Там, где нас больше нет

      

«daughter — still» 

             —…то есть, с Итадори-куном вы знакомы ещё с детства?              — Верно.              — А с Годжо-саном только с университета?              — Да.              — И с обоими вы хорошо общались?              — Ага.              И замолкает, прищурившись.              Откладывая ручку, он поджимает губы, прожигая взглядом в ответ. Рассматривает абсолютно каменное лицо и синие глаза, чей обладатель напрочь отказывается давать ответы более развёрнутые, чем сухие «да» и «нет». Никак не способствует развитию диалога, только смотрит волком. И думает, что как на зло сложности почему-то наступают именно сейчас, когда он так близок к разгадке исчезновения.              Если Гёто Сугуру был столь же невозмутим, то хотя бы не скупился на слова, даже несмотря на то, что преподносил всё в своей сложной манере. Так вот Фушигуро Мегуми же был самой настоящей непробиваемой стеной: он гораздо, гораздо труднее в понимании. И, если быть точнее, абсолютно непонятен — по холодным глазам он видит, как тот совершенно не желает что-либо говорить, будто ему даже претит мысль просто упоминать своих исчезнувших друзей. Или же находиться в одной комнате с ним — это ещё зависит от того, как растрактовать ледяной взгляд, направленный на него.              Но на самом деле у него есть одно предположение, почему Фушигуро Мегуми косвенно отказывается помогать расследованию. Делает выводы не столько из его поведения (ибо, как и было сказано выше, он вёл себя буквально никак), сколько из элементарной логики и жизненного опыта общения с похожими людьми. Ведь не может такого быть, чтобы этому человеку было совершенно плевать на близких друзей? Ладно ещё Годжо Сатору, предположим, что этот парень действительно настолько чурбан, каким хочет себя показать. Но Итадори Юджи, его друг детства, когда они знакомы почти всю сознательную жизнь? Бред.              Поэтому, отбросив всю свою напускную тактичность, он резко произносит:              — Вы держите обиду на кого-то из них, не так ли? — и жадно ловит, как дрогнули чужие губы.              Вот оно.              — А вам какое дело? — грубо бросает Мегуми, нахмурившись.              А он только ликует: наконец-то подобрал нужные слова, чтобы хоть как-то расшевелить парня. Тот отреагировал даже более чем нужно, и это не может не радовать, учитывая, что уже половину времени было потрачено в пустую. Про себя только хмыкает, но внешне никак не выдаёт признаков радости.              Ведь теперь он понимает, в какую сторону следует вести разговор.              — Вы злитесь, потому что они ушли, ничего не сказав? Чувствуете, будто вас предали, так? — проигнорировал его прошлый вопрос, поймав момент, когда в равнодушных глазах промелькнуло что-то яростное. Бросает самое смелое предположение — Вы… ненавидите их?              И видит, как чёрные зрачки сужаются.              Мегуми честно старается подавить так не вовремя разыгравшиеся чувства и оставаться всё таким же холодным, отрешённым. Ведь это прямое попадание: он действительно безмерно злился, чувствовал предательство со стороны одних из самых близких друзей. Со стороны Сатору, который в своё время вытаскивал его из проблем с деканом; со стороны Юджи, ради которого готов был ринуться и в огонь, и в воду, но в благодарность получил лишь пустое молчание.               — Мои чувства — это не ваше дело, — шипит, зло смотрит в прожигающие глаза.              Злость и обида Мегуми строились на фундаменте той безмерной привязанности, которую он испытывал к Юджи, а уже после — к Сатору. Знает по себе, из жизненного опыта, что самые сильные чувства испытывают только к тем, кого бесконечно любят, и именно поэтому сильнейшая ненависть рождается исключительно из сильной любви. А любовь, как яркий огонь, сложно заново разжечь из жалких искр, прозванных ненавистью. Однако «сложно» — не значит невозможно. Невозможным становится только тогда, когда на месте костра остаётся сплошное пепелище. Ведь нет ничего хуже пустоты.              Но Мегуми точно знает, что внутри него нет того пепла, перечёркивающего всё то общее, что было в их отношениях. Более того, в нём нет и тлеющих углей с ветвями. Чувствует, как в нём теплится всё тот же костёр, пусть и не такой же яркий, как и раньше, теперь болезненно обжигающий изнутри.       И успокоившись, он всё же отвечает:       — Я не ненавижу их, — Мегуми напряжён, но полностью уверен в своих чувствах. — Но злюсь. Невероятно злюсь. Здесь вы угадали.              Он только понимающе кивает, предугадав эти дальнейшие его слова. Обида Фушигуро не безосновательна — на его месте любой бы тоже непременно злился. Вот только не совсем понимает, почему тот отказывается помогать следствию, ничего не говорит, только отмахивается от его вопросов, как от назойливой мухи.              Поэтому и задаёт:              — Тогда, скажите честно… вы не хотите найти своих друзей? — и неуверенно добавляет: — Почему не желаете отвечать на вопросы?              Мегуми снова поджимает губы, нахмурившись сильнее. Не знает, как сказать, испытывая противоречивые чувства, в которых он, по правде говоря, никогда не был силён. А в выражениях эмоций в слова так и вовсе — в подобных ситуациях ему на выручку постоянно приходили Нобара и Юджи, всегда знающие, что сказать. Но сейчас Мегуми здесь один, поэтому и говорить придётся всё самому.              Конечно же, он хочет. Безумно хочет найти своих глупых друзей, понять, почему они ничего не сказали им, их близким людям. Ведь так не поступают с лучшими друзьями.              А были ли они вообще близки?              — Разве мои ответы вам что-то дадут? — задаёт вопрос Мегуми, смотря уверенно, не прячась от тяжёлого взгляда. — Разве они помогут найти этих кретинов? Разве мы что-то сможем сделать, если они сами не желают быть найденными?              И замолкает, заметно побледнев.              А он только раскрыл рот в немом изумлении. Мало того, что это самая большая фраза, которую выдал Фушигуро Мегуми с начала их разговора, так вдобавок в этот раз правда действительно на его стороне. Пусть горькая и неприятная, но правда.              Однако он не может с ним полностью согласиться.              — Но вы же всё равно зачем-то сюда пришли? — с лёгкой улыбкой произносит. — Значит, какая-то надежда в вас найти друзей всё ещё есть.               Столь простая истина, которую пытался понять Мегуми, пока собственные ноги зачем-то вели его сюда. Услышать её из уст незнакомого человека, увидевшего то, чего так долго не мог понять он сам, оказалось чем-то невероятным. Поэтому широко распахивает синие глаза, поднимая голову.              Он смотрит на него и проникается этим молодым человеком: чем-то Фушигуро, пытающийся показать всем свою решительную непоколебимость, напоминал его. Не раскрывает своих страхов и переживаний, ведь слишком гордый и упрямый, опирающийся исключительно на железный разум. Но внутри испытывает настоящий штурм из чувств, возможно, ощущая всё намного глубже и сильнее, чем кто-либо. С взглядом, полным равнодушия, но на деле — чувствительный, ранимый, переживающий до глубины души за собственных друзей, пусть и сейчас испытывает злость, обиду.              