Сплав

Мозги плавила могильная тишина осознания. До этого, конечно, плавилось тело — от боли, ударов, где-то — осколков, лезвий, дикого выброса тестостерона и адреналина. Теперь, когда градус напряжения спал, организм явственно ощущал морозное дыхание осени и предчувствие долгой и, вероятно, не самой приятной беседы с лидерами после. Тончик надсадно закашлялся кровью, пребывая в полусознании и расфокусе, и двумя рваными движениями рук попытался своим сказать: всё, погнали отсюда. Кровь полетела c расцарапанных пальцев веером, но он, к чести своей, пока на это внимания не обратил, боли даже и не чувствовал. Первым делом следовало избавиться от тел. Понимающий Витька поддакнул лидеру мысленно и, поскрипывая суставами, поднялся с холодной земли и бегло отёр пыльные спортивки. Почувствовав на шуршащей ткани влагу, потерянно уставился на свои ладони: красные, липкие. Остальные неспеша подхватывали тела — ещё теплые трупы — и чапали кто к машине, кто к обочине, припрятывая их наскоро, от чужого беглого взора редких проезжающих. Выкрашенная лично Тончиком в насыщенно-бирюзовый цвет, под цвет некогда чистеньких олимпиек, восьмёрка мрачно пялила в темноту включёнными белёсыми фарами. Алюминиевый тяжело ввалился на водительское сидение, оставив водилу-Костю отдыхать на заднем, и завёл машину. Включил ненадолго печку, откинул кружащуюся голову на подголовник. Минуту надо передохнуть, хотя бы одну минуту. — Бля-ять, — сипло прохрипел Костян, тяжело дыша и неуклюже прикладываясь виском к холодному стеклу. — Болит? — глупо вздохнул Витёк, оборачиваясь на того с пассажирского. Андрюха вежливо гаркнул на кого-то в трубку (да уж, тот ещё переговорщик — и это трезвый-то) и сурово посмотрел на друга: — Конечно, блять, хуёво ему, в печень попали. Сначала в больницу его, я с медичкой договорился. Тончик! — Завали, а, — Анатоль на секунду зажмурился. Тошнота и расфокус — в таком состоянии он водил бы хуже слепой пьяни, но выбора не было: насколько помнил, остальным досталось либо так же сильно, как ему, либо, в случае с Костей, чуть больше. На дороге — хотя б пустой — заносило нехило, но доехать они доехали, пару царапин на фаре можно пока что проигнорировать. Единственное, что плохо: центральная (и единственная) больница от окраины города была непоправимо далеко даже несмотря на то, что город можно буквально за пару-тройку часов обойти по кругу. Впрочем, от кровопотери никто пока не умер, и Тончик с облегчением это признал, когда бессознательного друга с пробитой печенью увозили в реанимацию, а не в морг. Было тяжело. Понимать, что вот-вот, блять, их могло стать меньше. Что вот-вот, блять, не хватило б им капельки удачи и дури, и они могли бы хоронить себя своими руками. Молодой лидер сидел на скамейке в очереди последний, хоть и не хотел, чтобы его вообще обрабатывали. Но всё равно стоило сказать спасибо цаце телефониста, её настойчивости и вполне лёгкой руке. Зато район свой Анатоль отстоял. Кровью, блять, доказал, что он не пальцем деланный, а его ребята — не просто так, для антуража с ним ходят. Они были бандой. Теперь, кажется, и вовсе официальной. «Но этот Малина до последнего будет приёбываться,» — гопник потёр воспалённые усталостью глаза, ощущая, как под одним — правым — горит потревоженный синяк. Да… Эти взрослые и авторитетные головорезы практически ни во что Анатоля, самого молодого из них, не ставили. Алик, пока Малина увлечённо злорадствовал, всегда тактично молчал, но смотрел, как питон на мелкую добычу. У Стрельникова сын-телефонист был такого же возраста, что и Тончик, и он всегда был раздражающе снисходителен, но в этом всегда чувствовался какой-то скрытый подвох. Один, кажется, Лало был более-менее лояльным (без старческого маразма, как те, и даже без кризиса среднего возраста), но таким же отбитым. Эти их собрания лидеров — цирк, сплошное бахвальство. «А я тот рыночек себе захапал, а я ту сеть магазинов крышую, а я могилы вам