Сплав

Тончик был как кот: вечно к рукам ластился, тёрся всем телом, пока не получал своё, мурчал на ухо перед сном что-то нежное, а на утро черствел, как сухарик, и дерзко принадлежал только сам себе. Лало это показное пренебрежение нет-нет да задевало. Конечно, ощущения того, что им пользуются, не было — Анатоль слишком искренний и честный для такого, — но на людях тот теперь держался ещё более отстранённо, чем раньше. Разве что огрызался меньше. Малина и Алик, кажется, всё видели, да только втирали: малолетка он стеснительная, ну какой с него толк, ты думаешь, счастлив с ним будешь? Поиграй да отдай, как говорится. Но Лало почему-то впервые отдавать не хотел. — Будешь носить? — спросил однажды шёпотом, венчая чужой указательный палец простым золотым кольцом. Мой или не мой? Цацка — это, конечно, не прямое и громогласное «я его люблю», но для тех, кто знал Тончика, секретом уже не будет, отчего и почему тот часто стал в одиночку в табор заглядывать. А те, кто знал баро, увидят, почему на его изящных пальцах на одно любимое кольцо меньше стало. Тончик долго и напряжённо думал, примеряясь — так долго, что цыган уже почувствовал было прямое и чёткое «нет», — шею в плечи вжал так, что и носа под воротником олимпийки не увидеть, пробормотал что-то на чисто гопничьем, такое, что, в отличие от цыганского, на великий и могучий не переводилось, и мурлыкнул: — Ляль, это вообще-то не мой стиль, но да ладно. Дай спасибо скажу, — и со всей дури опрокинул на подушки, не давая цыгану времени на удивление. Ластился полночи, к утру вылизал и расцарапал всю спину. Ну точно кот. Те долго к хозяину привыкают, тайком осторожничают, держат ухо востро. Но теперь, кажется, Тончик из бродячего котяры, настойчиво ищущего искреннюю ласку, превратился в домашнего, разнеженного. На стрелках — жался к плечу и, будучи чуть выше, неуловимо заслонял собой. На чужих косился исключительно с презрением. К ошейнику в постели сначала отнёсся с раздражением, потом вошёл во вкус.