Внезапно чужой голос врывается в его мысли.              — Я всё вам расскажу, — уверенно произносит. — Абсолютно всё, что знаю про этих двоих. И лучше вам слушать меня внимательно — повторять ещё раз я не буду.              Удовлетворённый условиями и результатом, он только кивает, держа наготове ручку и тетрадь.              И прежде чем начать, он замечает, как дрогнули чужие пальцы, как в синих глазах, помимо равнодушия, наконец, пробивается что-то более тёплое и светлое.              — Они встречались ровно год, прежде чем исчезнуть, — проговаривает Мегуми, оперевшись на колени, собирая руки в замок. Задумавшись, спокойно произносит: — Я никогда не видел, чтобы люди так сильно любили: всегда считал любовь в плане романтики настоящим бредом. А они действительно любили.              Он кивает, поспешно записывая слова, размышляет, что абсолютно все люди, посетившие его, твердили о том, что Итадори Юджи и Годжо Сатору являлись неотъемлемой частью друг друга. И убежали сознательно, движимые непонятными для многих чувствами. Но он всё так же не мог исключать тот факт, что это был и не побег вовсе.              Мегуми продолжает:              — Сатору всегда был таким… ну… знаете, внезапным. Весёлый и талантливый, он всегда находился в центре внимания. Часто участвовал в каких-то движухах  — в универе все преподы его просто обожали. Он постоянно был окружён людьми, но липнул почему-то именно ко мне, — рассказывать про Сатору ему всегда было легко. Морщинка между чёрных бровей даже слегка разгладилась, и он замечает, как впервые на чужих губах возникает тень улыбки. — Не знаю как, но по его инициативе мы сдружились. Хотя поначалу бесил этот придурок меня нереально.              Он даже хохотнул, искренне позабавившись притворно перекосившимся лицом.              Мегуми улыбнулся слабо, но так очаровательно и искренне, что поражает его своей неожиданной мягкой стороной. А затем, вспомнив что-то неприятное, снова меркнет на глазах, так и не раскрывшись полностью.              — Я всегда думал, что его внезапная гиперактивность — это часть его характера, но… — Мегуми запинается, нерешительно опустив взгляд. А он только поддаётся вперёд, кажется, осознавая, к чему ведёт Фушигуро. — Но после, Сатору внезапно пропадал. Не приходил в универ несколько дней, а то и вовсе целую неделю. И дозвониться до него было невозможно — он просто не брал трубку. И только потом я узнал, что Сатору был болен…              — Биполярным расстройством? — подхватывает, почти сразу догадавшись. Поспешно уточняет: — В его медкарте значился этот факт.              Мегуми поджимает губы, снова поднимая взгляд.              — Узнал я не от него, это произошло совершенно случайно, — и замолкает, думает, стоит ли добавить от себя. Но всё-таки решается, потому что даже терпеливому Мегуми, молча наблюдавшему всё со стороны, становится невыносимо: —  Не мне судить его мысли и поступки, но мне кажется, Сатору просто ненавидел эту свою сторону. Я не знаю, боялся он, что его оттолкнут, или же в этом было что-то иное, но сам бы этот идиот никогда не признался в собственной болезни.              Он понимающе кивает, записывая снова всё в тетрадь. Про сложную личность Годжо Сатору, на самом деле, за эти дни услышал уже достаточно много: количество его близких и знакомых действительно поражает. Пропадают всякие сомнения в том, что Годжо и вправду был любим. Однако, от этого вопросов к нему становится только больше.              Но вот Итадори Юджи… совсем другое дело. По большей части, этот мальчишка всё так же оставался в тени. Его дедушка напрочь отказывался приходить и давать какие-либо показания, что не могло не сбивать с толку. Но он решил, что разберётся с ним потом, после разговора с остальным его окружением, которое, как оказалось, не такое уж большое.              Поэтому подталкивает:              — Вы дали много интересной информации о Годжо-сане, за что я вам премного благодарен. Но что насчёт вашего друга детства — Итадори Юджи?              И видит, как только при упоминании родного имени синие глаза темнеют, становятся практически чёрными. Как Фушигуро, сидевший в относительно расслабленной позе, снова уходит в себя, ощутимо напрягаясь. Тяжёлая атмосфера возвращается, повисает между ними, но он и глазом не ведёт, ведь часть ответов находится в человеке напротив.              А Мегуми только сильнее сжимает руки в замок, не замечает, как проступает кровь от впившихся в кожу ногтей. Перед глазами вспыхивает широкая улыбка и тёплый взгляд, которые он, на самом деле, безумно любил. И любит по сей день, всегда будет любить.              — Юджи? — повторяет слабым голосом, так, словно избегал произносить. И отстранённо добавляет: — Что вам рассказать про Юджи?              — Всё, что сможете, — деликатно просит он, заметив странные изменения.              А Мегуми, кажется, совсем бледнеет, окончательно впадает в эмоции. И непонятно по его лицу, глазам, что же он испытывает больше — злость или боль? Возможно, всё одновременно.              Но по итогу берёт себя в руки.               — Импульсивный концентрат идиотизма и постоянно лыбящийся придурок. Вот он кто. Вдобавок, просто дурак с слишком большим сердцем — а это почти всё, что надо знать про Юджи, — бросает на одном дыхании, смотрит прямо. А он только видит, в противовес резким словам, как в этих синих, не читаемых глазах расцветает яркими пятнами нежность — столь преданная, сильная, какая может быть только выше понятия друзей.               По этим синим искоркам догадывается.              — Вы были в него влюблены? — и понимает, что это совершенно нетактично, прикусывает язык, когда слова уже были произнесены.              Мегуми, на удивление, отреагировал спокойно. Кажется, впервые расплывается в ухмылке, смотрит как-то насмешливо и горько, с той самой ноткой ностальгии.              — Влюблён? Возможно, — просто пожимает плечами он, невероятно нежно улыбнувшись. Неожиданно даже для самого себя, наконец, формирует собственные чувства в такие сложные для него слова, впервые: — Все люди, только познакомившись с Юджи, оказывались в какой-то степени влюблены в него. Но далеко не каждый мог принести ему то счастье, в котором он нуждался. А я слишком долго с ним дружил, чтобы переступить ту самую черту. Погрузился полностью в эти привычные ощущения и боялся сделать новый шаг. И когда решился признаться, то понял, что не смогу, — смотрит с диким сожалением, несмотря на то, что давно всё пережил. Перетерпел. — Не смогу осчастливить, не смогу быть ему кем-то больше, чем просто лучшим другом.              И замолкает, не ожидавший от самого себя столько искренности, произнесённой незнакомцу. Но почему-то Мегуми чувствует, что теперь, признавшись, ему становится немного проще. И пусть даже за столько лет его чувства остыли, действительно стали просто дружескими, внутри всё также теплилось что-то нежное и сильное.              