не даю имен, чтобы не привязываться

      Творился пиздец — объективно.       Но, в принципе, игра стоила свеч — субъективно.       Таким же — абсолютно субъективным — было мнение Алишера о том, что не прикасаться к Славе четыре дня было хорошей идеей.       Но оно не было.       Они покидали Новосибирск поздно вечером. Слава долго прощался с собакой. Будто она остается, а не летит в багажном отделении.       Алишер внимательно смотрел на сюсюкание. Курил.       И не хотел возвращаться.       Сначала вот это сюсю-мусю, а потом он разобьет тебе сердце.       С каждой сигаретой желание остаться мучило его все сильнее. Вернуться в маленькую комнатку-каморку. На мягкую теплую кровать.       Лежать там, пока не полегчает, под гудение ветра за окном, ерзание собаки.       Под мерное постукивание славиных пальцев о клавиши. Его старческое кряхтение и мычание музыки себе под нос. Под его дыхание.       Под его существование.       Под его тихое шорканье ногами, когда он вставал за чаем, неизменно каждый раз предлагая сделать и ему тоже.       Зеленый же.       С мятой или еще какой там хуйней.       У него был только зеленый чай, и ничего больше.       Он так забавно хмурился, когда Алишер отказывался.       Каждый раз.       И пуститься на утек хотелось уже до боли.       Он и убегал. Прятался на холодном балконе, подставляя тело порывам верта и снегам.       Пытался согреться, обнимая сам себя, но не получалось.       Правда была в том, что в каждый такой раз он умирал.       Отключал в голове любое подобие звука. Глушил всякую здравую мысль. И, оставаясь в полной тишине — замерзал.       Замерзал, чтобы Слава, постучав костяшками пальцев в стекло, махал ему, веля зайти внутрь.       Ворчал, что он напустил холода.       Растирал нога о ногу.       Сербал свой проклятый кипяточный чай.       И согревал.       Так, каждый раз возвращаясь, он воскресал. Но был ли в том смысл, если через пару часов его тянуло обратно? Наружу и прочь.       Алишер не был тем человеком, который нужен Славе. Он вообще не был человеком, который нужен хоть кому-нибудь.       Он.       Он был человеком, который в восемь утра пил херес, шлифуя его дорожкой мефедрона. В три дня — коньяк и девочку. В полночь — жевал ксанакс, как витаминки. И его карета не превращалась в тыкву, все окружающие — в крыс.       И туфельку из хрусталя он не надевал на свою принцессу, а снюхивал с нее. Слизывал. Втирал в десна.       Бережно заворачивал в пальмовый лист и с наслаждением скуривал.       Он был человеком, который наивно полагал, что его боль — субъективна, незначительна и волнует лишь его одного, а значит — не существует.       «Ее нет, — говорил он себе, — то, что я чувствую, лишь плод больного воображения».       Но каждый раз, когда Слава предлагал ему чай — зеленый — он крепче прижимал к себе одеяло, полное их общего запаха. И воскресал.       И это имело смысл.       Имело.       Имело, когда он просыпался, и было еще темно, но разглядеть славино лицо он был способен и без зрения.       Имело, когда уже к обеду комната прованивалась химическим чаем, загоняя его на последний круг Ада.       Имело, когда Слава вытаскивал его на пару минут на улицу — постоять посмотреть, как собака сливается со снегом.       Имело, потому что на собаку он так ни разу и не взглянул.       Просто имело.       И даже сейчас, когда это хрупкое дерганное чудовище — Слава, не собака, ну — свернулся на соседнем кресле под накинутым услужливой стюардессой пледом, Алишер находил смысл.       Совсем неясный, постоянно ускользающий. Скрытый за стеной лжи самому себе, сложенный из кирпичиков страха.       Часто кажущийся лишь иллюзией.       Хуевенькой такой.       С торчащими из рукавов картами и постоянно убегающим из шляпы кроликом. С тупой ассистенткой, которую всегда приходилось менять, потому что он протыкал ее мечами. Или разрезал в ящике.       Заставлял исчезнуть, так и не вернув.       Клоун. Не волшебник.       Слава, дергает ногами, поворачивается лицом. Открывает глаза.       