2. Влюблённость
15 декабря 2020 г., 21:06
«daughter — youth»
— Возможно, вы думаете, что я скажу вам что-то новое, поэтому сразу же смею вас огорчить: в моих ответах будут только самые обычные вещи, о которых вы должны быть уже осведомлены, — сразу же предупреждает он, складывая руки на столе, прищурившись. — Как вы можете быть уверенными в том, что ваши знания не окажутся полезными? Мужчина напряжённо хмыкает, опираясь подбородком на руку, смотрит внимательно, оценивающе. Он снова хватается за ручку, пытаясь понять ход мыслей мужчины впереди сидящего, но быстро сдаётся в своих бессмысленных попытках — тот, кажется, не собирался раскрываться в своих чувствах так быстро, как первая девушка, Кугисаки Нобара, лучший друг одного из пропавших. Сразу видно — этот человек намного сдержаннее и сложнее в понимании, имея свои собственные рычаги контроля. — И что же вы хотите знать? — Сугуру спрашивает равнодушно, рассматривая узоры на обоях. Казалось, что он вообще не переживал о своём друге: до того лицо было пустым, каким-то отстранённым. Понимая всю банальность дальнейших слов, он всё же хочет понять видение этого человека, спросив: — Каковы были отношения между Итадори Юджи и Годжо Сатору? Сугуру немного веселеет, забавляясь глупостью заданного вопроса. А он только сжимает зубы, сдерживая лёгкую неприязнь, подкатившую при виде этого насмешливого выражения лица. Понимает, что нельзя терять свой равнодушный вид, пренебрегать профессиональной этикой, и, каким бы ни был человек напротив, выслушать его нужно обязательно, сохраняя нейтралитет. Но Сугуру не стал как-либо язвить, несмотря на явное желание, проскользнувшее на его лице, лишь честно делится своим мнением: — Абсолютно не сочетающиеся люди с разными взглядами, несвязанными судьбами. Но каким-то образом нашедшие друг в друге ту самую красную нить, столь важную для построения невероятно близких отношений, — отчеканивает чётко с совершенно серьёзным видом. Он поспешно фиксирует слова Гёто в своей тетради, кивком показывает, что готов слушать дальше. В целом, его мнение и мнение Кугисаки в этом аспекте похожи, но этот человек представляет другую сторону — сторону Годжо, будучи именно его лучшим другом. Сугуру заранее предупреждает: — Сразу вам скажу, что о Итадори-куне я мало что знаю — здесь я вам не помощник. Но по первому впечатлению этот мальчишка кажется милой пташкой, такой простой и непосредственной, которую, очевидно, все очень любят, — а после о чём-то задумывается. И он впервые видит, как на красивом лице проступает какая-то другая эмоция, помимо насмешки, более напряжённая, сокровенно личная. — А вот Сатору… совершенно другой. Как раз-таки у такого как он лишь сплошные скелеты в шкафу. Возможно, поэтому он всегда тянулся к чему-то такому живому и искреннему, как Итадори-кун. Хотел, чтобы хоть какая-то часть его жизни была наполнена светом. И замолкает, утратив всю свою былую насмешливость, став совершенно полностью серьёзным. Он замечает, как на глубине бездонных чёрных глаз промелькает что-то важное, невысказанное. Маска равнодушия на лице Сугуру дала трещину: он убеждается, что даже сильный самоконтроль не в силах противостоять простым, но властвующим чувствам. Невозможно с отрешённым видом продолжительно говорить о дорогих нам людям, растворившихся в далёкой неизвестности. Когда они оставили в твоей душе такой огромный след, связав с воспоминаниями так много счастья. Он понимает его без слов, ведь знает по себе, насколько тяжело держать лицо перед другими: его работа вынуждает оставаться равнодушным, не испытывать каких-либо чувств, привязанностей к жертвам и свидетелям, лишь только держать в голове холодную рациональность и расчётливость. Внезапно прежняя неприязнь к Гёто Сугуру гаснет где-то на подкорке сознания, так и не успев разрастись до каких-то существенных размеров. Осторожно подталкивает мужчину: — Можете, пожалуйста, поподробнее рассказать о вашем друге? Сугуру прищуривается, поджимает губы и видно, как постепенно превращается в сплошную