В доказательство того, что в Юджи Мегуми видит лишь только самого прекрасного друга: он никак не воспротивился его стремительному сближению Сатору, при этом сдерживая Нобару. Прекрасно видел, как сильно тянулся Юджи, это взаимное притяжение, оказавшееся выше человеческого понимания. Будучи в первую очередь тем, кто опирается на логику, Мегуми никогда не понимал импульсивные порывы влюбившихся друзей, всегда руководствовавшихся своим сердцем. Лишь только молча наблюдал, как те, отчаянные, сумасшедшие, творили то, что не творят в обычных отношениях.               А он всё видит и прекрасно понимает, будучи когда-то тоже молодым, влюблявшийся в собственных друзей по глупости. И помнит, как так же не хотел рушить те крепкие взаимоотношения, построенные на фундаменте времени и препятствий, как позволял глупой влюблённости затихнуть. Чувство, не подпитываемое ни снаружи ни внутри, гаснет тем самым естественным образом, каким исчезает надежда, возрождаясь вновь в ту важную и неделимую дружбу.              — Вы ведь тоже считаете, что это был побег? — выпаливает внезапно, жадно высматривая что-то в синих глазах.              А Мегуми отвечает далеко не сразу, лишь снова становится не читаемым, замолкнув. И только хмурится, посмотрев как-будто сквозь него.              — Несомненно, — хрипло произносит, устало опустив глаза. И снова ощущает в груди зудящую злость от молчаливого предательства. От голубых и карих глаз, таивших в себе много тайн, раскрывшись полностью только друг другу. Создавших вокруг себя кокон собственного мира, не впустив никого, даже самых близких и родных людей. Только они вдвоём. — Вы знаете, как много счастья дарили они другим? Те люди, которые улыбались чаще всех, оказались теми, кто нуждались в этом счастье. Какая ирония, да?              Он непонимающе приподнимает брови, поспешно записывая каждое слово.               — Нуждались в счастье? Годжо Сатору и Итадори Юджи? Определённо, что-то неожиданное, — бормочет параллельно, но не столько осуждающе, сколько удивлённо.               Буквально окружённые в любви, имевшие друг друга, оказались теми, кто не понимает значение этого момента. Он не имеет права их судить, но может сделать относительно объективный вывод — Годжо Сатору и Итадори Юджи жили на собственной волне, не допустимой никому, затаившись за множеством масок.              Чего же они на самом деле хотели? От чего бежали? Что боялись? Невероятно много вопросов, ответ на который могут дать только сами исчезнувшие.              И снова его прерывают, но совершенно неожиданной фразой, сбивая с толку резкой сменой темы, так же, как и Сугуру в своё время:              — Я помню, как Юджи много рисовал, — синие глаза всё так же прожигают. Сожалеюще. — Очень много. До Сатору рисование являлось единственной вещью, в которой он был абсолютно искренен.              Мегуми видел все картины Юджи, до единой. Как каждая из них таила в себе его большую часть, как постепенно, приближаясь к моменту их исчезновения, они превращались в психоделический ужас. И видел, как вместе с ними постепенно гас сам Юджи, пусть и улыбался, и при других сиял так же, как всегда. Ещё помнит, как он, после знакомства с Сатору, не утонул окончательно, как вернулся в более-менее прежнее состояние. Как никто, кроме Сатору, не догадался, что на самом деле происходит.              Мегуми правда сожалел о многом. Но в частности он сожалел о том, что не смог быть достойным другом. Не смог увидеть то, что находилось прямо перед его глазами.              А он лишь медленно кивает, уже привыкнув к резким сменам тем этих людей. Если окружение исчезнувших было столь странным, что уж говорить о самих Годжо и Итадори? По правде говоря, он уже сам чувствует, как вступает на ту же волну, что и люди, с которыми беседует: это дело оказало на него столь сильное влияние, определённо, он хорошо его запомнит.              — Что они вообще хотели от этой жизни?              Мегуми фыркает, но тут же расплывается в слабой улыбке. Он понимает всё без слов.              — Если бы кто-то знал, — и сразу гаснет. Серьёзно, но ощутимо дрожащим голосом произносит: — Мне кажется, что они сами этого не до конца понимали. Но как и все, Сатору и Юджи просто хотели быть счастливыми.        

***

             Услышав противный звонок смартфона, Мегуми кое-как разлепил глаза, прищурившись, когда свет от экрана резко пришёл на смену темноты. Увидев до боли знакомое имя, он перекосил лицо, но всё же, послушно принял звонок, молча ругаясь про себя. Потому что прекрасно знал, что Юджи его из-под земли достанет, если не ответит. Мельком бросил взгляд на спящую рядом девушку и выдохнул, услышав всё такое же мерное дыхание.              — Какого чёрта, Юджи? — хрипло прошипел Мегуми как можно тише, вылезая из кровати и осторожно притворив за собой дверь. — Ты вообще видел, какой сейчас час?              — Мегуми! — взволнованно вскрикнул Юджи, заставив поморщиться и отдёрнуть телефон. — Иисусе, слава богу, ты ответил. Мегуми, пожалуйста, мне срочно нужна твоя помощь!              — Что случилось? — Мегуми немедленно переключился с раздражения на беспокойство. — Юджи? Чего замолк?              И в ответ услышал только тяжёлое дыхание, шум улиц и дождя.               Юджи куда-то бежал? Спросонья, Мегуми совсем не понимал, какого чёрта его неугомонный друг делает на улице в два часа ночи.              Внезапно, выдохнув, Юджи выпалил:              — Прости, пожалуйста, что так поздно звоню. Разбудил, да?              — Уже пофиг, — отмахнулся, обеспокоено прорычав: — Где ты вообще? Почему я слышу проезжающие машины? Ты на улице?              — Мегуми, ты знаешь номер Гёто-сана? Или, хотя бы, родителей Сатору? — перебил Юджи, так и не ответив ни на один вопрос. Мегуми только сильнее нахмурился, напрягаясь ещё сильнее.              — Не понял? Зачем тебе?              — Так знаешь или нет?              — Нет, — признался честно. — Так ты ответишь мне, наконец, что случилось?              И за его словами последовала тишина, прерываемая только чужим сбитым дыханием. Мегуми услышал из гостиной топот лап, тут же поджимая губы, распознав своих любимых псов — Куро и Широ. Собаки вопросительно проскулили, сбивая сильнее с толку сонного хозяина. Мегуми тихо шикнул на них.              — Юджи, какого чёрта? Мне приехать за тобой? Я сейчас позвоню Нобаре.              — Не надо, — Юджи взволнованно просопел. — Пожалуйста, не надо вмешивать Нобару. Она и так со мной носится постоянно, как с ребёнком.              — Тогда скажи, где ты.              — Сатору сбежал.              Мегуми аж замолчал, только удивлённо распахнув глаза. Даже проснулся от этих слов, размышляя, что, видимо, это всё какой-то отстойный пранк, и на самом деле он всё ещё спит.              — Не понял. В смысле сбежал?              — Вот так, — просипел Юджи. С паникой пролепетал: — П-просто сбежал. Мы засыпали вместе в отеле, он был весь день какой-то странный, чересчур активный… и я… я… Мегуми, понимаешь, он совсем без одежды и даже без телефона, и я вообще не понимаю, что происходит!              