не даю имен, чтобы не привязываться

      Все.       Охуеть и не выхуеть, конечно, но ебал он эти шарады.       Слава был его наркотой, а наркота — убивает.       Но Слава не убивает. Забыл, как тебе было хуево?       Завали, блять.       Он резко крутит руль в сторону, выруливая на шоссе, и ведет машину к дому. К квартире. Рядом сидит поддатая Дилара, выводит пальчиком на его бедре узоры, линии и круги, звезды — печати-ловушки. Она очень красивая. Улыбается.       Огромные зеленые счастливые глаза, ямочки на щеках, угоняющие в рабство, мягкие волны волос.       А на его лице все еще частицы чужой спермы.       Ну не пиздец ли.       Диля нежно целует его, пробираясь пальчиками под кофту, приподнимает ее, царапает острыми ноготками, проводит языком по губам. В квартире она тащит его в сторону спальни, даже не давая разуться, падает на кровать, пытаясь стянуть джинсы.       Она смеется, а Алишеру не до смеха.       Водолей. Сегодня. На улице мороз, но не из-за погодных условий, а потому что вы скулите, как побитые собаки. Избегайте раков.       — Я люблю тебя, — шепчет она и наигранно дует губы, — оставил меня одну сегодня. Негодник.       Хочется курить. Много. Он ласково обводит ее лицо, улыбается. Какая же красивая. Родная.       — Ты пьяная.       — Да, — хохочет Диля, — а ты нет. Смотри-ка, поменялись местами!       Он уворачивается от ее губ, зарываясь носом в волосы, и она негодующе выдыхает в плечо. Ерзает, пытаясь избавиться от одежды, не разрывая объятий. Алишер помогает ей снять блузку прямо через голову, не расстегивая пуговиц, стягивает узкие джинсы.       — Ты грустный, — тихонько говорит она.       Он лишь качает головой, укладывая ее на подушку.       — Я просто люблю тебя, — шепчет, оставляя поцелуй у виска.       Она что-то вяло пытается ответить, бурча, но разобрать невозможно: «и я тебя, милый» или «я знаю, что ты сделал». Он укутывает ее тело одеялом, как хотел бы укутать в себя, и она, повозившись, выбрасывает оттуда поочередно обе части нижнего белья. И сердце.       Алишер подбирает все.       Оставляет на стуле рядом.       Берет телефон, сигареты и идет на кухню. Оттуда — на балкон.       Закуривает.       Не решается.       Вторую, третью.       Решается.       В горле саднит.       От сигарет, конечно. От чего же еще? Просто, он много курит.       «Могу я позвонить тебе?» — торопливо — не остановиться бы — печатает он, и занося палец над «отправить», умоляет.       Только ответь, ответь-ответь-ответь-блять.       «Да».       Слава звонит сам. Тяжело вздыхает, молчит. Ждет?       — Как ты? — спрашивает срывающимся голосом.       — В шоке, блять. Это пиздец, Слав...       На той стороне вновь вздыхают, соглашаясь. Поскуливает собака, требуя внимания, шумят стены трепдома, охуевая от происходящего, и неистовствует чья-то крошечная вселенная. Злится, бушует, заходясь в приступах ярости, стонет, вопит, тянется навстречу. У самого Алишера — шум ветра, машин, семнадцатиэтажная бездна под ногами. Теснит весь остальной мир.       Но Слава лишь тихо шмыгает носом. Ему плевать, потому что у самого — все тоже самое.       — Я уезжаю в Новосиб, — говорит он.       И внезапно все, что есть у Алишера, перестает иметь хоть какое-нибудь значение.       — Слав, нет...       — Уже взял билеты, так что... Завтра улетаю.       Проснешься, а меня нет. Вот, как это звучит.       — Блять, нет-нет-нет, пожалуйста, — шепчет он, сигарета выпадает изо рта, летя вниз, подмигивая зажженным кончиком. Это он. — Ты не можешь уехать.       — Алишер...       — Нет, — перебивает, не желая ни секунды слышать дальше. — Москва, сука, огромная. Тебе не нужно уезжать, не из-за меня, Слав, подумай о том, чего ты достиг...       — Если бы это имело значение.       — Оно имеет, блять, мудак ты хуев. Не смей, слышишь меня?..       Слава горько усмехается. Так надрывно, задыхаясь. Плача. Маленькая плаксивая девчонка.       Мальчишка.       Член-то у него есть.       Тебе ли не знать?       — Я всегда тебя слышу, Алишер. Даже если ты молчишь, знаешь...       Холодно. До пизды холодно. Он садится, опираясь спиной на дверь балкона, натягивает футболку на подогнутые колени. Мерзнет. Мумифицируется.       Похороните в очках-сердечках.       — Слав, пожалуйста. Я же сдохну...       — А вот ты меня не слышишь. Слушаешь, киваешь, целуешь, трахаешь... Но не слышишь. Трахает, вообще-то, он, но трахает — Алишер.       Слезы подкатывают к глазам. Чего реветь-то, дебик? Наркота стоптала кукуху, как танцор последние сапоги? До дыр. С удовольствием. Подпевая.       — Я буду, обещаю. Все, что захочешь, пожалуйста, Слав...       — Алишер.       — Поеду за тобой в этот сраный холодный ад, силой притащу обратно, веришь? Похуй, потому что я так и сделаю, блять, клянусь. Буду стоять под окнами, пока не сдохну там, а школьники потом убьют тебя, — смеется. — Представляешь? Две нелепые смерти, хах! Бесславная смерть для бесславных ублюдков.       Да.       Бесславно.       — Алишер, я...       — Не говори ничего, блять, просто, сука, молчи...       Бездна кажется такой приветливой. Он хочет отдать ей телефон, бросить туда со всей силы, вслед за болью, разрывающей голову, вслед за голосом на той стороне линии. А утром — найти под подушкой новый.       Блестящий, подмигивающий камерами.       И новую жизнь рядом.       Дотянуться рукой, схватить, сжать и пришить, как Питер Пен пришивал тень.       По живому.       Слава усмехается.       — На неделю, тупица. Праздники же...       Блять.       Ну, сказать нечего.       Марлов шмыгает носом — насморк у него там или что? заебал, честно — пальцами стучит, дышит, моргает. Существует. Все еще существует.       Интересно.       — Я ничего не говорил.       — Я ничего и не слышал, — соглашается он.       Хотя пиздит. Они оба.       — Приезжай сейчас, — внезапно предлагает Слава.       — Нет, Слав, это... Не нужно.       Смешно получается. Быть в разных городах — не подходит. А в одном городе норм? Километры решают?       — Ладно, тогда... Увидимся в следующем году, что ли?       Оливьешка, мандаринки, клеенчатая скатерть, привкус пепла сожженных желаний в бокале, чарующий голос Светлоликого... Мамины объятья, шоколад в подарок. Гирлянда. Красный. Синий. Желтый. Зеленый. Красный.       Слава во все это так вписывается. Уютный, домашний. Спокойный и счастливый.       Мм, хуета.       И Алишер срывается.       Хлопает дверью: балкона, квартиры, машины. Гонит, как ни в одном угаре не гнал. В венах стучит смесь страха, желания, обещания и Славы.       Бадяга, но ему прикольненько.       Градус — не понижать. А понизить-то и не получится.       Все. Атмосфера. Выше — только космос, но нахуй он нужен. У него есть свой.       Он понимает, что сам загнал себя в угол, но готов стоять в этом углу. На орехах, на горохе, на гречке.       На глазах у всей блядской страны.       Потому что плохие мальчики стоят в углу.       И Слава стискивает его в своих хрустальных руках с силой, способной рушить города, расстояния, жизни. Умы людей. И их же возводить заново. Обновленными и чистыми.       Освещенными и освященными.       Кадила — не брошурки, скринь.       Он открывает ему дверь, будто все это время ждал прямо за ней, растрепанный, босой. Испуганный. Не верящий.       Собака мгновенно проскальзывает на улицу, пачкая белоснежные лапы в грязи, чтобы потом изгваздать весь дом, но им похуй. Незыблемо, литургически похуй.       Слава прячет нос в вороте его куртки, прижимаясь ближе, будто пытается слиться, что-то шепчет. Затаскивает в дом, прикрывает дверь, целует.       Все еще не верит.       Что приехал вот так, по первому слову — ладно, по второму — просто взял и пригнал на другой конец города за сраные сорок минут по ночным дорогам. Что сейчас стоит, обнимает, жмурится и дышит.       Алишер — то еще хуйло. Самомнения и ебанины в голове у него на маленькую планету, торчит со всего подряд, пьет, что может поджечь, трахается — удивительно, как Слава еще не заразился каким-нибудь герпесом или ВПЧ — непонятно с кем. Музыка у него — дерьмо, объективно, — хуета для школьников, цена ей — пердежь и мольбы родителей выключить.       И его невозможно контролировать, ни в одной из мириад возможные реальностей.       А он смог.       Поймал на крючок или на хуй, на бит, может.       Слава не знает.       Ему и не нужно.       Прижимает к себе, чувствует, что их качает, как в лодке. Лодочке. Маленькой такой, полной сомнений, страхов, мыслей и разговоров, и реальности. Да, реальности там много.       