нить напряжения. Ведь Сатору — его слабость, всегда был ею, есть и будет. И впредь, когда он совершено точно не знает, где его друг сейчас, ушедший вместе с тем мальчишкой молча, без слов, ему кажется, что его по-настоящему предали. И это отравляет изнутри, он ощущает, как на месте тех тёплых чувств пробивается нечто более тёмное, злобное. Но каждый раз себя останавливает, сдерживает свои эмоции, ведь перестанет самого себя уважать, если по отношению к человеку, так много сделавшему для него, начнёт испытывать нечто ужасное. — Что именно вы хотите знать? — Всё. И получив ответ, усмехается в какой-то слишком горькой, злой усмешке. Хотелось бы ему самому понять, а знал ли Сугуру своего лучшего друга на самом деле? Сейчас, когда его больше нет рядом, когда ему больше не о ком беспокоиться и переживать, он более, чем уверен… — Это невозможно, — резко отвечает, нахмурившись. — Даже я не знаю полностью Сатору: он слишком сложный, скрытный человек. Несмотря на то, что нас можно назвать лучшими друзьями, рассказывал он мне далеко не всё. Он удивлённо приподнимает брови, забывшись, даже перестаёт писать, непонимающе посмотрев на Гёто. — Мне казалось, вы говорили, что знаете его большую часть жизни? — Верно, — кивает Сугуру, но тут же поспешно добавляет: — Но вы же понимаете, что быть знакомым с человеком всю жизнь и знать его — совершенно разные вещи. Как часто мы врали собственным родителям, что-то постоянно не договаривали, скрывали? Бесконечно много. Тут так же: даже несмотря на то, что мы с Сатору дружим ещё со средней школы, есть много вещей, которые он не рассказывал. Всегда считал, что сам со всем справится — в какой-то степени и был прав, но тем самым лишь отравлял себя изнутри. Таков он человек. Он приподнимает бровь, заинтересованный в некоторых аспектах, сказанных Сугуру. — В каком смысле отравлял себя изнутри? — и, подумав, с любопытством добавляет. — У Годжо Сатору были какие-то серьёзные проблемы? Сугуру снова горько хмыкает — его слова попали прямо в цель. Оперевшись на руку, смотрит словно сквозь него, вспоминая неприятные моменты жизни, когда не в силах был как-либо помочь. Словно простой зритель в первых рядах, мог лишь смиренно наблюдать, как его лучший друг смотрел на собственную утекающую жизнь. И не нашедший в себе силы закрыть эту дыру, не позволяя вмешиваться даже другим. — Поверхностно зная Сатору, никогда не скажешь, насколько сильно он на самом деле зависим от близких и дорогих людей, — Сугуру начинает издалека, говорит ровным тоном. И видно, как он снова старается изо всех сил подавить что-то отягощающее его мысли. — Сколько бы этот идиот ни бахвалился своей самодостаточностью, по факту он слишком нуждается в тех, кто ему по-настоящему не безразличен. Всегда чувствовал себя в чём-то обязанным, при этом создавая впечатление самого свободного человека. А на деле — закованный в цепях, имеющий за спиной лишь обрезанные крылья. Он стремительно записывает метафоричные сравнения Гёто, кивает, показывая, что внимательно слушает, несмотря на то, что плохо понимает далёкие посылы мужчины. Снова чувствует в груди лёгкое раздражение, ведь никогда особо не любил ходить вокруг да около; ему действительно сложно вести дела с творческими людьми — Гёто Сугуру же, будучи писателем-поэтом, являлся их полноправным представителем. Невольно вспоминается прямолинейная Кугисаки Нобара, не терпящая подобного, представлявшая собой совершенно полную противоположность сидящего перед ним мужчины. Понимает, что нужно подтолкнуть к более конкретному ответу, задав очередной вопрос: — Хотите сказать, что у него были проблемы с кем-то из близких? — А именно — с родителями, — внезапно резко произносит Сугуру, печально улыбнувшись. Он удивлённо приподнимает брови. Ведь относительно недавно, пообщавшись с родственниками Годжо, они и, в частности, родители показались ему вполне себе хорошими людьми: что мать, что отец были невероятно обеспокоенными исчезновением сына, будучи резонно бледными и осунувшимися. Сугуру, предугадавший