столовой часиков в восемь? — я киваю головой, искренне улыбаясь. Это будет моя первая почти одинокая ночь, и меньше всего на свете я хочу быть трезвым сегодня. Такеда уходит, напоследок вручив мне несколько бумаг, где требуется моя подпись. — Тренер! — в мое плечо кто-то с разбегу врезается, и я только в последний момент хватаюсь за этого человека, чтобы не влететь в тренера. — Тренер, Ивайзуми-сан сказал, что отпустит нас в бар, если вы отпустите. Так ведь, сенсей? — теперь пара карих глаз Матсукавы уставились на меня. Я, все еще не отошедший от возможного падения, отпускаю его рукав, поправляя капюшон своего худи. В глаза так сильно палит дневное солнце, что я борюсь с желанием накинуть этот капюшон на свою голову, и спрятать в нем свои бедные глаза. — Я такого не говорил. Я сказал, что решение будет полностью зависеть от вашего тренера, — складываю руки на груди, и почти сразу свожу брови на переносице. — Чем это от тебя пахнет? — я принюхиваюсь к парню напротив, готовый уже всыпать ему по первое число за курение, но… — А, так это капитан свои свечи жёг! — он тычет в Ойкаву, стоящего в другом углу зала. Нет, не может быть. — Мы все ими провоняли, — он смешно морщит нос, поворачиваясь к тренеру, и вновь начиная щебетать что-то про их вылазку. А я, впрочем, как и всегда, выпадаю из реальности. Ну нет, пожалуйста, только не сегодня. Мысленно умоляю себя не думать ни о чем на свете, и постараться слушать то, о чем говорят Матсукава с тренером, чтобы не пришлось так же, как и сегодня утром, бежать в ближайший туалет. Получается совсем паршиво, потому что параллельно с этим, мои глаза уже ищут взлохмаченную макушку. «…чтобы завтра…», «…тренировка», «…не напьемся!» — слышу я отрывками. — Ойкава! — а вот это уже слышится гораздо громче и отчетливее. На моих губах расцветает радостная улыбка. Надо же, я пробыл в этом состоянии всего лишь несколько секунд, и меня так просто вернул в реальность какой-то крик. Это радует. Возможно, совсем скоро я приду в себя окончательно. Прежде, чем повернуть голову вправо, чтобы понять, кто это крикнул, я встречаюсь с яркими глазами Ойкавы. Когда моя голова все же поворачивается в сторону, откуда, судя по ощущениям, произошел звук, я нахожу на своем лице две удивленные пары глаз. Я свожу брови к переносице и думаю о том, что, возможно, у меня расстегнута ширинка, или какая-то грязь на лице. Нет, это уже похоже на паранойю. — Тре., — осекаюсь, когда запах воска резкой волной бьет меня под дых. — Звали, сенсей? — я оборачиваюсь, вздрагивая. Он ведь это не мне. Я снова поворачиваю голову на тренера, который уже снова занят разговором с шатеном. — Сенсей? — от осознания происходящего меня начинает бить мелкая дрожь. Теперь это уже не паранойя, это шизофрения. Как совершить действие, не совершая его? Как, находясь в полном трансе, разомкнуть губы и выкрикнуть что-то, не узнав собственный голос? — Я…мне нужно…мне нужна., — пытаюсь сосредоточиться на своем голосе, на ходу придумывая, что же мне, придурошному, все-таки нужно. Чертовы родинки вовсе не помогают, и я уже готов сорваться и закричать от злости на весь зал. — Мне нужна твоя помощь, — выпаливаю слова, как пули из автомата. Я уверен на сто процентов, что мое лицо белее любой стены, потому что мне действительно страшно. Эти аттракционы не для меня. Моя жизнь превращается в очень херовую шутку, и мне это сильно не нравится. — Тебе нехорошо, Хаджиме? — ухо опаляет горячий шепот. Из моего горла вырывается стыдливое, протяжное «Ойкава». Я прикрываю глаза, когда запах свечей окутывает меня в кокон, смешиваясь с его гелем для душа, и тонко различимыми запахами его собственного тела. Мое сознание убегает от меня солнечным зайчиком, а я даже не стараюсь поймать его. Мне