не даю имен, чтобы не привязываться

      В Новосибирском Толмачево он оказывается к вечеру.       Без телефона. Без теплых вещей. Без сил.       Без понимания того, какого хрена он вообще творит.       Поэтому когда со стационарного телефона аэропорта — и с третьего раза — ему удается дозвониться до Славы, Алишер почти наслаждается его шоком. «То, что я долбаеб, мы вроде уже выяснили, — говорит он ему в трубку, вальяжно раскинувшись на информационной стоке и улыбаясь сотруднице с балдежной грудью, — так что тащи сюда свой зад и захвати мне куртку, а то холодно — пиздец просто».       И описать то, как он рад, заворачиваясь в невероятных размеров пуховик Славика, просто невозможно.       Ну минус двадцать комфорт же, храни их Иисус.       Но восторг быстро спадает, когда он переводит взгляд на лицо Марлова. Тот хмурится, прячет руки в карманы, а лицо — в шарф, и выглядит так, будто все еще думает, что это какой-то пранк.       — Ты просто конч, — говорит он, качая головой и оглядываясь. — А в сумке что? Солнцезащитный крем?       Вообще-то, да.       Но хуй там он об этом скажет.       — Да ладно тебе. Я же приехал.       Слава протягивает ему свой телефон. Избегает прикосновения пальцев. Возможно — к лучшему.       — На. Звони Ане. Пусть думает, как тебя отсюда вывозить.       — Ты сейчас серьезно? — переспрашивает Алишер, но телефон принимает.       Слава вздыхает и зажмуривается. Будто не хочет его видеть. Несколько раз глубоко, шумно дышит и смотрит на него, как на идиота.       — Нет, конечно, — пожимает плечами. Оттаивает. — По крайней мере я не знаю, где в Новосибирске в половину восьмого вечера можно достать чартерный рейс.       Ну, Ане он все же звонит. Та, предсказуемо, недовольна. Если пятиминутный крик, срывающийся на причитания о своей нелегкой судьбинушке, можно считать обычным недовольством.       Она, вообще-то, хорошая. Понимающая. Расторопная. Мягкая и добрая. Большую часть времени. Лучше и пожелать нельзя. В конце она чуть осипшим голосом обещает достать ему билет на тот же рейс, что и Славе, чтобы они вместе вернулись к новогодним праздникам.       О Диле и о произошедшем они не говорят.       Спасибо.       Слава забирает свой телефон обратно и кивает головой в сторону выхода.       — Поехали, — обреченно говорит он. — С мамой ты уже знаком, но бабуля будет в шоке.       Мурашеньки неловкости бегут по спине.       Бабуля это типа лучше мамы, да?       Или хуже?       — Я думал об отеле.       — Ну тогда посмотри в зеркало, вспомни, кто ты, и раздумывай обратно, — бурчит Слава.       Алишер смеется.       — А кто я?       — Долбаеб. Выяснили уже.       А потом случается то, ради чего он сюда летел, сломя голову, ломая и руша. Не только планы.       Слава на него смотрит.       Наконец-то, по настоящему, поднимая глаза и находя ими чужие. Он застенчивый. У него куча вопросов. Он растерян.       А Алишер чувствует, что больше не сам по себе. В холодном чужом городе, без средств связи и на грани того, что за ним будут охотиться все местные школьники.       Он не позволяет себе прикоснуться к Славе, хотя обнять хочется — пиздец, сильнее всего на свете.       Но нет.       Нельзя.       Льзя, пожалуйста, совсем немного...       Слава все еще на него злится, да вообще-то хуйня-вопрос, Алишер бы и сам на себя за такое злился. Если бы мог испытывать что-нибудь кроме щенячьей необъяснимой радости.       Они выходят в холод ночи, и морозные щупальцы пробираются под тонкие штаны, царапая и заставляя ежиться. И если Слава, шагающий чуть впереди медленно, но бодренько, едко ухмыляется, Алишер предпочитает это игнорировать.       — Каршеринг — хуета, — заявляет он Славе, когда они скрываются от ветра в сером солярисе.       — Хочешь взять такси? — язвит он, кивая в сторону остановки. — О, или, может, Ваше Сиятельство желает поехать на автобусе? Они все еще ходят, кстати.       — Пешком, блять. Поехали уже.       Слава осторожно выруливает с парковки. Они едут не выше шестидесяти по оледенелой трассе, печка кочегарит на максималке, умиротворяюще жужжа, а тепло от подогрева сидений, наконец, начинает медленно касаться спины. Алишер чувствует, как голова, гудящая от похмелья, начинает наливаться свинцовой тяжестью, а глаза закрываются.       Ему так тепло.       Вот прямо тут и сейчас.       В поскрипывающей машине, в дебильном холодном городе. Окутанному Славой и его запахом от куртки. Его присутствием.       Свет от стопарей впереди едущих машин и фонарей у дороги больно бьет по воспаленным глазам, и он натягивает очки.       Они, наверное, стоят примерно столько же, сколько эта тачка.       Слава бросает на него быстрый взгляд, пытаясь следить за дорогой.       — Ты трезв? — спрашивает он.       Алишер усмехается.       Нет, думает он, определенно нет.       — А что такое? Несет пятидневным перегаром?       — Пятидневным!? — Слава недоверчиво на него смотрит, бросая еще один возмущенный взгляд, будто оценивая. — Мы виделись три дня назад.       — Думаешь, не произведу впечатление? — воспоминания о последней ночи сладенько и уютно сворачиваются в груди, грея лучше всякой печки с подогревом.       Или это у него температура начала подниматься?       Слава ничего ему не отвечает, возвращая внимание дороге.       Он выглядит так нелепо за рулем даже такой машины, не то что своего мерса. Напряженно вглядывается, хмурится, шугается каждой встречной машины, что едет быстрее положенного.       Боже, он даже пристегнут.       Желание перекурить скребется внутри черепа, и Алишер приоткрывает тоненькую щелочку окна. Выдыхает дым, глядя, как он улетучивается прочь. Красиво. По-зимнему как-то, что ли.       Слава кашляет. «Выброси», — говорит, глупый. Руками отмахивается, будто это поможет.       Что еще сделать? Отсосать?       Дыши, дурак, вдыхай глубже. Это ведь молодость моя. Я ее просто так не трачу.       Много минут спустя его будит осторожный тычок в плечо, и на секунду ему кажется, что на него глядят сотни — тысячи — голодных глаз чудовищ. Он пугается, дергается, но «Приехали», — говорит Слава, и Алишер понимает, что они стоят под окнами панельки.       Жаль, он был уже готов стирать ноги в кровь, убегая.       Скрипящий лифт, напоминающий о собственном детстве. Напоминающий о том, что за пределами роскоши Москвы тоже есть жизнь. Простая. Понятная. Размеренная.       Не стоящая миллионы в месяц.       Серый темный подъезд, гордо приветствующий своими лестничными клетками.       Выкрашенные вечность назад в синий перила.       Слава, понуро и задумчиво жующий губу и пялящийся на ботинки. Звенящий ключами у деревянной двойной двери.       Потрясающе вписывающийся в жар квартиры.       Он копается в обувном шкафчике, выуживая тапки — те же, что и в прошлый раз. Зеленые. Брутальные такие. Как батя носит.       Здесь и сейчас, думает Алишер.       Здесь. И сейчас. Думает.       Наклоняется и осторожно касается славиных губ своими. Не целуя.       Холодные, потрескавшиеся, мягкие-мягкие. И такие нужные, что просто пиздец.       Всего лишь касание.       Прости.       Слава судорожно выдыхает в холодную плоть и крепко стискивает на нем собственную куртку, и она вот-вот порвется. Он почти слышит треск болоньи.       Не притягивает и не отталкивает. Лишь позволяет себя касаться и касается сам.       Сдергивает куртку.       И отстраняется, чтобы повесить ее в шкаф. На крючок.       Подсекай, дядь...       Алишер улыбается. Улыбается, потому что за секунду до того как отвернуться, Слава его поцеловал. По-настоящему. Так, потому что ради этого Алишер летел в сраный Новосиб.       — У вас штукатурка на потолке треснула, — говорит он, стирая оттаивающие сопли.       Слава бросает на него усталый взгляд и добро усмехается.       — Жизнь у меня треснула, а это так... — Он сворачивает по коридору налево, шоркая своими тапками. — Идем, налью тебе чая.       — Чай тут не поможет.       — Могу налить воды из крана.       Алишер пожимает плечами. Чай так чай. Хозяин-барин.       Из комнаты выбегает собака, прыгая и ластясь к рукам. Пес выглядит, как сбежавший от собратьев сугроб снега, повизгивающий от счастья и обожания. Обнюхивает, фыркает и уносится обратно. Из комнаты звучат писки растерзываемой игрушки.       Входят в небольшую вытянутую кухоньку. Стол с клеенчатой скатертью, навесные шкафы, маленький телик с тюнером на стене. Полотенца, сушащиеся на батарее. Разные чашки с веревочками из них, чайник. Не электрический. Со свистком.       Часы на микроволновке показывают слегка за восемь.       Слава поворачивается, упираясь спиной в столешницу, и жалостливо глядит. Алишер не пытается унять все еще пробирающую дрожь и надеется, что это заставит упертого трезвенника разориться на сто грамм коньячка.       Пятьдесят?       — Есть теплая вода в душе, — предлагает он и осекается, замечая выражение лица Алишера. — В смысле... согреться, — уточняет он.       — Согласен.       Слава недовольно хмурится. Смущается.       — Под горячей водой, Алишер. Самому. В... в одиночестве.       — Ладно, все равно согласен.       Слава заливает пакетики кипятком и оставляет чашки на столе нетронутыми. Торопливо сбегает куда-то в комнату, но зовет за собой.       Алишеру выдают скромный армейский набор: полотенце, штаны, растянутую кофту, шерстяные носки. Слава — гостеприимный хозяин, даром что хиккан, каких поискать — настраивает ему воду, будто Алишер родился среди той роскоши, в которой живет сейчас, и никогда не пользовался душем.       Смешной такой. Милый.       Он оставляет его в одиночестве, прикрывая за собой дверь, и возвращается на кухню.       Несколько секунд Алишер думает над тем, чтобы глянуть на него сквозь окошко под потолком, но лишь смеется этой идее. Да ладно, навернется еще.       Вода горячая, почти кипяточная. Обжигает босые пятки и бедра, кожа мгновенно становится влажной от пара, и он делает несколько вдохов ртом, чувствуя, как капельки оседают на гландах, заставляя закашляться. Алишер перебирает стоящие на бортике бутылки, купленные в ближайшем «магнит-косметик» по акции — даже наклейка есть. А найдя ту, которую искал, с наслаждением втягивает запах Славы.       Потоки воды приятно бьют по коже, затапливая ощущения холода. Растворяя и унося в водосток. Заливая глаза и уши. Грохоча по коже.       Алишер немного удивленно смотрит на свои пальцы, покрытые скользкой пеной, растирает ее. Сердце начинает биться чуть сильнее, и в нем то самое странное чувство, когда все получается так привычно, автоматически, будто ложится на уже начертанный путь и следует ему без контроля.       И ты такой типа: ну... ладно. Уже ж да, так и что теперь.       Фрайер назад не сдаст.       Капли стекают с прядок волос, и Алишер проводит по ним рукой, зачесывая назад и собирая еще больше славой-пахнущей пены.       Снова смотрит на пальцы.       Перестань думать и не делай вид, что ничего не будет. Летел ты сюда, конечно, не за этим... ладно, за этим, но не только...       По ногам из-за не до конца зашторенной занавески для ванной пробегается поток холодного воздуха.       Ага.       Ага.       Алишер мгновенно смывает с пальцев мыло, словно оно могло выдать его намерения, и неосознанно закусывает губу в предвкушении. Сердце ускоряет кровь в венах. Пульс заходится дробью в висках. Приятная дрожь нетерпения заставляет член заинтересованно дернуться.       Он думал, что подсел на Славу. Что зависим. Болен.       Но не он один.       Не он, блять, один.       