его ход мыслей, поправляет: — Ни в коем случае не подумайте, что его родители были какими-то тиранами или того хуже. Они безмерно любили Сатору, очень опекали его. Я бы даже сказал, что слишком опекали, — и замолкает, прикусывая губу. А он только хмурится, не понимая, в чём тогда проблема. Но Гёто быстро проговаривает, упорно продолжая вводить в заблуждение: — Вы же, наверное, знаете, что семья Годжо владеет одним из лучших отелей в Токио? — он без раздумий кивает, ведь это была первая вещь, которую он с удивлением для себя открыл из биографии Годжо Сатору. И, вспомнив, что в его профайле так же говорилось, что он — единственный ребёнок в семье, на него накатывает озарение даже прежде, чем Сугуру произнёс: — Сатору должен был унаследовать этот отель. И после этих слов вопросов становится только больше. Обеспеченное будущее, любящие родители, прекрасные друзья — тогда что же не так? Он был настолько озадачен, что даже перестал писать в тетради, внимательно смотря в чёрные глаза напротив. Гёто, кажется, тоже не смущал его взгляд, прожигающий, пробирающий до души. Ведь тот смотрел точно так же. — Должен был унаследовать, но не унаследовал. Хотя даже закончил бакалавр, но не смог получить степень магистра. Морально не смог, потому что ненавидел всей душой это направление, но был не в силах признаться собственным родителям, — Сугуру хмурится сильнее. — Сатору чувствовал себя обязанным, потому что хотел вернуть им всю ту заботу и любовь, в которой они топили его. Буквально топили, и, поверьте, это его действительно убивало изнутри. Затем, давится собственными словами, тяжко усмехается, бросая взгляд, полный внезапного озарения. И отнюдь не счастливого. Кажется, прямо сейчас, сидя перед совершенно незнакомым человеком, обнажая собственную душу рассказами про драгоценного друга, впервые он находит ответ на важный вопрос, так давно мучивший его. А он не решается как-либо прервать его, чувствуя, что сейчас не подходящий момент, желая узнать, что же этот человек для себя решил. Как исповедь, почти шепчет одними губами с глазами, полными ужаса: — Господи, какой же я дурак, что раньше этого не понял. Топили в заботе. Сколько раз он тоже меня просил перестать так поступать? Но получив так много неоднозначной информации, он только ещё больше запутывается. Приподнимает брови, снова не понимая, что не так с этим Годжо Сатору: разве это не замечательно, когда тебя окружают столь сильно любящие близкие? Подобная вещь — самое настоящее благословение. Далеко не всем людям так повезло с родителями и друзьями. Подумал даже, что это какая-то шутка, но, переводя обратно взгляд на Гёто, сразу же опровергает эту мысль. Тот смотрит на него всё с тем же ужасом, и промелькнувшим пониманием, догадавшись, о чём же он думает. Но ничего не говорит на этот счёт, опять увиливает, как лис, и тот снова вспоминает, что Гёто Сугуру — поэт-писатель, в каком-то смысле и актёр, не желающий раскрывать собственную душу так просто. Кугисаки Нобара была полностью права, сказав, что люди, окружавшие Годжо Сатору, весьма неординарные, такие же странные, как и он сам. Лишь только успокоившись, Сугуру внезапно произносит: — Вы знаете, что Сатору очень любил музыку? — и впервые за весь их разговор расплывается в улыбке. Живой и настоящей, воистину красивой в своём искреннем обличье, такой, какая возникает только от большой любви. И ласково продолжает: — Всё время писал песни, что-то сочинял на своей гитаре и просто пел. Прекрасно пел. Всегда таскал меня за собой, заставляя слушать своё творчество. А мне ничего не оставалось делать, кроме как восхищённо смотреть на него: в такие моменты я видел перед собой самого свободного человека. Окрылённого, счастливого, с сияющими глазами, заключившими в себе целый прекрасный мир. Я стал писать стихи и прозы, потому что Сатору стал моей главной музой, вдохновителем. Многие произведения я посвящал именно ему. И в чёрных глазах вспыхнул самый настоящий пожар тоски и нежности, ностальгии и неизмеримой привязанности. Из