Красивый.       Совсем еще ребенок же, но...       Так клинит на нем — спасу нет.       И не будет.       Спасения не будет.       Вы зря выкладывали «sos» мертвыми телами и поджигали костры.       Спасения не будет.       Вы останетесь на том далеком острове — необитаемом и пустом.       Спасения не будет.       Никто не прилетит на вертолете с сиренами и спасательной шаткой лестницей в небеса.       Нет.       Не-а.       Рыпайся — не рыпайся.       Бог есть. Вселенная бесконечна. Акция — закончилась.       Но виновны лишь вы оба.       И делай теперь с этим, что хочешь.       Вот такая вот хуйня.       Достаточно объективная, кстати.       Слава трет воспаленный прыщ на подбородке и зевает. Не выспался.       — Ты же в порядке, да? — спрашивает он.       Алишер медленно кивает.       — Мне кажется, что я спятил. Не понимаю, что творю. Страх потерял — и все в этом духе, — пожимает плечами. — Но я в порядке.       Усмешка змием-искусителем ползет по губам, и Слава глядит уже более осмысленным взглядом. Он не осознает, на сколько опасен.       Не видит этого. Не верит.       Алишер обжигается, не способный найти ту самую дистанцию. Не желающий ее находить.       Мазохизм — плюс один в копилку поводов похныкать, забившись в угол.       Он терпел четыре дня.       Это... сколько? Часов девяносто, наверно? Округлим до ста.       Мог ли он потерпеть еще пару, пока они сядут в Москве?       Да.       Собирался ли он это делать?       Ну, нет.       Алишер торопливо оглядывается — первым классом с ними летит только какой-то дедан, похрапывающий на откинутом назад кресле.       Смотри сам не откинься.       Бортпроводники скрылись в коморке в другом конце самолета и не подойдут, пока их не позовут. А звать их никто и не собирается.       От прыжков по турбулентным ямам на дне стакана позвякивали кубики льда.       Дзинь-дзинь.       Алишер двигается ближе, поднимая серединный подлокотник.       Дзинь.       Слава хмурится.       — Что ты делаешь?       Дзинь.       — Ничего.       — Это не выглядит как ничего.       Красный фирменный плед теплый, нагретый Славой. Все еще хранит остатки сна.       Алишер невольно его касается, зарываясь пальцами в ворс.       — А как это выглядит?       Слава прищуривается, будто пытаясь разглядеть его тайный замысел.       Не такой уж он и тайный.       Это тебе не масоны, умник.       — Так, будто ты пытаешься залезть ко мне под плед... — он чуть задыхается, когда Алишер прижимает его своим боком к подлокотнику с другой стороны. Дыхание сбивается. Умный мальчик. — ... или под юбку, — заканчивает он дрожащим шепотом.       Очень. Умный мальчик.       Слава оглядывается и пытается отстраниться от его прикосновений. Ерзает.       Но бежать некуда.       — Посмотри на меня, — просит Алишер.       Слава лишь бросает на него гневный взгляд, и приходится вытащить одну руку, чтобы повернуть его лицо к себе.       — Смотри, я сказал.       Алишер ловит взгляд слезящихся от недосыпа глаз. Неуверенных. Напуганных.       Понимающих.       Он тянет его за бедро, заставляя раздвинуть ноги, и Слава подчиняется. Скидывает кроссовки. Ставит ступни на край кресла.       Затаивает дыхание. Выжидает.       Что дальше?       Смотрит.       Слава — зритель. Наблюдатель. Командовать ему тут никто не позволит.       Не сейчас.       Алишер подносит ладонь к его лицу. Мягко ведет по щеке, скуле. Пальцами — по губам.       Слава — умненький мальчик. Проходится языком по его ладони, оставляя горячий след слюны.       И рука возвращается под плед.       Красный, как пелена перед его глазами.       Застилающая собой все. И все скрывающая.       Алишер растаскивает пряжку ремня, молнию. Слава шипит от прикосновения холодных пальцев.       — Знаешь, чего я хочу?       — Догадываюсь...       Нетерпеливый взгляд. Закушенная губа. Почти до крови, но еще нет.       Смешок.       Скоро.       — А вот и не угадал.       Алишер двигается к нему еще ближе, стискивая между подлокотником и своим телом. И убирает руки.       