Хитрый мальчишка пытался бить не в бровь, а в глаз, расставил свои сети, но попался сам.       Получай теперь все, что посеял.       — Тут не так просторно, — усмехаясь говорит он Славе, — но я, так уж и быть, могу подвинуться, если ты попросишь.       Он видит его замерший силует в запотевшем зеркале. Темный и поверженный.       Желанный.       Но ответом ему служит испуганный вскрик.       Женский.       И хлопок двери.       А, так вот откуда трещины на штукатурке.       Алишер рывком одергивает занавеску с дельфинчиками, но в ванной уже никого нет. Только вода продолжает шуметь, ударяясь о дно эмали и унося пену вместе с запахом шампуня.       Он выключает воду, натягивает шмотки прямо на мокрое тело, набрасывает полотенце на волосы. Едва не ушатывается о раковину, поскальзываясь на мокром полу. И перед дверью, положа руку на ручку и на сердце, замирает.       Несколько раз глубоко вдыхает.       И выходит абсолютно спокойный, будто ничего не случилось, сворачивая на кухню.       — Здрасьте, — кивает он испуганной женщине и немного виновато поджимает губы, глядя на Славу.       Тот пытается убить его взглядом.       Та не надо, — думает он, — ща, инфаркт уже на подходе.       И не у него одного.       — Здравствуйте, Алишер, — тихо отвечает ему славина мама и тоже переводит взгляд на сына. — Сынок?       — Прости, мам... — неловко переминается он с ноги на ногу, вцепившись побелевшими пальцами в кружку. — Так получилось. Это...       — Сюрприз! — заканчивает за него Алишер. — Я решил сделать сюрприз, и не подумал, что это может быть неудобно. Простите, это моя вина.       Женщина выглядит возмущенной, но все же успокаивается. Глядит на него взглядом страшнее, чем впервые, когда он приехал забрать Славу в Москву.       Ну, тогда он хотя бы был одет.       «Заткнись», — шепчет ему Слава одними губами.       Но Алишер — не Слава, он по губам не читает.       — Да-да, действительно, немного неожиданно, — задумчиво говорит женщина и пытается ему улыбнуться. — Ну, добро пожаловать тогда.       — Спасибо...       Она очень интеллигентная женщина. Сдержанная. Психотерапевт. И Алишер почти готов отдать ей свой титул женщины года за то, что она не пришибла его табуреткой.       Мама несколько раз сама себе кивает. Смеряет их обоих нечитаемым взглядом. Ловко достает из шкафчика бутылку чего-то крепленого и замирает с ней в руках, будто что-то вспомнила.       — А что скажет бабушка?       Слава пожимает плечами.       — Ну, она же хотела познакомиться. Вот пусть приходит, знакомится.       — Мало ли что она хотела, — отвечает ему мать, все еще прижимая к себе бутылку. — Она хотела, чтобы ты образование получил и... А ты...       Она неловко переводит взгляд на Алишера, которого уже начинает пробирать смех, и снова пытается улыбнуться.       Не получается.       В итоге женщина уматывает к подружке-соседке, прихватив с собой бутылку, и, прежде чем снова оглушительно хлопнуть дверью, кричит им что-то вроде «чтоб уже спали, когда я вернусь!»       И да.       Ебашит так, будто между дверью и косяком зажата голова Алишера.       — То есть, ты не сказал ей, да? — хохочет он.       — Пока я не увидел тебя в аэропорту, я на семьдесят процентов был уверен, что это какая-то шутка. На восемьдесят.       Слава выплескивает в раковину остатки чая, тихо ругаясь, когда туда улетает пакетик, и с мерзким шлепком выкидывает его в мусорку.       — Ладно. Познакомлюсь и с бабулей.       — Не зарекайся, — хмуро бросает Слава и кивает в сторону выхода. — Пойдем. В его маленькой комнатке Алишер уже был. Осматривал оборудование. Крутился на стуле. Но на кровати он лежал впервые.       В квартире всего две комнаты, а кровать у Славы широкая. Если потесниться.       