бесконечных чувств, что он испытывал по отношению к этому человеку, направившего его на нужный путь. Но по дороге к собственному заблудившийся в неправильном и сложном мире. В мире, которому он сам никогда не принадлежал. А он всё так же на него молча смотрит, испытывая сложности уловить ту самую нить разговора, уже, на самом деле, давно упущенную. Заворожённый, по правде говоря, его речами, он не спешил как-либо перебивать и задавать более насущные вопросы, потому что ему казалось, что этот человек желает что-то донести сейчас не только ему, но и самому себе: очень важное и ценное. То, что он осознал буквально в этот момент, пока говорил, вспоминая все свои драгоценные моменты с этим человеком. Годжо Сатору должен быть самым счастливым человеком на земле, ведь он окружил себя столькими прекрасными людьми. Безумно любящими и ценящими его. — Не понимаю. Тогда зачем же они убежали? Неужели, всё-таки, есть виновные в их исчезновении? Кража? — внезапно срывается с его губ, но он не замечает, как непрофессионально рассуждает уже вслух. Сугуру лишь качает головой, произнося подрагивающими губами: — Побег. Теперь я точно уверен, — и отворачивается к окну, проливающему багровые закатные лучи. Тихо шепчет самому себе: — Но всех причин побега я не знаю. Возможно, никогда до конца не смогу понять Сатору и Юджи. Только в одном сейчас я точно убедился: бежали они от нас, от любимых и любящих взаимно их людей.***
Равнодушно пиная валяющийся камень под ногами, Сугуру поджал губы, нетерпеливо глядя на часы, прищурившись. Время показывало почти пол пятого, и это учитывая то, что со своим не пунктуальным другом он договорился встретиться ещё полтора часа назад. Вот только, видимо, Сатору не особо спешил на встречу, в этот раз побив всякие рекорды по опозданиям. Сугуру знал, насколько бесполезно звонить или, тем более, отправлять сообщения этому обормоту: тот постоянно находил отмазки, отшучивался, ловко выворачивал всё в свою пользу. Каким-то образом сводил злое недовольство друга в смех и подколки, имея поразительную способность манипулировать. Сугуру, конечно, пытался не поддаваться дьявольскому обаянию Сатору, но тот всё равно умудрялся заморочить ему голову, пусть теперь и не всегда, но с той же завидной частотой. Всё-таки, за годы общения с этим бесшабашным человеком, у него появился своего рода иммунитет, не позволяющий одной пиявке с хитрыми глазами пробраться в мозг. Наконец, на горизонте мелькнула знакомая белая макушка, уже превратившаяся в полноценную фигуру, заметную за километры, вихрем несущуюся к нему. Умом Сугуру понимал, что лучше ему отойти в сторону, дабы не быть снесённым этой двухметровой каланчой, но почему-то как заворожённый продолжал залипать на открывшуюся смехотворную картину: здоровый взрослый мужик, кривляясь, что-то кричал в ответ мелкому пацану, еле доходившему ему до пупка, который показывал ему средний палец за чуть не снесённый самокат. И, в итоге, Сугуру тут же поплатился за свою непредусмотрительность, чуть не делая сальто назад, в фонтан, возле которого он всё это время стоял. — Йоу, Сугуру! — радостно протарахтел Сатору, удерживая на ногах ошалевшего и злого друга. И выпалил, ещё больше добивая: — Чё как? А Сугуру честно пытался не заматериться. — Ещё одно слово, — прошипел, держась за поясницу, прожигая этого бессовестно улыбающегося засранца. — И ты у меня прямиком полетишь покорять глубины этого фонтана. Сатору только расхохотался, закинув руку на злого как чёрта Сугуру, опять беспардонно влезая в его личное пространство. Он этого просто терпеть не мог, но уже привык к наглым выходкам белобрысого, давно смирившись с очередной невозможной чертой характера Сатору. На самом деле, когда они ещё учились в школе, Сатору искренне пытался держать себя в руках по просьбе друга, уважать границы его пространства. Но всякий раз, при любой радостной или печальной новости, напрочь забывал про своё обещание, снова влетая пулей в Сугуру. Поэтому, махнув рукой, он уже просто никак не противился