уже разрыл, заскучаете — ныряйте…» Алюминиевые отныне держали в узде район, в котором жили, на окраине, рядом с цыганским — тот уже лапы к нему подгребал, тактически и завораживающе гремя своими золотыми браслетиками. Тончик успел вовремя, иначе влез бы уже на чужую территорию и его банду задушили бы ещё в зачатке. Впрочем, сейчас не время описывать этих ублюдков. Анатоль медленно и тяжело вздыхал, пока ему кололи обезболивающее и перебинтовывали башку, и тщетно боролся со сном: кажется, он мог спокойно вырубиться и стоя, и лёжа — на битом стекле. А он, о чём говорили расцарапанные в мясо ладони, на битом стекле и лежал. — Вам нужен отдых, Толя, и как минимум на неделю, — щебетала молоденькая брюнетка в белом, Лизка, вроде бы, пока завязывала за его ухом нехитрый заключительный узел. И, естественно, взволнованно посматривала на копающегося в мобиле от нехер делать Андрея: его она уже обработала даже изнутри, спиртиком чистым. На секунду аж завидно стало. Так называемый, наверное, только ею и только в этот раз, «Толя» для виду кивнул вяло, почесал забинтованную репу такой же забинтованной рукой да грустно подхватил с кушетки помятую кепку: не натянешь её теперь, блять, как ни старайся. Посмотрел уже у дверей на воркующую парочку, скривился: — Отдай мобилу. Жду твою жопу завтра с утра, — ведь понятно уже, где этот ночевать будет. — Набрать кого-то? — напоследок забормотал телефонист, прижимая к себе за талию смущённую, но донельзя довольную медичку. Эх, школьная любовь... Тончик медленно моргнул. И подумал — так же медленно. — Да. Цыгана… цыгана мне набери, да, — всё равно номер сам не вспомнит. Он и не учил его, собственно, но сотряс был весомым дополнительным оправданием. Ожидательные гудки затихли только у машины: Тончик уже успел закурить найденную в кармане последнюю сигаретку и поэтому говорил уже пободрее: — Алло, баро, чё как? — стряхнул пепел под ноги. За приоткрытыми стёклами восьмёрки распевался хриплым голосом какой-то шансонщик; пацаны ждали спокойно, не скучая. — Хорошо? Ну, бля, как всегда, скучный ты. Короче, звоню, чтоб сообщить о безвременной кончине одних дерзких соплежуев с моего района. — Следы замёл? — вот этим цыган и был хорош: ничего лишнего не спрашивал, упрёками не кидался. В глазах Малины всё выглядело бы плохо: раз кто-то пасть разевает, значит, хуёво правишь — это была его короночка, здравый настрой Тончика сметавшая быстрей ящика водки. — Нам в больничку надо было. Быстро, — Тончик замялся, пнул камень под залитыми кровью кроссовками. Подумать только, как же отвратительно он выглядел со стороны. Хорошо, что ночь уже почти, темень легла на плечи. Ветер выжал из гопника оглушительный чих: чёртова пыль, хоть бы дождь уже пошёл. — Апчхи, блять! Ой. Щас, короче, буду заниматься этим. — Помощь нужна? — на том конце провода голос цыгана потёк плавнее. Наверное, кальяном затянулся, выдохнул, малясь торкнуло. Кто знает, что там в этих смесях его, но хотя бы не наркота, как она есть — от такой на потолок не лезешь, неживое с тобой не беседует и не хочется вены вскрыть от плывущих в них рыбок… Ну и прочей хуеты. Вишней от него пахло, чаще всего — ну, насколько Тончик мог с расстояния вытянутой руки уловить. От предложения гопник, в общем, неловко замолчал. Сначала вообще подумал: ну, двойной сотряс, послышалось. С чего и зачем Лало ему помогать? Как-то неудобно. Перед ним. Рядом с ним. Всё-таки, враги — по идее, да. — Э-э-э, не, мы уж сами как-то. Короче, я завтра не приду, просто знай. И чтоб Малина там, блять, не выёбывался на этот счёт, я ему сам всё передам, если так, блять, захочет. Лало, судя по голосу, улыбнулся. — Хорошо. Увидимся, гаджо. В трубке глухо запиликало. В душе у Тончика — тоже. Будто хотелось, на самом деле, «да» сказать, увидеть, поговорить, как обычно, глаза в глаза. Анатоль на полном серьёзе подумал: можно ли на самом деле заколдовать человека или это просто цыганская чушь для простачков?