хочется упасть на него сверху, прямо здесь, подмять по себя, уткнуться носом в изгиб его шеи, и вырубиться на несколько суток. — Да, Хаджиме? — в его голосе явно звучит улыбка. Почти такая же, как и у нее. Нежная, едва касающаяся губ, предназначенная только мне. Разве что, чуть более дерзкая. Чуть более… Я с трудом разлепляю глаза, отстраняясь от шатена. К моему удивлению, я не обнаруживаю ни одного косого взгляда в нашу сторону. Кажется никому, кроме меня, не интересно происходящее между нами. — Оставьте Ивайзуми-сенсея в покое и езжайте на все четыре стороны! — рявкает тренер, подходя к нам с шатеном. — Ойкава, ты же понимаешь, что, если хоть один из оболтусов не придет на завтрашнюю тренировку, спрашивать я буду с тебя, — голос тренера становится серьезным, и это нихрена не отрезвляет меня, потому что взгляд Ойкавы все еще направлен в мою сторону. — Разумеется, вы с Ивайзуми-сенсеем можете положиться на меня, — он наклоняет голову в сторону. — В одиннадцать вечера мы все как штык уже будем в лагере. — Отлично, тогда позвонишь Ивайзуми и отчитаешься ему, понял? — я разочарованно выдыхаю, когда Ойкава все же поворачивается к тренеру. -Есть.

***

Я поворачиваю слишком легкую голову в сторону огромных настенных часов, кажется уже сотый раз за пять минут. Половина одиннадцатого, — я ушел из шумной столовой, пропахшей алкоголем, около пятнадцати минут назад, ссылаясь на свою вот-вот начавшуюся мигрень. Иначе, тренер бы просто не выпустил бы меня из своих пьяных, радушных объятий. Несмотря на количество выпитого алкоголя, мои ноги донесли меня до комнаты без происшествий. Я взлохмачиваю свои и без того лохматые волосы, прикрывая глаза, и опираясь задницей о стоящую позади тумбочку. Из груди вырывается пьяный смех, — я всегда ненавидел тренировочные лагеря за это, — пропахшая сыростью и плесенью ванная комнату, паутина в углу под потолком, которую, держу пари, не снимали еще со времен, когда я приезжал сюда первогодкой; серое постельное белье, с пятнами от, — Господи, не знать бы, от чего, — и в тон им полотенце. Одно маленькое полотенце, в которое невозможно было бы обернуть даже двухмесячного ребенка. К прочим привилегиям данного заведения еще можно отнести тонкие, как бумага, стены, и точно такие же двери. Хорошо только то, что мне, как менеджеру, выделили отдельную комнату, и мне не придется как несколько лет назад, прокрадываться через всех ночью, боясь наступить на бесконечно длинные конечности своих товарищей, когда хочется незаметно выкурить сигаретку. Я снова смеюсь, в голове всплывает так ярко: «Ну и какого черта ты не спишь?» — шиплю я, оборачиваясь уже в дверях. Казалось, все испытания пройдены, но за спиной шуршат простыни, и чья-то патлатая макушка выглядывает из бесконечного кокона одеял (запишите еще один минус тренировочных лагерей — ломающий кости холод). «Ты наступил на меня.» — жалуется та самая макушка, и по его этому «ты», можно догадаться, кто это. «К тому же, я проснулся от холода.» — жалуется кареглазый, показательно заворачиваясь с головой в одеяло. «Блять…возьми мой плед и ложись» — я вновь оборачиваюсь к двери, и почти уже выскальзываю из нее, но Ойкава так и не хочет униматься. «А ты под чем спать будешь?» — говорит он, перекладываясь на мой футон. Какого черта просто не забрал мой плед — не понятно. «Разберусь. Спи.» Я шумно выдыхаю. Вспоминать, что было дальше именно сейчас — как никогда болезненно. Потому что тогда Ойкава был странноватым братом моей любимой девушки, абсолютным гением в учебе, но не отличающийся своим талантом в волейболе. «Странноватый брат» каждый вечер, когда я уходил домой от Мичико, просил меня потренироваться с ним в волейболе, протягивая мяч вперед двумя руками, и наклоняясь параллельно полу. Ему