этим вездесущим длинным культяпкам, только цыкая, когда тот в конец терял всю свою крупицу совести и чуть ли не закидывал его на плечо. — Ты опоздал, — проконстатировал факт Сугуру, прожигая взглядом бессовестные голубые глаза. — Опять, Сатору. Сколько это ещё может продолжаться? Сатору расстроенно надул губы, снова пытаясь увильнуть от предстоящей нервотрёпки: — Ну, подумаешь, чутка опоздал, — а после, не давая вставить и слова, снова загорелся. — Зато знаешь, что по дороге я тебе купил? — Сатору. — Твой любимый тайяки с солёным сыром! — радостно провозгласил Сатору, как по мановению палочки, держа в руках завёрнутую в пакет любимую сладость Сугуру. — Держи, радость моя. А у него, кажется, дёрнулся глаз. Сугуру медленно переводил недовольно-злой взгляд то на чертовски аппетитный тайяки в пакете, то на светящегося, как лампочка, Сатору. И подумал, какой же его друг хитрый говнюк, применивший в этот раз запрещённый, нелегальный приём в качестве извинений. Но даже несмотря на столь соблазнительный, разжигающий аппетит запах, Сугуру не поддался, только зло прорычав: — Я жду твоих объяснений, Сатору, — сощурил глаза, ещё больше показывая своё недовольство. — Ты опоздал на полтора часа. Чёртовых полтора часа, понимаешь? Почуяв, что в этот раз дело прям пахнет жаренным, Сатору беспомощно поднял руки, понимая, что сейчас ему реально может светить что-то не очень хорошее. В голубых глазах напротив Сугуру успел уловить тот самый странный огонёк, который возникает только тогда, когда Сатору пытается снова придумать отмазки, в очередной раз что-то скрыть. Он так ненавидел этот огонёк, всегда чувствовал, как в груди поднимается противное ощущение, будто опять превращается в безмолвного зрителя. Потому что не в силах был помочь дорогому человеку, тому, кто не желает этой помощи. — Ну ладно, лааадно, Сугуру. Прости меня, пожалуйста, — Сатору быстро переменился, будто это не он несколько секунд назад впал в то ужасное состояние, состроив самое несчастное лицо, опять кривляясь. — Просто я очень долго выбирал, что мне надеть, ведь не мог же я- — Сатору, — внезапно перебил Сугуру, чувствуя, как злость за опоздание отступает, поджимая губы. — Что-то опять случилось дома? Сатору нахмурился, всё ещё не выходя из своего шутливого состояния. Снова попытался сменить тему: — Вот если бы ты меня не перебивал, то услышал бы, что я очень долго искал свою любимую футболку! — Сатору, — позвал, сильнее лишь нахмурившись. Но по помутневшим голубым глазам уже сам обо всём догадался. — Ты снова поругался с родителями, не так ли? И чужие губы дрогнули. — Чушь не неси, — буркнул Сатору, резко переменившись, разворачиваясь в другую сторону. Тёмные глаза с болью увидели, как он снова уходил в себя, прятался от собственного друга. — Ни с кем я не ссорился. Сугуру судорожно выдохнул, понимая, что если снова неосторожно бросит слово — тот окончательно закроется, возможно, того хуже, и вспылит. Но его беспокойство было выше всяких предрассудков: он постоянно искренне переживал за друга, который всегда так безалаберно относился к себе и собственному здоровью. Поэтому, собрав всю свою уверенность в кулак, осторожно произнёс: — Ты ведь снова не принял лекарства, да? — и тут же пожалел, увидев, как широкая спина окончательно сгорбилась, как голубые глаза — Сугуру этого не видел, но был уверен — снова покрылись ледяной корочкой. Но уже не мог остановиться, ощущая, как за него уже говорит не столько беспокойство, сколько искренняя забота: — Сатору, ты же понимаешь, что ты должен принимать эти лекарства? Вдруг всё опять повторится, как тогда, в прошлый раз? Твои родители же тоже о тебе переживают, Сатору. И он окончательно не выдерживает, разворачивается, смотрит с какой-то холодной яростью на обеспокоенного Сугуру. — Да сколько можно? — горько ухмыляется, и Сугуру прекрасно видит, как Сатору сдерживается, не хочет повышать на него тон. — Сначала мама, затем отец, теперь и ты. Сугуру, я не маленький ребёнок, прекрати со мной возиться так, будто я хрустальный. Я