Пока они вместе — лодочка тонет в шторме, огромная стихия-волна захлестывает ее, несчастную, топит, разбивает о подводные камни в щепки, а щепки — съедают рыбы. Чтобы, мертвыми, всплыть брюхом кверху.       Только, сука, попробуй оставить меня.       Будешь плавать рядом.       Ладно.       Как скажешь.       Алишер тянет его вверх по лестнице. В свою комнату. Слава теперь там живет. Почему? А пес его знает.       Пес, кстати, скулит под дверью.       — Надо впустить его, — шепчет Слава в губы.       — Зачем?       — Он хочет домой. Тоже хочет домой, Алишер...       И Алишер идет впускать собаку. Потому что кто, если не он? Распластанный на кровати Слава? Едва дышащий, едва сдерживающий слезы и себя в сознании?       Возвращаться к нему — как затяжка после альпийского воздуха. Целебно, насыщающе, но едко — пиздец. Легкие бы летели в помойку.       Хорошо, что от них ничего не осталось.       Китайцы покупают у России воздух. Серьезно.       Да, серьезно.       Берут баллоны, много баллонов — вереницы фур, едут высоко в горы, набирают воздух, перекидываются парой шуток с местными духами, и везут в Китай.       Продают там, наверно, по сотке за кубометр.       Воздух, видимо, отличная закусь для летучих мышей.       Хорошо пошла.       Слава тоже хороший. Правильный.       Раскрывает руки, приглашая, опуская чужую голову на свое плечо, накидывая плед.       Они просто лежат вот так. Молча. В темноте. Под возню собаки где-то в ногах.       Алишер смотрит на него, мажет взглядом по проступившей щетине, потресканным обгрызанным губам, носу с горбинкой и волоску, торчащему из ноздри, полуприкрытым глазам, редким ресницам, бровям, по странной линии роста волос.       А на рассвете отдрачивает ему.       Так, что искры летят из глаз. Так, будто от этого зависит его жизнь. Так, будто похуй на жизнь — он умрет счастливым с его спермой на руках, в глотке, в прямой кишке.       В душе, сука.       В его картонной душе.       Потому что она, блять, существует.       Вот.       Смотри.       Ты никогда не видел ее прежде, она больна. Она в хосписе, но ее перевили в реанимацию.       Зачем?       Нашли лекарство.       Слава хрипит, царапает его спину, лицо. Кусается.       Собака заинтересованно приподнимает голову на эту возню, но им похуй.       Пусть смотрит.       В яблоке главное косточка, в женщине — загадка, в музыке — бит. В Алишере — Слава.       Зря что ли «спасателем» мазал?       Слава медлит, заглядывает в глаза каждую секунду, проверяя, не сильно ли, нормально ли, может ли продолжить, не переступил ли черту.       Да, Слав, переступил. Очень переступил. А теперь, пожалуйста, двигайся, блять.       Он нежничает, и Алишеру сносит башню от этой нежности. Так нравится.       Так охуенно.       Так и должно быть, разве нет?       Входя, целует, неумело, но трепетно, и сердечко вторит. Оно, оказывается, тоже существует.       Прикольно.       Будем знакомы.       — Не двигайся, — просит он. — Замри вот так, навсегда. Сможешь.       Слава целует его шестерки.       — Смогу.       Он сам начинает двигаться, мучительно медленно, со скрипом старых костей, под звуки затягивающихся ран.       Дома так хорошо.       Слава целует уже затянувшийся укус на лопатке. Ведет языком по багряной корке, цепляет зубами. Просит прощения. Наслаждается воспалением.       Оторвет — загноится.       И он отрывает.       Алишер даже не дергается — он бы сам оторвал, потому что это — не рана.       Это Славочка.       Славочка, мягко входящий сзади, скользящий руками вдоль позвоночника, теплый, живой, идеальный, дополняющий. Рождающий. Оставляющий на загривке трепетные поцелуи-бабочки.       Ножи-бабочки.       Славочка, касающийся шеи, сосков, плеч, волос. Славочка, беседующий с его новыми знакомыми — сердцем и душой.       Алишер чувствует себя хозяином на этой встрече, радушным и гостеприимным.       Хочется целоваться.       Смеяться.       Плакать.       Молиться.       Потому что дома — можно.       С днем разорванного очка, Алишер.       Ты не в сказке.       Рассвет сыпет лучами через окно, преломляясь в ветвях, теряясь в глазах и ощущениях.       Оргазм похож на прибой. Накатывает медленно, закономерно, одновременно со всех сторон. Затягивает в пучину. Растворяет.       Как волна, нашедшая свое побережье.