приходилось тренироваться больше, чем другим, и мне, честно, никогда не становилось жаль его. Уж что-что, а жалости Ойкава Тоору никогда не вызывал. Вызывал волнение, любопытство, восхищение, раздражение, (как выяснилось в последствии — даже возбуждение), но никак не жалость. К концу первого полугодия своей учебы в старшей Аоба Джосай Ойкава играл уже получше многих третьегодок. Где-то внутри меня расцветала гордость. «Меня так натренировал Ивайзуми-семпай. Так ведь, Ива-чан?» «Заткнись» — отмахиваюсь я, отворачиваясь, чтобы никто не увидел моих заалевших щек. 22:41. Сна ни в одном глазу. Я отлипаю от тумбочки, чтобы взять куртку и вновь выйти на улицу. Мне уже не восемнадцать, я закончил школу (Слава Богу), но старые привычки остаются все теми же — спрятаться за ближайшим, знакомым углом, чтобы выкурить долгожданную сигарету. Выхожу из корпуса, вдыхая сырой холодный воздух поглубже, и слышу вдалеке какофонию голосов и смеха. После выкуренной сигареты я должен опьянеть еще сильнее, и я рад, что прослыл немногословным человеком, потому что в таком состоянии связать даже два слова — совершенно невыполнимая задача. Единственное, что радует, это то, что от количества согревающего вещества в моем организме — руки и не думают трястись от холода. Чиркаю зажигалкой, глубоко затягиваясь, и, пока дым еще не покинул легкие, прислушиваюсь к шуму. Со стороны столовой — басистый смех, звон стекла и громкие ругательства, — наверняка, тренер снова рассказывает одну из своих умопомрачительных историй. Выдыхаю. — Чшш, ты можешь не шуметь? — громкий шепот со стороны входных ворот, за которым следует глухой удар, — судя по всему, кто-то навернулся. — Ну ты и придурок, перебудишь же всех! Я вновь хихикаю. Дежавю накрывает меня с головой весь сегодняшний вечер. — Капи-ой-тан, вы у-ой-же позвонили Ивай-ой… — Да заткнись ты, Матсукава, капитана тут нет, и вообще, ничего не понятно, что ты говоришь. Дайте ему воды кто-нибудь! — снова громкий смех и ругательства, сопровождаемые «-ой» Матсукавы. Капитана тут нет? Я тушу окурок о шершавую стену, планируя достать еще одну сигарету, а уж потом идти разбираться, куда делся Ойкава. Представляю, как мне придется формулировать, что же я от них хочу и мысленно закатываю глаза. Радует лишь то, что они не поймут, что я пьяный, потому что, судя по всему, сами в стельку. — Я думал, что ты давно уже бросил, Хаджиме, — слышу за спиной. И, если бы не мое потрясающее опьянение, я бы «ойкнул» как Матсукава от того, что обжог палец пока подкуривался. Закрываю глаза, смакуя на языке его Хаджиме, и со спокойствием, не присущим мне, облокачиваюсь на стену. — Как видишь, все в порядке. Привел всех почти целыми и невредимыми. А как прошел твой вечер? — звучит прямо за спиной, и я могу поклясться, что он стоит очень близко, потому что я могу чувствовать затылком его дыхание. «Как прошел мой вечер? Крайне суматошно, честно признаться, пока ты не вернулся.» — обязательно признался бы я, если бы смог. С выражением вселенского ужаса на лице, я распахиваю глаза, опуская взгляд вниз, на свои оттопыренные брюки. Да нет, это уже не похоже на гребанную шутку, потому что становится совершенно не смешно. От голоса? Что, серьезно, Хаджиме? От его чертового голоса? Из груди вырывается позорный стон, а убитый в хлам мозг отказывается предложить мне хоть один путь к отступлению, чтобы Ойкава не понял, в чем дело. — Все в порядке, Хаджиме? — и вот сейчас, по закону жанра, моя рука должна дрогнуть, а недокуренная сигарета полететь на мокрый асфальт, потому что я буквально чувствую его губы на моем ухе. И мне кажется странным, что это единственное, что я чувствую, поэтому я, не осознавая, что делаю, откидываюсь спиной назад, в поисках опоры, в виде теплой