бесконечно ценю твою заботу, но, пожалуйста, хватит меня донимать с этими грёбанными лекарствами, вести себя так, будто я нуждаюсь в круглосуточном уходе. Мне двадцать три года, и я в силах позаботиться о себе сам. Спасибо. И с этими словами, развернулся, молча предоставляя выбор Сугуру — следовать за ним, или же, оставить в покое. Конечно же Сугуру последует. Потому что переживает и будет переживать, несмотря на все брошенные слова. Да и не для того он выжидал Сатору полтора часа, чтобы сейчас развернуться и уйти обратно домой. Более того, теперь узнав, что тот снова не принимал лекарства, он не мог оставить его в одиночку. Искренне боялся, что друг опять что-то натворит, будучи в не совсем адекватном состоянии. Сугуру не знал, куда они направляются, но, судя по уверенным шагам столь непривычно молчаливого Сатору, идут они в какое-то конкретное место и с определённой целью. И быстро догадывается, узнавая знакомый маршрут, ведущий прямиком в цветочный магазин Сёко. Он так и не решился сказать что-либо ещё, прекрасно зная, что Сатору нужно время остыть, чтобы прийти в себя. Привыкнув к тишине, Сугуру даже слегка вздрогнул, когда молчание разбил чужой бархатный голос: — Прости, что вспылил, — пробурчал Сатору, шмыгнув носом. Неуверенно добавил: — И прости, что так сильно опоздал. И совсем сгорбился, пряча покрасневшие кончики ушей. А Сугуру, не ожидавший услышать что-то подобное от своего бессовестного друга, искренне опешил. Он не видел его лица, так как тот шёл впереди него, но безошибочно точно понял, что, скорее всего, найдёт там виноватые голубые глаза, в которых снова вертелось это его дурацкое самобичевание. На самом деле, не долго думая, Сугуру расплылся в трогательной улыбке, решив, что лучше ответить более шутливо, разбить, наконец, эту неловкую паузу между ними. Он прекрасно знал, как это приведёт Сатору в себя. — Боже мой, что я слышу, — по-доброму съязвил Сугуру. — Ну после такого тебе только отрабатывать и отрабатывать. Одним тайяки уже точно не отделаешься. Сатору тут же развернулся, раскрыв рот в немом шоке. А Сугуру только искренне обрадовался, что его друг, наконец, снова вернулся в своё привычное дурашливое состояние. И рассмеялся, когда тот начал трещать возмущения в ответ, тыкая в него пальцем, угрожая съесть тайяки, который он ещё так и не отдал ему. Прекрасно видел, как на губах Сатору также расцвела улыбка, искренняя, широкая, такая, которая безумно ему шла. На самом деле, лучше слушать безостановочную болтовню друга, чем видеть эти грустные глаза, полные невысказанной тоски и страхов. —…ладно-ладно, я всё понял, балаболка! — со смехом уклонялся Сугуру от шутливых ударов. — И чтобы я тебе ещё что-то покупал? — притворно схватился за сердце белобрысый, честно пытаясь не заржать прямо так, пока он снова корчил из себя великого мученика. — Да ни в жизни! Ну всё, Сугуру, который больше не радость моя, прощай. Отныне место моего лучшего друга освободилось! Сугуру фыркнул и закатил глаза, совершенно не пытаясь скрыть улыбку. И безапелляционно развернулся от друга, раненного до глубины души, махнув рукой Сёко, курящей на входе магазина. — Боже мой, я что-то пропустила? — улыбнулась девушка подходящим мужчинам, с любопытством заглядывая за плечо Сугуру, который не сомневался, что Сатору там уже чуть ли не на асфальте валяется, дабы показать, как ему плохо. Клоун, да и только. Но белобрысый, кажется, не особо долго страдал из-за предательства. — О, свет моих очей! Прекрасная дева, что явилась на мои мольбы прийти на помощь! — Сугуру даже не понял, как эта недокоролева драмы умудрилась прошмыгнуть мимо него и уже встать на колено перед невозмутимой подругой. А Сёко ровно никак не отреагировала на выходку этого придурка, прекрасно зная его, как облупленного. — Скажи, милейшее ангельское создание, согласишься ли ты стать той, кто станет моей музой, источником вдохновения? Лучшим другом и товарищем, указывающим путь? — Сатору, — не выдержала и хихикнула она, покачивая головой, затушив сигарету