Мегуми устало потёр виски, пытаясь переварить полученную скомканную информацию. Честно старался понять весь скоростной лепет Юджи, до сих пор имевший дурную привычку: во время паники съедать половину слов вкупе с не затыкающимся ртом; и плюнул, немного зло перебивая:              — Да боже, прекрати ты тарахтеть, — а когда услышал, как Юджи замолк, понял, что погорячился, и мягко произнёс: — Прости, я просто сонный, и ты меня очень сбил с толку. Но общую суть я уловил. Ты звонил его родителям?              — Не могу, — совсем дрожащим голосом проговорил Юджи, и Мегуми понял, что тот совсем на грани. — На его телефоне зарядки нет. Я звонил Иери-сан, но она не берёт трубку, а номер Гёто-сана я не знаю. Как думаешь, стоит звонить в полицию?              Мегуми вздохнул, осознавая, что эти двое когда-нибудь точно сведут его в могилу. Не понимал, какого чёрта творил Сатору, но знал, что все его такие приключения всегда оканчивались самым худшим образом. Без раздумий, уже на ходу натягивал джинсы, до этого брошенные им на диван, когда он вместе со своей девушкой летел в спальню. Со своим здоровым сном Мегуми уже давно распрощался, ещё когда познакомился с Юджи и его поразительной способностью находить неприятности.              — Этот идиот же голый, да? Ты же понимаешь, что нам ещё потом придётся вытаскивать его из тюрьмы и убеждать копов, что он простой еблан, а не извращенец-стрикер? Так что даже не вздумай, — пробурчал Мегуми, уже натянув свитер и рубашку. — Немедленно говори, где ты, я сейчас же приеду.               И по усилившемуся сопению понял, что Юджи сейчас тщательно обдумывает, стоит ли тревожить друга ещё больше. Поэтому немедленно на него гаркнул, прекрасно знал, что только так можно привести паникующего мальчишку в себя. Узнав адрес отеля, Мегуми пообещал, что заранее позвонит.               — Я всё-таки ещё поищу Сатору. Он, кажется, говорил мне, что хочет пойти в какое-то кафе.              — Хорошо, — Мегуми спокойно согласился, уже накидывая пальто. Знал, что в таком состоянии нельзя бросать друга, тот просто натворил бы ещё больше глупостей. Поэтому ласково позвал, зажав телефон между ухом и плечом: — Юджи…              — Да?              — Прошу тебя, перестань паниковать. Своей паникой ты никому не поможешь, только навредишь самому себе. Вспомни, как я тебя учил, — Мегуми говорил мягко, так, как привык успокаивать вечно взволнованную Нобару и взвинченного Юджи. И к собственной радости услышал, как на той стороне провода дыхание постепенно выравнивается. — Я уверен, с Сатору всё в порядке. Этот идиот сказочно везучий, поверь, что бы ни происходило — он всегда будет в числе живее всех живых.              И, услышав тихий смешок, слабо улыбнулся.              — Спасибо большое, Мегуми, правда. Я бы сошёл с ума без тебя.              Мегуми только фыркнул, но никак не возразил, когда Юджи мягко рассмеялся. Прекрасно же знал, засранец, что он сейчас старался подавить подкатившее к щекам смущение. Ведь никогда не умел отвечать на слова привязанности, только ворчал и делал вид, что это его никак не касается. И только близкие люди прекрасно видели эту скрытую за волосами покрасневшую шею и сморщенный нос, когда он изо всех сил старался не зардеться.              — Скоро буду, — только бросил и отключился, не удосужившись дослушать Юджи.              Мегуми перевёл взгляд на любопытную пару глаз проснувшихся любимцев и тут же мотнул головой, как бы молча говоря, чтобы те даже не надеялись на прогулку. Куро расстроенно проскулил, прилёг на передние лапы, прижимая чёрные ушки к голове, а Широ только понимающе вильнул хвостом. Мегуми виновато улыбнулся и взъерошил чёрно-белые макушки, как можно тише пытаясь открыть входную дверь.              Но когда услышал за собой тихое шарканье ног, а глаза резко ослепил свет, тут же протяжно выдохнул.              Ведь случилось то, чего он, по правде говоря, больше всего опасался. Мегуми не знал, на что надеялся, отвечая на звонок посреди ночи рядом с чутко спящей девушкой. И медленно развернулся, встречаясь с тёмными и злыми глазами напротив.              — Мегуми.              — Мэй.*              Повисла вязкая напряжённая пауза. Мегуми нервно вертел в кармане пальто телефон, но внешне никак не выдавал возросшее беспокойство — теперь уже не только за друзей, но и за собственную жизнь. И, судя по прищуренным глазам, не безосновательно: его девушка подобное, происходящее уже в который раз, вряд ли простит. Но искренне понадеялся на её благосклонность и в этот раз.              — Опять Итадори, да? — зло процедила Мэй, буквально прожигая взглядом.              Мегуми подумал, что, видимо, надеялся на слишком многое.              — Прости, — только произнёс, не решаясь сделать шаг к ней. Неуверенно добавил: — В этот раз действительно всё серьёзно.              И тут же пожалел, когда увидел, как только сильнее вспыхнула от этих слов девушка.              — Да у тебя с ним каждый раз всё серьёзно! — свирепо выпалила Мэй. — Ты же прекрасно знаешь, что я только рада вашему общению, но ты постоянно летишь к этому дураку, как ненормальный. Мне иногда кажется, что ты меня и вовсе не любишь и не уважаешь, видишь перед собой только этого Юджи, даже когда мы вместе!              — Неправда, — глупо бросил Мегуми, давая себе мысленный подзатыльник.              — Неправда? — истерично хохотнула Мэй, вскинув руки. — Уж не ты ли пренебрегаешь нашим временем, Мегуми! Нашим, понимаешь?              И Мегуми увидел, как зелёные глаза потемнели, засверкали, прекрасно понял, что ещё немного, и Мэй просто расплачется из-за него. Но в то же время знал, что не расплачется: его девушка слишком гордая и сильная, чтобы поступить так даже перед любимым человеком.              — Прости, — снова повторил он, ещё более неуверенно. И сделал шаг ближе, с болью проследив, как Мэй отшатывается. — Мэй, я…              — Прекрати, — прошептала девушка, качая головой. — Ты уже столько раз обещал, извинялся, оправдывался. Если и в этот раз уйдёшь к своему Юджи — значит, ты выбрал его. И всегда будешь выбирать.              Мегуми видел, как Мэй бледнела ещё сильнее, искренне презирая себя за собственную нерешительность. Всегда так запросто говорил нет абсолютно всем, но никогда не умел отказывать Юджи. И по сей день пожинал плоды безрассудства друга и собственной слабости.              Он знал заранее, кого выберет. И Мэй прекрасно знала. Но оба не желали этого признавать.              — Прости, — Мегуми развернулся и вылетел за дверь, отчётливо услышав тихий всхлип, беспощадно резанувший слух.              Он правда любил Мэй. Но далеко не так, как она его. Мегуми уверен, что Мэй всегда будет одной из самых лучших девушек в его жизни: такая сильная, красивая как она кажется по-настоящему недосягаемой, ведь не способна открыто показывать свою привязанность. Всегда имела в себе эту невероятную гордость; требовательная не только к самой себе, но и к другим. Она делала его лучшей версией самого себя, и Мегуми был правда благодарен ей за это. Просто в глубине души он знал, что не сможет вернуть ей ту безмерную любовь, которую она на самом деле заслуживает.              