***

Чушь или не чушь, но лёгкое волнение, сверкнувшее в цыгановых блестящих глазах, Тончику польстило, и плевать, почему. Он нашёл в себе силы сесть на свой стул и беззаботно, по-раздолбайски отмахнуться, мол, пустяки, и не такое переживал — и это, по сути, правда. Он не стал бы рассказывать о своих самых первых стрелах, о самом первом выбитом зубе и сломанной руке, о самой первой пьянке и поножовщине, которую ему приходилось разнимать (ну, хотя б не участвовать), о самом первом убийстве… Когда руки дрожали, когда лопата ладони жгла, когда земля была мерзкой липкой кашей, засасывающей, как трясина, а дождь успешно маскировал невольные слёзы. Когда он понял, что добивать надо сразу, без жалости, и понатыкал гвозди в свою биту: чтоб и добивать не пришлось. Да, Анатолю сейчас было всего лишь двадцать, но те события трёх- и четырёхлетней давности уже служили ему маленьким подспорьем для большого дела. — …Ну ладно, ладно, Толик, — замахал рукой Малина, одновременно подзывая официанта. Пили цивильно, в его «Бирюзе», не в первый раз, и Тончику в кои-то веке было немного проще воспринимать вечно надменного старпёра и его пренебрежительное «Толик», но, наверное, только потому, что тот сказал после: — Молодца ты. Держи свои трущобы покрепче, лишь бы к нам никто из шавок тамошних не лез. А то совсем, понимаешь ли, оху… Он, конечно же, не боялся, но руки лишний раз — даже руки своих подчинённых — марать не хотел. Оно ему надо? — Теперь, я думаю, ни у кого не осталось сомнений, что Анатоля можно считать полноправным лидером? — подал вдруг голос Лало, выбивая из Тончика удивлённое: «Э-э-а-а-а» и поднимая над столом наполненную до краёв стопку. Стрельников припомнил к этому одну какую-то американскую цитатку, все звонко чокнулись, выпили одним глотком. — Имидж бы тебе поменять, ragazzo, — а это уже Алик, на ухо почти. Прозвучал хрипло — наверное, потому, что это было первое, что он сказал за два часа их пьянки. Тончик отмахнулся: мне не подойдёт, мол. И с этим трудно было, на самом деле, поспорить: молодому лидеру гопников можно и нужно поддерживать авторитет своим личным примером. Иначе бояться не будут. Иначе уважения никакого. Алюминиевые ещё не достаточно «разрослись» по своему району, ещё не почувствовали звон монет и тяжесть купюр в карманах: пока не до внешнего вида, всё ради удобства и драк. Но всему, в общем, своё время — пока Анатоль глушил лёгкую боль выпивкой и улыбался на весь ресторан, как придурок, познавая счастье — он тут наконец-то свой. Лало густо затянулся вишнёвым табаком и, поймав его не-мимолётный взгляд, подмигнул: дикий, непримиримый гаджо далеко пойдёт. Если выживет.