в урне. — Немедленно встань, ты мне всех покупателей распугаешь. Сугуру, как истинная мамочка этого чудака, почувствовал самый что ни на есть настоящий испанский стыд, отчаянно пытаясь не раскраснеться, пока какая-то маленькая девочка тыкнула в их сторону, что-то спрашивая у своих опешивших родителей. — И это, к сожалению, неправильный ответ. Вы не подошли на место моего лучшего друга, — проговорил, всё-таки, послушно вставая на ноги. А Сугуру, весь красный, только потянулся рукой к лицу, пока Сёко посмеивалась в кулак. И наконец-то успокоившись, Сатору снова широко улыбнулся, непонятно отчего сильнее загораясь. Снова подлетел к подруге, закидывая руки на хрупкие плечи. — Ну что, он здесь? — пролепетал, как маленький ребёнок, предвкушающий открыть долгожданный подарок. Сёко, улыбнувшись, лишь кивнула, а Сугуру, очнувшись, непонимающе посмотрел на своих друзей. — Здесь он, здесь. Беги уже, Ромео. — Сёко, любовь моя, — Сатору окончательно расчувствовался, притягивая в свои медвежьи объятия девушку. — Я тебе всей жизнью обязан, спасибо тебе большое! Сёко лишь улыбнулась шире, похлопывая по плечу этого большого ребёнка. А Сугуру всё ещё молча прожигал, совершенно ничего не понимая — за что и почему его засранец обязан жизнью. Уже почти решил, что тот опять что-то натворил, но не успел ничего сказать, когда голубые глаза стрельнули в его сторону. Кажется, Сатору решил наконец снизойти до лучшего друга, которого он, всё-таки, притащил сюда не просто так. — Сугуру, пошли. — Куда? — глупо спросил, будто это не он стоял перед цветочным магазином, принадлежащим его подруге. — Сатору, если ты опять чего-то на- — Боже, нет, — беззаботно отмахнулся Сатору, пихая ему в руки этот несчастный пакет с тайяки. И всё-таки решил наконец-то объяснить, что происходит: — Вы с Сёко будете моими свидетелями. — Свидетелями чего? — Моего нового парня, конечно же, — провозгласил так самодовольно, словно уже встречается. Переводя взгляд на застекленное здание, в одном из окон он увидел до боли знакомую макушку, тут же обо всём догадываясь. И до Сугуру, наконец-то, всё дошло. И зачем они сюда пришли, и почему его друг выглядел сегодня так официально. Внезапно вспомнились мечтательные, влюблённые взгляды Сатору, постоянно смотрящего в сторону рыжего вороха волос. Работник и друг Сёко, тот самый милый паренёк, каким-то неведомым образом он привлёк его внимание, совершив что-то невозможное. По правде говоря, сначала Сугуру даже испугался. Всегда переживал за друга, считая, что это его лишь очередная фаза. Но когда спустя месяц после знакомства с Итадори Юджи он ходил всё такой же счастливый, витая в облаках, продолжая тарахтеть только о нём, подумал, что возможно всё не настолько и плохо, что общение с этим мальчишкой действительно меняют Сатору. Меняют в том самом хорошем смысле. Поэтому лишь улыбнулся и кивнул, разглядывая посветлевший взгляд. Подумал, что так давно не видел этот прекрасный огонь жизни, расцветающий яркими пятнами в небесно-голубых глазах. А когда, наконец, они зашли в магазин, Сугуру, к собственному удивлению, замечает ещё две знакомые макушки: рядом с Итадори стояли его друзья, которых он видел на дне рождении Сёко и пляже. Девушка, чьё имя, кажется, Кугисаки Нобара, и парень — Фушигуро Мегуми. Последнего знал из рассказов Сатору, который, в общем-то, быстро сдружился с нелюдимым парнем ещё в университете. Эти двое что-то говорили побледневшему другу: с того момента, когда Сугуру в последний раз его видел, он заметно исхудал и осунулся. Внешний вид Итадори казался не совсем здоровым, но он не предал этому значение, заметив, как Сатору слегка остолбенел, широко распахнув глаза. Фушигуро увидел их первым и, махнув рукой, молча поприветствовал. Кугисаки, за что-то отчитывающая надувшегося друга, тоже оторвала свой взгляд, сразу же стрельнув зло в сторону Сатору. А Итадори так и продолжал сверлить прилавок с цветами, так и не собрав роскошный букет. Сугуру правда было интересно, каким образом Сатору собирается выкручиваться