Вся проблема заключалась только в его отношении к Юджи. С самого детства он привязан к нему так, как не должны привязываться к друзьям. И нет, это не та любовь, о которой пишут в романах — Мегуми знает разницу между влюблённостью и дружбой. То, что испытывал он по отношению к лучшему другу, находилось где-то между этими понятиями, а возможно, и вовсе вне их радиуса.              Отношения и чувства — слишком сложные определения, в которых Мегуми никогда не разбирался, в отличие от того же сентиментального Юджи.              И сейчас, подъезжая к отелю и поспешно набирая номер Юджи, он вообще не хотел об этом думать — проблемы в его личной жизни ушли на второй план, а сейчас нужно найти этого белобрысого идиота. И затащить их вдвоём к себе в машину, пока они в конец не простудились под холодным дождём.              Юджи, как на зло, телефон не брал, и матерящийся Мегуми в очередной раз сбрасывал автоответчик, вылетая из машины. Кепка едва укрывала его от дождя, но ему было плевать на противные капли, стекающие за шиворот пальто. Он вертел головой в поисках знакомой рыжей макушки, и не заметив таковой, достал телефон, пролистывая на карте близ находящиеся кафе.              На самом деле, Юджи и Сатору долго искать не пришлось. Стоило только Мегуми услышать шум полицейской сирены и женские крики, дабы понять, что там, где шум и какая-то неразбериха, точно есть его друзья. Убедился в этом ещё со времён студенчества, когда Юджи с Нобарой решили устроить сюрприз на его день рождения, собрав весь круг близких друзей. И пусть тогда ему не пришлось вытаскивать и Сатору из полицейского участка, потому что он попросту не смог прийти, тот успевал и в другое время выдавать что-то безошибочно сумасшедшее.              Заворачивая к кафе, Мегуми резко тормознул, удивлённо приподнимая брови, рассматривая происходящее. Перед его взором открывалась довольно интересная картина: женщина, высокая и стройная, что-то кричала стоящим перед ней мужчинам — один из них точно был копом, а вот у другого оказалась подозрительно знакомая джинсовка. Юджи и его любовь к этой куртке сложно спутать, Мегуми подошёл к нему, будучи не совсем уверенным в том, стоит ли вмешиваться в разговор. Вглядевшись в лицо сердитой женщины, удивлённо распахнул глаза, сначала даже перепутав её с Сатору. Его мать, а это определённо была она, оказалась полнейшей копией собственного сына. Точнее, её сын — копия матери, но в любом случае суть остаётся та же.               Полицейский, дослушав бурную речь женщины, поспешно поклонился и удалился, судя по всему, разобравшись и договорившись с ней по поводу беспорядка, что устроил её сын.              —…и ты! — зло прошипела Годжо-сан, тыкнув в грудь совсем поникшему Юджи. — Никогда, слышишь? Никогда больше не приближайся к моему сыну!              Совершенно бледный Юджи только едва кивнул, не в силах совершить что-то большее. Мегуми поджал губы и поравнялся с другом, положив тому руку на плечо. Он прекрасно знал, что увидит на этом лице только щенячью грусть и проступающие слёзы — Юджи никогда не умел сдерживать эмоции. Поэтому немедленно вмешался, осознавая, что, скорее всего, тоже получит колкости в свою сторону.              — Прошу прощения, вы же Годжо-сан? Не кажется ли вам, что вы слишком перегибаете палку?              Женщина дёрнулась и окинула холодным взглядом подошедшего юношу, вопросительно приподнимая бровь.              — А ты ещё кто?              — Я друг вашего сына, Фушигуро Мегуми, — вежливо поклонился он, равнодушно посмотрев в ответ. — Могу я узнать, что здесь произошло?              Мегуми чувствовал, как под рукой Юджи буквально деревенел, превращался в одну сплошную натянутую струну. Он так и не решился бросить на него взгляд, будучи до сих пор уверенным, что увидит там только вселенскую печаль и шок. Знал, что Юджи в таком состоянии абсолютно бесполезен, вряд ли он сможет дать какой-то словесный отпор злой женщине.              — Думаю, вот этот молодой человек вам потом всё расскажет. А сейчас, прошу прощения, мне немного не до этого. Вы же, судя по всему, с Итадори-куном друзья? — холодно бросила Годжо-сан, прожигая его большими глазами. Вот только за место знакомой озорной искорки в голубых глазах этой женщины значилась сталь.              Мегуми медленно кивнул, проскользнув по направленному на Юджи ледяному взгляду. И тут же нахмурился, обнаружив, как большие карие глаза совершенно потухли, как они блестели от подступающих слёз. Хоть эмоции его друга были вполне предсказуемы, он всё ещё не был готов увидеть его в таком разбитом состоянии.              — Итадори-кун, вы можете уезжать со своим другом, — отчеканила женщина, совершенно не обращая внимание на беспощадность своих слов. — Всё, что я хотела, уже высказала.              Услышав своё имя, Юджи очнулся, поддаваясь вперёд. Мегуми хотел было отдёрнуть его, но не успел.              — П-простите, Годжо-сан, могу я хотя бы увидеть Сатору?              — Чтобы ему стало ещё хуже? Ну уж нет.              Мегуми уловил, как эти слова действительно ранили Юджи. Его возмущение к этой беспощадной женщине росло, но он не смел влезать в чужой разговор, не желая ещё больше провоцировать совершенно сердитую мать.              — Тогда… могу я что-то для него сделать?              — Ты и так уже всё сделал, — саркастично процедила сквозь зубы, откидывая выбившуюся белую прядку за ухо и переложив зонтик в другую руку. — А теперь, пожалуйста, если тебе действительно так дорог мой сын — выполни мою просьбу и просто забудь про Сатору.              — А вот это уже точно не тебе решать, мам. — Раздался хриплый голос позади, заставив присутствующих вздрогнуть.              Все тут же распахнули глаза, оборачиваясь к подходящему мужчине. Мегуми даже моргнуть не успел, как Юджи выбрался из его крепкой хватки и рванул в сторону Сатору, врезаясь тому в грудь. Без раздумий, он обхватил мальчишку и прижал к себе, уткнувшись носом в влажную макушку, поглаживая дрожащую спину.              А Годжо-сан так и вовсе словно подменили: из рассерженной и холодной, она тут же растаяла, стала совершенно обычной взволнованной матерью.              — Боже мой, Сатору, сыночек, что же ты натворил? Почему вышел из машины, да ещё и без зонта? — запричитала женщина совершенно иным тоном, поразив Мегуми резкой сменой настроения. И добавила то, что окончательно сбило его с толку: — Ты опять перестал принимать препараты? Сколько раз мы тебе с отцом говорили, что…              — Мам, — резко перебил Сатору, рассерженно взглянув на мать. — Я правда благодарен тебе за то, что ты вытащила меня от копов и привела в себя, но, пожалуйста, дай мне самому решить, что будет лучше для меня.              — Но…       — Я больной, а не помешанный, — предупреждающе прорычал, опасно сверкнув на поникшую мать. Мегуми нахмурился сильнее, складывая руки на груди. А Юджи в объятиях Сатору успокоился и притих, но очевидно, тоже внимательно слушал. — Прекрати бегать за мной.              Годжо-сан прикусила губу, внимательно рассматривая, как крепко и в то же время бережно прижимал к себе этого мальчишку её сын. Беспокойство в ней сейчас взыграло намного сильнее прочих чувств, поэтому она осторожно прикоснулась пальцами сжатой ладони Сатору. Мегуми со своего угла обзора не видел Юджи и не решался подойти ближе, почувствовав себя в той ситуации совершенно лишним.              — Сатору, пожалуйста, поехали домой. Ты же сам прекрасно знаешь, что завтра будет…              — Нет, — и оттолкнул руку матери. — Прекрати. Просто уезжай к отцу и не вынуждай меня ссориться с тобой.               Она так же повысила тон, пытаясь отдёрнуть от мальчишки холодную руку сына.              — Годжо Сатору, ты поедешь домой! Немедленно! — не встретив никакой реакции, отчаянно добавила: — Сатору!              — Прекрати!              Годжо-сан отшатнулась, поражённо рассматривая, как ледяной, яростный взгляд, с которым её сын обращался только на ненавистных им людей, был направлен теперь на неё. Мегуми честно стоял шокированный от этой внезапно личной стороной жизни его придурашливого друга, который, на самом деле, оказался не таким уж и придурашливым. Почему-то в тот момент ему показалось, что Сатору готов был наброситься на любого, кто хоть как-то посмеет отделить его от Юджи. Он словно прирос к нему всеми конечностями, не желал отпускать сопящего в его объятиях дорогого мальчишку.              А сам Юджи лишь чувствовал, как хватка на его талии усиливалась, ощущал всю ту странную разрастающуюся уязвимость Сатору перед матерью. Как тот превращался в капризного, одинокого ребёнка, уставшего от вечной родительской опеки. Это было совершенно дико и непонятно для Юджи — встречаться с такой внезапной материнской заботой, обеспокоенностью; он всегда был сам по себе, старик никогда не позволял себе так нянчиться с внуком, считая, что детей необходимо учить только базовым вещам, а дальше они должны стараться преодолевать препятствия сами.              Поэтому уже с детства Юджи был очень самодостаточным человеком и учил этому важному качеству Сатору, который часто вёл себя как ребёнок, пусть он и старше его на несколько лет.              Годжо-сан очнулась от шока, гордо вздёрнула нос и непонимающе посмотрела в такие же голубые глаза сына.              — Это всё из-за этого мальчишки, да? — совершенно нетактично спросила она, грубо обратившись к Юджи. Словно его здесь и вовсе не было. — Поэтому ты стал таким?              — Уходи, — тихо произнёс Сатору, чувствуя, как стихает злость от нежных поглаживаний по спине. Но безошибочно можно услышать, как за его словами крылся угрожающий подтекст. —И не смей скидывать всю вину на других. Есть только я и мои поступки— за них ответственность несу только я сам. Поверь, твой сын не такой безумец, как ты думаешь.              Его мать тут же в ужасе распахнула глаза, мотая головой, приложив руку ко рту.              — Сатору, я ведь не это имела в виду!..              — Но твои действия и слова говорят совершенно иначе, — зло процедил, бросив короткий взгляд за её плечо. Поймав голубые глаза на себе, Мегуми чертыхнулся, неловко махнув рукой. Сатору кивнул и снова посмотрел на опечаленную мать. — Спасибо ещё раз. А теперь просто уходи, пока ты не сказала ещё больше того, о чём после сама же пожалеешь.              — Я твоя мать и имею права на беспокойство!              — А я твой взрослый сын и в силах сам принимать решения.              — Хотя бы скажи, где ты сегодня будешь ночевать? — обречённо возразила женщина, разбито взглянув на Сатору. Она не желала принимать произнесённый факт — Мегуми был абсолютно уверен в этом.              — Посмотрим.              Годжо-сан устало покачала головой и окончательно сдалась под напором своего упрямого сына. На прощание лишь бросила взгляд на Мегуми, будто молча попросила присмотреть за её нерадивым мальчиком. Мегуми кивнул, наблюдая, как старшая Годжо — казалось бы, гордая, холодная, но на деле просто обеспокоенная мать — уходила прочь, к машине.              Когда они остались только втроём, Сатору, наконец, расслабился и тихо произнёс:              — Простите за весь этот цирк, — Мегуми закатил глаза и отмахнулся, давая понять, что уже привык ко всем странным загонам своих друзей. И, виновато улыбнувшись, Сатору опустил голову, уже обращаясь непосредственно к Юджи. Его нежно-ласковый тон, с которым он разговаривал только с ним, пробирал до мурашек каждого, даже далёкого от сантиментов Мегуми. И никто не успел заметить, как холодный дождь почти закончился. — Сильно испугался?              Юджи мотнул головой, сильнее зарываясь носом в тёплые слои одежды  ещё недавно голого Сатору.              — Врушка, — хохотнул, притягивая ближе. И поцеловал в макушку, снова виновато пробурчав: — Прости.              Мегуми не смел прерывать их. Заворожённый, он стоял всё на том же месте, не сменяя положения. Пусть и замёрз, промок почти до нитки, но взгляда от влюблённой пары не отводил, прямо как тогда, в цветочном магазине. И в который раз убеждался, что отступить от сердца Юджи было правильным решением; что вынести всю его любовь и вернуть её в том многократном размере, котором одаривал Сатору, у него бы не получилось.              В ту ночь они условились приехать к нему домой, так как его квартира находилась ближе всех: сил, чтобы довезти их до дома Юджи уже не было, все безумно устали и замёрзли. Мегуми не стал допрашивать Сатору и Юджи о произошедшем, прекрасно понимал их состояние, ведь сам пребывал в точно таком же.              Когда они вернулись, Мегуми поджал губы, обнаружив дома только две чёрно-белые мордочки, накинувшиеся сначала на хозяина, а потом смеющегося Юджи.               И никого больше.              Даже намёка на присутствие ещё одного человека не осталось: ни цветочного запах духов, которым пропахла вся его квартира; ни его разбросанных футболок, так любимых ею, когда она бывала у него дома и с радостью носила. Вся одежда была аккуратно сложена в шкаф. И даже смятые простыни, на которых не так давно они предавались страсти и чувствам, оказались застеленными, напоминанием впитав в себя лишь цветочный шлейф. Только одинокая записка, оставленная на тумбочке перед входом, давала понять, что помимо Мегуми, здесь жил кто-то ещё.               Он не знал, на что тогда надеялся, трусливо убегая от Мэй. Оставил всю её в слезах, разбитых чувствах, только эгоистично думал, какой же он идиот, что снова пытался спрятаться от самого себя. И на самом деле тогда Мегуми искренне желал сказать много важных вещей Мэй, но, помните? Ужасен в озвучивании мыслей вслух, и все дела. И в этот раз его неумение привело к самому ужасному сценарию, оставив за собой лишь много «а что если?..» и пустые сожаления.              Записку, оставленную на комоде, Мегуми быстро спрятал в карман джинсов, пока любопытная пара глаз не успела поймать столь подозрительную вещь.              Первым делом он отправил в душ Сатору, так как тот, судя по рассказам Юджи, успел пробежаться по дождливым улицам Токио голышом. Вопросов к этому сумасшедшему поступку, конечно, возникало много, но Мегуми решил, что выяснит всё уже утром, а не в жалкие три часа ночи. Всучил им обоим старую домашнюю одежду и заставил сразу же переодеться, дабы те не успели подхватить простуду, оставаясь в своих сырых вещах. А сам направился стелить им диван, отгоняя скачущих вокруг собак.              