груди. Ойкава чуть выше меня, но мне почему-то кажется, что он стал еще в два раза больше, чем был несколько часов назад. Как только я делаю это, на моем животе возникает прохладная широкая ладонь, обхватывая меня поперек живота и поглаживая большим пальцем открывшийся участок кожи. Я не знаю, чего мне хочется больше, — обернуться и накинуться на него прямо здесь, наконец-то получив то, о чем так долго грезил, — или же, наоборот, не оборачиваться, представляя в своей больной голове все, о чем только пожелаю, совершенно не задумываясь о последствиях. — Почему ты говоришь так, словно не выпил ни стопки? — тихо спрашиваю я, боясь опомниться и разрушить этот момент. — Потому что я не выпил ни стопки, — отвечает он, чуть усмехнувшись, уже намеренно задевая влажными губами мое ухо. Я хмурю брови, подставляясь под ласки, и мне кажется, что я бы давно уже упал, если бы не крепкая рука, придерживающая меня. Брюки неприятно сдавливают член, и мне хочется расстегнуть ширинку, но, даже если бы я был настолько пьяным, чтобы сделать это — у меня бы попросту не вышло, — пальцы совершенно не слушаются, а ранее упомянутая сигарета уже давно истлела где-то возле моего правого ботинка. Ойкава, расценив мой приглашающий жест откинутой в сторону головы понимает правильно, и вот уже его губы накрывают пульсирующую венку под кожей. Мыслей в голове — тысяча. Но, даже сильно постаравшись, я не откопаю ни одной, в которой звучит хоть намек на неправильность наших действий. — Ты обещал разделить со мной мою первую рюмку, — хрипит Ойкава, на секунду отрываясь от моей шеи, а я чувствую, как его рука на моем животе забирается под футболку. Я пьяно хихикаю от мысли, пришедшей в мою голову. Смех кажется абсолютно неуместным и истерическим, но остановить я себя не могу. — Во мне столько выпитых рюмок, что ты опьянеешь, даже просто поцеловав меня, — щеки моментально заливаются краской. Кажется — хуже уже не будет, но Ойкава хмыкает, вновь прижимаясь губами к моему уху. — Тебе придется обернуться, — он вновь выцеловывает мою шею, как бы намекая на то, что ощутить его поцелуй губами — будет так же приятно. Я, со своим полным отсутствием координации, нашариваю его руку на моем животе, неуверенно надавливая на нее, потому что чувствовать тесную ткань внизу живота становится уже невыносимым. И почему я не надел спортивки. Шатен вновь понимает все правильно, расстегивая пуговицу, и мучительно медленно опускаясь к ширинке. Я, в предвкушении скорейшего облегчения, пьяно мажу губами по его скуле, пытаясь нашарить губы, но у меня ничего не получается, а из груди вырывается разочарованный стон. Ойкава, кажется, хихикает. — Хорошо посидели, — кричит кто-то прямо рядом с нами. И, когда я сказал «кричит», я не соврал, потому что: — Ты чего кричишь, Такеда? — пьяный голос тренера. Рука Ойкавы замирает, так и не выполнив свою изначальную цель, а я, кажется, моментально трезвею. — Ой, простите, — тут же извиняется менеджер Карасуно, и только сейчас я понимаю, почему я безошибочно угадал кто это. Мужчина стоит напротив нас, с раскрасневшимися щеками, почесывая затылок. Я вовремя соображаю, что еще пара секунд и из-за угла вылезет и сам тренер, любопытно глядя туда же, куда уставился брюнет. Я отскакиваю от Ойкавы на добрых пару метров, натягивая футболку так, чтобы она прикрывала мой стоящий член и расстёгнутую ширинку. — Ох, Такеда-сенсей, Ивайзуми-сенсей, а я как раз искал вас, чтобы сказать, что все в порядке, я привел всех вовремя, — вовремя соображает капитан команды, а я боюсь даже обернуться на него. Такеда, оторопевший от всего происходящего, неловко улыбается. Из-за угла выныривает пьяное лицо тренера. — Ойкава! А я говорил тебе, Такеда, что он не подведет! Этот мальчик — наша гордость!