в данной ситуации: судя по напряжённому взгляду той девушки, она так просто не подпустит к другу белобрысого. Кажется, ещё на пляже эти двое так и не нашли общий язык, хотя Сугуру был не совсем уверен — он заметил только мимолётные злые взгляды между Сатору и Кугисаки. — С-сатору? — раздался звонкий голос, оборвавший его мысли. Он посмотрел на ошеломлённого мальчишку и подошедшего к нему Сатору. Кугисаки, видимо, хотела что-то сказать, но не успела, прервавшись на обхватившего её Фушигуро. Тот только поджал губы, как бы говоря, чтобы девушка помолчала и подумала, прежде чем снова вмешиваться со своим беспокойством в чужие отношения. Сатору обхватил один из розовых цветков, лежавших на прилавке, и протянул застывшему парню, задав неожиданный вопрос: — Сколько стоит этот цветок? Итадори тут же очнулся, мило засуетившись и покраснев, избегая проницательный взгляд. — Эмм… прости, мы не продаём цветки отдельно, — пролепетал, опуская глаза. Сатору мягко улыбнулся, беря в руки уже охапку цветов и снова задавая: — Тогда сколько стоит этот букет? Итадори быстро поднял взгляд и тут же отпустил, прикусив нижнюю губу. Неуверенно пробурчал: — Примерно полторы тысячи йен, если с композицией, — а затем, немного замявшись, неловко спросил: — Если не секрет… скажи, кому ты хочешь подарить этот букет? И Сугуру увидел, как голубые глаза стали совершенно светлыми, как Сатору почти на физическом уровне излучал нежность и всю свою бесконечную аффекцию к этому мальчику. Как и все остальные, он был заворожен происходящим перед глазами. Чувствовал, что сейчас, в их сокровенно-личном мире, совершается что-то невероятно важное, что с этого момента жизни двух людей берут абсолютно новое начало. — Кому я хочу подарить этот букет? — повторил последние слова Сатору, наклонившись ближе к красному мальчику. — Очевидно, самому невероятному человеку, заслуживающему тысячи таких же букетов. Он как этот красивый цветок, столь же прекрасен и очарователен в своей невинной простоте. У него самый звонкий смех, который я готов слушать часами, самые искренние улыбки, дарующие силы двигаться дальше — и сам он полностью состоит из нежного света, пробирающего тепла и домашнего уюта. Он делает меня самым счастливым человеком, и я надеюсь, что рядом со мной он тоже бесконечно счастлив. И увидел, как мальчик почти не дышит, как он медленно поднимает шокированный взгляд, неверующе глядя на яркий букет цветов, протянутый ему. Сатору смотрит совершенно полностью серьёзно, так, как не смотрел, наверное, никогда. В голубых глазах плещется глубочайший синий океан, столь сильно пугающий Юджи, однако теперь, разглядывая, сколько чувств хранятся в этом океане, ему кажется, что сейчас он готов там плавать и плавать, погрузиться полностью, совершенно не ощущая прежнего страха. Потому что океан способен не только забирать, но и отдавать. Отдавать безграничную любовь, наполнять изнутри новыми ощущениями, даровать свой весь прекрасный мир, которому, казалось бы, нет конца. Перечитывая строки песен, сочинёнными Сатору в тот период, Сугуру не может успокоиться, уже не различая буквы от бесконечной дрожи в руках. Ведь сколько чувств заключено в этих простых словах, что складывались в самую прекрасную мелодию жизни, исполненную и не высказанную устами его музы. На исписанных изящным почерком листах хранится целая жизнь длиною в десятки лет. И в каждом слове есть частичка его друзей, знакомых, близких и родителей. Безумно много и про Юджи — любимого мальчика Сатору. В тот день, после того, как он посмел вторгнуться в чужой и сокровенно-личный мир, Сугуру неожиданно спросил: — Скажи, Сёко, что тогда за цветы лежали на прилавке? Услышав вопрос друга, Сёко мягко улыбнулась, затягиваясь тлеющей сигаретой. Рассматривала закат, длиною в красный бесконечный горизонт, людей, проходящих мимо, стремящихся вперёд с этим потоком жизни. Лёгко проговорила: — Маргаритки, — и, подумав, мягко добавила: — Их дарят, когда приходит новое начало. На языке цветов они означают искренность.