Когда Мегуми всё закончил, почувствовал, как к нему подкатила сонливость после всей этой безумной ночи. Зевнув, прошёл на кухню, к собственной радости замечая ещё одну дымящую кружку кофе, а уже после отмечая понурое лицо Юджи. Сделав глоток имбирного чая — а Мегуми знал, что Юджи пил именно чай, ведь терпеть не мог крепкие сорта кофе своего друга — он бросил взгляд на вошедшего и тут же отпустил виноватые глаза на плавающие чаинки в кружке.              — За кофе спасибо, — легко бросил Мегуми, отхлёбывая желанный напиток. И удивлённо покосился на притихшего мальчишку, не получив ответа.              Юджи шмыгнул носом. Мегуми подумал, что этот идиот, судя по всему, всё-таки схлопотал простуду.              — Дурак что ли? Тебе спасибо. За всё.              — Да не за что.              И между ними повисла неловкая пауза, прерываемая только звуком льющейся воды из ванны. Подобное происходило, на самом деле, очень редко — Юджи всегда знал, как правильно создавать уютную тишину, но чаще всего заполнял её своей нелепой болтовнёй. Мегуми опёрся на ладонь и попытался поймать карие глаза, так усиленно избегавшие его цепкий синий.              — Где Мэй? — внезапно буркнул Юджи, усиленно, но неумело пытаясь перевести тему.              Не растерявшись, Мегуми пожал плечами, понимая, что сейчас не самый подходящий момент, чтобы объявить об их расставании.               — У Маки, скорее всего.              — Вы поссорились?              — Нет, — нагло соврал, отпивая кофе. Прикинул, что, наверное, стоит перевести стрелки на произошедшее: всё-таки до утра он точно не дотерпит, любопытство оказалось сильнее его.  — Хуёво у тебя получается увильнуть от темы.              Юджи по-детски надул губы, и Мегуми не выдержал, слабо ухмыльнувшись. Это его детская милая привычка, которая с головой выдавала всю обиду на грубость друга. Ну или когда тот пытался что-то скрыть или соврать, но подобное проявлялось скорее в покрасневших кончиках ушей. Столь палевная особенность, о которой, честно говоря, знали лишь только он и Нобара. Возможно, уже собралась троица, поскольку Сатору подобные детали в любимом человеке подмечал с особой жадностью.               Мегуми внимательно наблюдал за всеми метаниями Юджи, как тот прикусывал губу и отхлёбывал чай, как крутил полупустую кружку и всё так же избегал синие глаза. Словно, если взглянет на него, то в камень превратится, ей богу.              Мегуми начинал искренне раздражаться, будучи по натуре не таким уж и терпеливым, как всем остальным казалось. Он уже открыл рот, дабы поторопить друга, как Юджи внезапно быстро выпалил:              — У Сатору биполярное расстройство.              И тут же захлопнулся, нахмурившись. Ничего не сказал, ожидая продолжение рассказа. А Юджи, наконец, поднял на него взгляд, в надежде, что ему не придётся и дальше объясняться. Но наткнувшись на сердитые синие глаза, сдался, продолжая свой сбивчивый лепет.              — Ну… по словам его мамы…то есть, Годжо-сан, у него сейчас прошёл маниакальный эпизод. Поэтому он был таким странным весь день. Таскал меня по разным местам, затащил в этот дорогой отель, предлагал разные безумные идеи. И, ну… не выпускал меня из кровати.              — Чёрт, вот на этих подробностях можешь остановиться, — скривился Мегуми, с ужасом представляя голых друзей.              — И ещё поэтому он выбежал посреди ночи голым, представляешь? А всё потому, что ему захотелось картошки фри, — всё-таки добил его Юджи, поднимая на него испуганные карие глаза. Судорожно прошептал: — Мегуми, что мне делать?              — А что тебе делать? — он задал встречный вопрос, равнодушно отпивая кофе.              Юджи вздрогнул, обнимая себя руками и оборачиваясь в тёплый плед, который он, засранец, по-видимому, успел стащить с его кровати.              — Ну… в смысле… я же совсем не представляю, как себя теперь вести, — пролепетал, теребя краешек пледа. — Я же никогда не… ну… не общался с людьми с психическим расстройством.              Задумчиво делая глоток, Мегуми внимательно посмотрел на сжавшегося Юджи. Он походил сейчас на брошенного щенка: до того был печальным, напуганным, не представлял, что ему сейчас делать. И сжалился.              — Я бы не назвал биполярное расстройство таким уж страшным расстройством, как бы парадоксально это не звучало, — пожал плечами он. — У моей сестры второй тип, и я бы не сказал, что она как-то выбивается из общества своим поведением. Просто иногда нужно быть к ней особенно внимательным, вот и всё.               — Серьёзно? — удивлённо воскликнул Юджи, приподнимая голову. — У Цумики-тян тоже биполярное расстройство? Почему я этого не знал?              — Вот видишь. Оно не превращает человека в психа, — ухмыльнулся Мегуми. — И, на самом деле, не такое уж биполярное расстройство и страшное. Всего-лишь особенность, не делающая человека ни лучше, ни хуже, просто важная его часть. Нужно только научиться её принимать.              Юджи хоть и был поражён, но слушал внимательно, кивая чуть ли ни на каждое слово друга. И пусть он немного успокоился, всё равно всё так же пребывал в смятении, совершенно не понимая, как быть.              Мегуми, опять же, абсолютный ноль во всех этих сложных чувствах и сантиментах. Но даже он что-то смыслил в отношениях, пусть и в своей циничной манере.              — Юджи, ты же любишь Сатору?              Карие глаза удивлённо распахнулись, услышав столь внезапный вопрос.              — Люблю, — и в это единственное, столь простое слово было вложено столько искренности и теплоты, сколько он не слышал, наверное, никогда.              — Тогда, что за странные страхи и сомнения? — нежно улыбнулся Мегуми, взъерошив влажные после дождя персиковые волосы. — Он тебя любит, сильно и трепетно — поверь, это видит и понимает каждый дурак. Но и ты его любишь с той же силой и отдачей, искренне, как это можешь только ты. А это всё, что имеет значение.              Услышав столь нужные, необходимые ему слова, Юджи охватывает внезапное озарение. Озарение того, как ему резко стало спокойно на душе от этих правильных, простых слов. Смириться с чем-либо ещё уже нет смысла, ведь Юджи принял его ещё тогда, целиком и полностью, когда Сатору пришёл к нему в цветочный магазин и подарил букет маргариток с самым прекрасным признанием.              Он обещал ему тогда, в отеле, что будет рядом с ним. Вспоминая ту странную просьбу, произнесённую неуверенно, со страхом, Юджи теперь понял её причину, скрытый подтекст. И с улыбкой подумал, что Сатору — самый большой дурак, раз решил, что подобное отпугнёт его.       Мегуми прав, он любит. И это действительно всё, что имеет значение.                     Когда тихие разговоры в гостиной стихли, и Юджи с Сатору, кажется, уснули, Мегуми тихо прикрыл за собой дверь спальни. Спать ему, по правде говоря, уже совершенно не хотелось, держался на ногах только благодаря подкатившему адреналину от ночных событий и крепкому кофе.               Вспомнив про записку, он развернул её, любуясь стройным, витиеватым почерком Мэй. И прочитал:              «Прежде чем заводить какие-либо отношения, для начала разберись в собственных чувствах.

