Сплав

В висках шумит морской прибой, гремят колёса поездов, вязко похрустывают ломкие мышцы. Тончик, безвольно расплывшись по стулу, увлечённо рассматривает ковёр на стене, где пляшут, как он сам не умеет, дико и в то же время изящно, фигурные ромбы и полосочки — красные, белые, коричневые, тёмно-зелёные. Пляшут безумно увлеченно, извиваются в экстазе, плавно обретая сладкие гибкие силуэты, дышат по-настоящему, дышат солёной водой прибоя и сбитой пылью железнодорожных путей. Это зрелище Анатоля не просто забавляет, оно буквально заставляет его мысленно биться в истерике, завидовать, зубы сжимать от раздражения — и так по кругу. Но он не закрывает глаза: не хочется: хочется смотреть-смотреть-смотреть, пока белки не высохнут или не надоест. А ему не надоест. Нереальный, кислотный бред. Тончику в нормальном состоянии никогда до такого не додуматься. Он будто прикован, придавлен булыжником — к стулу, — и его насильно пытают этой наркотической сказкой, ввинчивая в голову только одну, важную-важную, мысль: веселье — это хорошо. А можно ещё веселее?.. Он дышит мелко, медленно, как будто задыхается на пожаре, пытается сесть поближе к дикой пляске узоров, запахов и эмоций, вымученно кусает губы: не может сдвинуться с места. Жгучие зрачки медленно расплываются по синеве радужек, текут, как плавленная карамель по рожку дорогого пломбира. Губы высыхают от жажды, под языком мучительно томятся сладкий привкус того самого мороженого и веселья, которые Тончик с наслаждением гоняет в такт свистопляскам на ковре. В квартире грязно, пыльно, отовсюду несёт устоявшимся душком крепкой выпивки и разномастных сигарет. На продавленном диване и облезлых креслах увлечённо храпят тщательно проспиртованные тела. Жаль, что они напились так, что не могут разделить со своим лидером э т о. Лало, пришедший под утро, обрывает Тончику всё веселье скучной серостью своих бритвенно-острых глаз. Взмыленный и озлобленный, хватает за грудки холодными руками, трясёт, заполошно бормочет что-то про каких-то людей, какие-то коробки, пакеты... Шум поездов и воды бухается в пропасть разочарованного: — Ты что, идиот совсем? Анатоль, блять! Что ж ты, сука, сделал?! — и не даёт никакого эха, разбивается без осколков. «Наркоман!»

«Моя ошибка...»

«Но зачем он?!»

Вытряхивает из замызганной пивом олимпийки, бьёт по лицу кулаком, усеянным кольцами, как кастетом. Тончик безвольно запрокидывает голову от удара, взмахивает руками, как будто пытается выплыть из воды, и оглушительно громко роняет свои кости на кафель. Кафель в зале?.. Слепо размазывает ладонью брызги собственной крови — думает, что манящие кружочки с ковра за ним убежали, — заколдованно пялится на носки начищенных цыганских сапогов и проблески гнилой грязи между плитками. Он, оказывается, уже в ванной, надо же. Лошало рывками стаскивает с него одежду, кажется, что-то даже рвёт, его холодные серые глаза искрятся злобой, но больше — разочарованием. — Сам в ванну лезь, наркоман проклятый. Дарик, дарик! — подпинывает коленом под лопатки; его ладони уже тёплые, но с льдинками-кольцами. — За что ты так со мной? А с собой? — подхватывает двумя пальцами подбородок, бегло мажет по любимым искусанным губам. Хмурится ещё сильнее, отдёргивая руку и качая головой. По тончиковому телу от этого контраста — чёрного и белого Лало — бежит радужная дрожь. Вода из ковша не солёная, не морская, но он вдыхает её с улыбкой, кривляясь и мерзко хихикая сквозь кашель. Лало-лало-лало... Поезд мчится за его спиной, пока баро аккуратно разжимает его челюсть, заставляет сплюнуть безвольно набранную в рот воду; плитка на стенке потресканная и кружевная, как вуаль на старом бабушкином телевизоре. Тончику холодно, но он бы сейчас с удовольствием потанцевал. — Обдолбанный… камл... Что ты дел… Анатоль прек!.. я не… Обрывками мелькает густой, как мёд, влекущий голос цыгана, но он больше растерянный, чем злой, и Тончик, сжимая руки покрепче на чужих плечах — горле, — увлекает его с собой в ванну. На танец. — Анатоль, я не позволю тебе заниматься этим бизнесом. У Лошало голос дрожит сильнее, чем пятнистые помехи на телевизоре, кулаки до побеления сжимаются вдоль туловища. Он смотрит вперёд себя так испуганно, будто видит... Чёрт, да что вообще может так испугать колдуна и бандита? — Э-э-э, Ляль, ты чё? Тебе плохо? — Тончик от шока тут же роняет на пол пакетик с веселящим веществом, перепрыгивает разделяющую их коробку, склоняется к испуганному лицу. Стукает ненарочно козырьком кепки промеж глаз и смущённо роняет на пол и её тоже. Лошало крепко обхватывает оба его запястья и коротко целует вечно сбитые костяшки: — Поклянись, камло, что ты не будешь употреблять эту дрянь. Поклянись. Сейчас. И ничего не спрашивай. Кристально голубые глаза напротив отвечают ему искренним непониманием. Баро — также искренне — хочет верить, что тихое и уверенное: «Клянусь» обратит чёртово видение в злую шутку.