Алишер чувствует себя ребенком. Школьником, пришедшим в гости к другу с ночевкой. Вот сейчас они достанут старенькую приставку зарубиться в «фифу» или поставят какой-нибудь фильм, притащат чипсов. Колу.       — Слав... — тихо зовет он.       А как его вообще называть? При семье. Тут он тоже Слава? Или не Слава?       Слава-не-Слава выключает свет, откидывает край одеяла и садится у самой стены, обхватывая руками подушку и подгибая колени. Его телефон тихо вибрирует на тумбочке, но он даже не обращает внимания.       Хлопает по одеялу рядом с собой.       — Залезай.       И Алишер залезает. Садится напротив, совсем близко, обхватывает руками его согнутые ноги, упирается подбородком в колени. Он пытается улыбнуться, потому что знает, что за его улыбку многое прощают. Многое позволяют. Хоть в темноте комнаты ее и не видно. Трется щекой. Заглядывает в глаза.       На лежанке у стола топчется собака, устраиваясь, и совсем не глядит на них, заинтересованная лишь попискивающей в зубах игрушкой.       — Все нормально? — спрашивает Алишер и сам усмехается этому вопросу. — Зря я приехал, да?       Слава качает головой и осторожно отодвигает его мокрые пряди. Так бережно. Нежненько. Проводит пальцами по острым скулам, спускаясь к шее.       — Да, — тихо говорит он, — но я рад. Очень.       Алишер двигается еще ближе, прижимаясь к поднятым коленям грудью и наваливаясь. Тянет его руки от своего лица. Слава опускает ноги, вытягивая их вдоль его тела, подпуская ближе к себе.       И он поддается.       Прижимается носом к щеке, закрывая глаза. У Славы щека холодная, а в квартире жарко. Под одеялом еще этим дурацким, стеганным.       — Ты замерз?       — Немного. Просто... так странно видеть тебя здесь.       Алишер усмехается.       — Мне тоже. Пиздец, чел, я же долларовый миллионер, ну...       Слава смеется. Впервые за весь вечер с момента встречи на его лице улыбка, и Алишер мысленно вручает себе медаль. Тянется, чтобы оставить поцелуй в уголке губ. Он все еще помнит, как впервые коснулся их, как разорвал жадными поцелуями и пальцами, не контролируя себя, как потом слизывал с них кровь. Как эти губы неторопливо касались его тела.       Слава подается вперед, но быстро отстраняется. Будто опомнившись. Упирается ладонью в плечо, останавливая.       — Нет. Мы не... не надо.       — Нет?       — Нет, — Слава качает головой. — Боже, если кто-нибудь из них узнает, это...       — Тише. Никто ничего не узнает.       Марлов болезненно глядит на него, но кивает. Доверяя.       Алишер подчиняется его ладони сдвигаясь немного назад. Укладывается на подушку и утягивает Славу за собой.       Как утянул в этот странный мир шоубиза. Как утянул в Москву. Как утянул от семьи.       Как утянул, хватаясь за волосы, в эти дикие болезненные отношения.       Как там сейчас говорят?       Абьюзивные?       Слава кладет ладонь ему на щеку, мягко проводя пальцем под глазами. Будто стирая слезы. Утешая.       Алишер усмехается, прикрывая глаза.       Почему ему так хорошо с ним? Почему каждое прикосновение трещит, как под напряжением, заставляет все нервные окончания трепетать и биться в предоргазменных судорогах?       Когда это случилось? Как?       Блять, он просто надрался и решил постучать по колесам сраному зеленому мерсу. Так почему и двух недель не прошло, но вот он, лежит в этой темной маленькой комнатке, в спальном районе холодного зимнего Новосибирска, впивается пальцами в подушку, пытаясь сдержать прикосновения.       Почему оставил свою девушку?       Почему ревнует к какой-то бабе в сторис?       Почему, в конце концов, позволяет трахать себя на полупостоянной основе?       Хотя не совсем «позволяет».       Настаивает.       Категорически настаивает на этом горячем твердом члене в своей заднице, на ладони — в волосах, а зубах — на загривке.       Просто какое-то «Кто хочет стать миллионером», бля.