Мэй»

             Коротко и скупо, как он и ожидал от некогда своей гордой, обиженной девушки. Перечитывая записку в который раз, Мегуми тяжело вздохнул, доставая телефон и набирая до дыр заученный номер. И даже не успело пройти несколько гудков, как раздалось бодрое:              — Ты такой кобель, Фушигуро, так и знай, теперь тебя ненавидят обе сестры Зенин.              — Я тоже по тебе очень соскучился, Маки, — саркастично ответил Мегуми, падая на кровать.              — Моя сестра прибежала от тебя ко мне, вся зарёванная, посреди ночи и заперлась в ванной, не давая мне сходить в туалет. Как ты думаешь я должна была отреагировать на твоё светлое имя?              — Она всё-таки у тебя? Слава богу, — Мегуми облегчённо выдохнул, искренне переживая за Мэй.              — Ты такой отстой, Мегуми. Я не знаю, что ты сделал, но как хорошая сестра я тебя должна ненавидеть и хорошенько отпинать. Но как твой лучший друг, я вынуждена признать, что в этот раз ты обосрался по полной.              — Вау, это же та самая поддержка, которую я хотел услышать?              — Ну не язви, что я ещё должна сказать? Да и не похоже, что ты так уж расстроен. — Маки на фоне зашумела посудой, видимо, доставая что-то вроде кастрюли или сковороды, дабы приготовить завтрак себе и сестре.              — Просто я ещё не до конца осознал, — честно признался Мегуми, проводя ладонью по лицу. Он был абсолютно искренен в своих словах, воспринимая сейчас всю ситуацию, как один большой и нелепый абсурд. — Прости, столько всего ночью навалилось. Вот я и… нахожусь немного в шоке.              — Ну я так и поняла, что дело снова пахнет Юджи, — проницательно заверила Маки. И шутливо проговорила: — По крайней мере, теперь не только ты сегодня будешь страдать на работе от бессонной ночи. Тот старикашка снова будет на нас вопить, он и так уже думает, что мы встречаемся.              Мегуми хохотнул, вспоминая красное лицо их босса. Поразился этой волшебной способности Маки поднять настроение даже в такой отвратительной ситуации. И пусть он ужасно обошёлся с её сестрой, Маки знала их обоих достаточно хорошо, чтобы не делать поспешные выводы: никогда не осуждала Мегуми за его неспособность отказать Юджи, и тем более не осуждала родную сестру, не умеющую сходиться в компромиссе с собственной гордостью.              — Чёрт, Маки, нас шеф точно прибьёт за дедлайны, — хрюкнул Мегуми, вспоминая то отвратное задание, с которым они бодаются всем айти отделом уже которую неделю.              — Ради его очаровательной красной лысины я готова хоть каждый раз просрочивать дедлайны, — хмыкнула Маки, услышав хриплый смех в ответ. — В общем, я поняла, самурай, ты меня сегодня будешь развлекать своими очередными рассказами про Юджи. Ты не представляешь, как я соскучилась по его красивым глазкам и милым улыбкам, так давно не видела эту булку.              Мегуми хмыкнул, пообещав про себя, что обязательно как-нибудь завалится с Нобарой и Юджи к Маки.              — …ну наконец-то она вышла из ванны!              И его улыбка тут же сползла, уступая место первоначальному беспокойству.              — Как она? Совсем… всё плохо?              — А ты как думаешь, её только что парень бросил! — фыркнула Маки и тут же смягчилась. — Всё с ней будет хорошо. Мэй сильная девочка, справится. А твоя подруга как всегда всё разрулит.              Мегуми судорожно сжал телефон, услышав на фоне нежный голос Мэй. Боролся с желанием попросить Маки передать ей телефон, дабы хоть как-то объясниться, попросить прощения. Но он понимал, насколько эта идея была абсурдной.              — Чёрт, Маки, я…              — Потом скажешь спасибо, — проворчала девушка, спешно прощаясь. — Ладно, Мегуми, увидимся на работе. Мне ещё Мэй тут успокаивать.              — Прости, что и тебя в это втянул.              — Ой, затолкай свои извинения знаешь куда? — наверняка она сейчас добродушно ухмыльнулась, как всегда, поддерживая. — На то я твоя лучшая подруга и старшая сестра. Увидимся, в общем. Я знаю, что ты опять собрался извиняться, не вздумай.              И Маки сбросила звонок, заранее предугадав его действия. Мегуми выдохнул, почувствовав, как его постепенно отпускает благодаря разговору с Маки. С ней всегда так: она действительно умеет поддержать, наверное, у неё получается это лучше всех. Никогда не будет ни на чьей стороне, но в то же время ты постоянно ощущаешь её присутствие рядом, твёрдое женское плечо, на которое всегда можно положиться. Потому что старшая Зенин именно такой человек — надёжный и верный, пусть с первого взгляда и кажется невероятной колючкой.              Мегуми нежно улыбнулся, вставая с кровати, решив проведать своих невольных временных соседей по дому. Куро тут же подскочил вместе с ним, преданно виляя хвостом, а Широ, судя по всему, остался с Юджи и Сатору, будучи очень привязанным к первому. Тихо ступая по паркету, Мегуми заглянул в гостиную, случайно застав чужой, слишком личный момент.              Юджи, судя по всему, после произошедшего тоже так и не смог уснуть. Он не заметил чужого присутствия, медленно перебирал белые пряди, прикрыв глаза, поддаваясь чужим крепким объятиям и притягивая к себе в ответ с той же силой. Сатору после насыщенной ночи, похоже, правда уснул, Мегуми со своего места отчётливо слышал чужое мерное дыхание. Когда они ехали домой, Сатору сильно лихорадило, накрыло странной паникой вперемешку с отчётливой тревожностью. Но звонкий ласковый голос приводил в себя, а тёплые шершавые ладони, к которым он всегда тянулся, как утопающий, оказались тем самым спасением, сжимавшим его холодные пальцы всю дорогу до дома.              И даже будучи сейчас в лодке тех, кому разбили сердце, Мегуми не испытывал какой-либо зависти или злости от того, что теперь он не может испытать подобного с Мэй. Таких взаимоотношений, как у Сатору и Юджи, он не видел, пожалуй, ни у кого, потому что подобная связь — лишь чистой воды везение. А может, благословение.              Мегуми был счастлив за них. По-настоящему. Для него это настоящая отрада: видеть, как Юджи постепенно приходил в себя, снова раскрывался и не выглядел той бледной нездоровой тенью; как Сатору, кажется, сиял намного ярче, чем обычно. И всё в их действиях, прикосновениях было пропитано ответной искренностью.               Мегуми заметил, как после появления в жизни Юджи Сатору, на белых мольбертах появилось множество тонких алых линий. Слишком мимолётные, незримые простому обывательскому глазу; на фоне тёмных, пугающе холодных красок. Человек, не знакомый с творчеством Юджи, очевидно, не заметил бы такую непримечательную вещь, но для Мегуми, наблюдающему всё время дружбы со стороны за его картинами, эти красные линии оказались решающим ударом. Столь отчётливые, выделявшиеся, по его мнению, ярким контрастом.               Поначалу, когда Мегуми разглядывал уже не вызывавшие того ужаса картины, красные полосы ассоциировались с кровью. После психоделических художеств, послуживших множеству причин для беспокойства за Юджи, они так же выступили для него чем-то отрицательным, негативным. Но линии оказались слишком прозрачными, чтобы их можно было назвать материальными. Эфемерные и незаметные, Мегуми понял только сейчас, что те полосы — не кровь вовсе, а нити, связующие их. «Их» было много, и все они пронизаны прозрачно алым, слишком тонким, хрупким, который легко, по сути, оборвать.              И только одна пара, что находилась в центре остальных, была буквально полностью окружена нитями, красными, отчётливыми, объединяющими двоих почти в единое целое.              Мегуми даже показалось, что тогда, на том диване, когда Сатору с Юджи мирно спали, он увидел ярко алый, не гаснущий в ночи, связующий их руки лишь сильнее.              — Я не смогу без него, Мегуми, — внезапно разбил тишину Юджи, давно, на самом деле, заметивший его присутствие. — Люблю его безмерно, всей душой и сердцем. Люблю так сильно, что приму любым. Плевать, с этой особенностью или нет — я ценю каждую его сторону и буду рядом с ним несмотря ни на что. — Затем, шепчет тихо, так, словно признавался самому себе: — И… ты знаешь, он делает меня счастливым. По-настоящему счастливым.              И синие глаза встретились с медово-карими, в которых плескались все те безграничные чувства, направленные на того, кто так сейчас спокойно спал. Никто из них не сомневался в силу слов, произнесённых в тот момент, когда прямое доказательство находилось прямо перед ними.              Тогда Мегуми ответил Юджи странной фразой. Но тот всё понял так, как нужно, и улыбнулся, услышав мягкое:              — Алый вам идёт намного больше.