Лишая всякого прикосновения.       Наслаждаясь удивленным лицом.       Он повторяет славину позу и расстегивает собственные штаны, приспуская их.       Хочется переплести пальцы. Стиснуть его — в своих. Сжать, что есть силы. Направить.       Он вновь облизывает ладонь, мешая их слюну на ней, и запускает ее под пояс брюк и белье.       Шипит.       Потому что стискивает сильнее, чем нужно.       Потому что хочет сильнее, чем нужно.       Потому что ему нужно.       Пальцы в слюне. Вязкой и кисловатой от выпитого.       Ладно.       Когда-нибудь он купит чертову смазку.       И распихает ее по всем сумкам и карманам.       И больше никаких кремов, слюны, мыла, крови. Что там еще было?       Будет ходить и звенеть банками — балонами — смазки в карманах. И все буду знать, куда он идет и зачем.       К Славочке.       Поебаться.       Вот мой пропуск.       Он неловко выворачивает запястье, пытаясь дотянуться дальше, но лишь мажет слюной по поджавшимся яичкам.       Интересно, а можно купить цистерну смазки?       Совсем скоро тур по городам.       Пригодится.       Слава, будто слыша его мысли, прерывисто дышит. Почти постанывает, хоть его никто и не касается.       Сила воображения.       — Хочу тебя в себе, — шепчет Алишер ему и, чуть сдвинувшись, все-таки достает пальцами.       Надавливает.       Вряд ли получится именно так, как он хочет. Ни один из них не акробат.       Но старая собака все еще знает пару трюков.       — Сзади... Или нет. Чтобы видеть глаза. — Алишер говорит так тихо, едва-едва слышно, и Слава напряженно сглатывает. Краснеет. — И член. Не видеть — чувствовать. В себе. Где-нибудь под селезенкой или печенью. Больно...       Слава слушает, смотрит на него безумными глазами, горящими, будто в лихорадке.       Или в пожаре.       Или в огне, что горит под его котлом в Преисподней.       Алишер никогда не видел у него такого взгляда.       Он снова выворачивает руку, вводя палец глубже, но чувствуешь лишь боль и раздражение.       — Как у тебя это получается? Каждый раз... — почти хнычет, поглаживая член другой рукой. — Куда-то нажимаешь, надавливаешь, и меня уносит. Блять... Помню, как почувствовал твои пальцы в себе впервые. Я тогда знатно прихуел... — Слава выдыхает что-то вроде «я тоже» и закусывает кулак, тоже касаясь себя. — А потом ничего так. Втянулся. Даже дрочил пару раз на эти картинки. Подсел я на тебя так, что пиздец просто, Слав... Всегда боялся, что на героин сяду в конце концов. А сел на тебя... И нравится же... Обкончаться, как нравится.       Слава находит его руку под пледом. Сжимает так сильно, что можно почувствовать, как давит его дебильное псевдо-рэперское кольцо на пальцы.       Алишеру этого достаточно.       Его присутствия, его сиплого дыхания в ухо. Его зажмуренных глаз. Посиневшей от укуса губы.       Хочется поцеловать.       Нужно.       Поцелуй — и ему будет достаточно.       Улететь, будто они уже не летят.       Но Алишер лишь утыкается лбом в его плечо, закусывает ткань пайты, неприятно скрипящую на зубах.       А через пару секунд — пару движений — чувствует, как Славу трясет.       Дрожь проходится по ногам, напряженному животу, плечам.       Передается, словно ток бежит по идеально собранной цепи.       И он не выдерживает. Потому что выдержать — не возможно.       Подается вперед и целует. Грязно.       Мокро.       Захватывая губы своими и оттягивая нижнюю. Прикусывая язык.       Прикуси язык.       Слава тихо стонет в поцелуй. Стонет — для него. Забрызгивает спермой руки и кофту. Штаны.       Даже на сраный плед, вон, попало.       Красный.       Собственный оргазм он ощущает будто бы и сквозь призму чужого восприятия. Так странно и ново, что на секунду одурманенный разум пугается.       Пугается, что слился с разумом Славы воедино.       Пугается, что транслирует чужие чувства.       Пугается, а потом сожалеет, что это не так.       Лед в стакане почти растаял.       Лишь маленький осколок где-то на дне и болтается.       Дзинь-дзинь.       Турбулентность просто.