В моём конце моё начало

Точка изначальна, как слово в Библии, без точки невозможна геометрия, все остальные геометрические фигуры состоят из точек.

      Саске был благодарен. Он познал это чувство только в зрелом возрасте, принимая помощь близких как должное, а не как глупую жалость, не считал позорным выразить ее, хотя бы в коротком слове. Сейчас же он не знал, кого благодарить за второй шанс. У него была возможность увидеть все осознанными глазами — воспоминания детства обрывались, вселяя в голову только окровавленные тела родителей и холодный взгляд брата, хотя на самом деле было и другое.       Он рос, выжидая своего часа. Саске учился заново ходить, издавать что-то похожее на слова и наблюдал. То, что было сокрыто всю жизнь, наконец, открылось. Он видел любовь в глазах матери; ловил каждый, даже самый маленький, гордый взгляд отца; вникал в поучительные слова брата, что нашептывал свою науку маленькому Саске. Его семья знала, что такое любовь, и от этого становилось еще больнее, заранее зная исход.       Ему год, и он рассматривает горящее от фейерверков небо, смирно сидя на руках отца. Он указывает пальцем на ярко-красные хвосты, что озаряют темное небо, про себя удивляясь спокойствию ребенка, что, казалось, не замечает шума, а только заинтересованно глазеет вверх. Саске помнил эти огни — танабата был его любимым праздником. Сначала в кругу семьи, когда они, нарядившись в кимоно, подносили дань уважения предкам, а затем подвешивали небольшие тандзаку на бамбуковых ветках. На небольших бумажках писались желания, что по обычаю обязательно сбывались. Он хорошо помнил свое первое тандзаку — старательно-ровные иероглифы посылали ввысь острое желание стать сильным. Сейчас же он бы написал совершенно другое, даже не задумываясь — желание силы вконец погубило его. Это было и последнее тандзаку — после смерти родителей Саске перестал праздновать, едва уговаривая себя лишь посмотреть традиционный фейерверк. Удивительно, но он преследовал Саске всю жизнь — в какой бы глуши Учиха не оказался на своем пути, августовское небо на один день превращалось в красно-горящий костер искр.        Затем мать держала его на руках, ловко привязывая собственную тандзаку, говорила, что ее желание обязательно сбудется, стоит только ровному ряду иероглифов повиснуть на хрупкой ветке бамбука. Саске прекрасно видел, что она написала, и от этого жаркая волна благодарности проносилась по телу. Едва выдавив что-то похожее на "ма-ма" он прислонился к женщине, обхватывая ручками тонкую шею.

Пусть Саске будет самым счастливым.

      Ему три года, и он сидит на веранде с братом, спрашивая обо всем на свете. Итачи терпеливо объясняет, глядя на детское лицо, что смотрит и спрашивает так по-взрослому. Его вопросы элементарны, но ответ найти все труднее. Итачи чувствует себя загнанным в угол, Саске пытливо смотрит, ожидая ответа, но впервые брат не знает, что сказать. Другие дети интересуются миром, спрашивают о зелени травы или же жарком солнце, Саске мыслит по-другому — его не интересует материальное, его вопросы о людях.         — Почему отец грустный? — он старается формулировать как можно проще, только бы не потерять смысл.        — Ты очень наблюдателен, Саске, — ответил Итачи, касаясь темной макушки. — Отец много работает, — коротко добавил он, понимая, что в молчании младшего скрывается недовольство.        — Я видел, как вы занимались в саду, — сознался Саске, — твои глаза были другие, — и он прекрасно знал, что это были за глаза.        — Это — шаринган, — сказал брат. — Это то, что отличает наш клан от других, особая способность.        — Ты рад, что получил его? — выпытывал Саске, с искренним желанием понять Итачи.        — Если это нужно, чтобы защитить тебя, то я рад, — едва улыбнулся он, легко тыкая в лоб младшего. Итачи был хорошим и любящим, но совершенно не умел разговаривать. В желании защитить, он ограждал от правды, собственными руками отдаляя брата от себя.        Итачи одиннадцать, и он член АНБУ. Отец улыбается немного шире, чем обычно, гордится, но Саске уже не чувствует жгучей ревности. Мать видит это и благодарит за понимание — удивительное для шестилетнего ребенка, а взамен ему достаются крохи внимания отца. Он суров в желании видеть сильных детей, считает нужным напомнить Саске о старшем брате. Младшего уже это не трогает, он послушно складывает печати вслед за отцом, выпуская огненный шар над гладью озера.        — Ты молодец, Саске, — неожиданно похвалил Фугаку, позволяя нотке изумления блеснуть в глазах. — Итачи тоже освоил огненный шар с первой попытки.        — Почему ты сравниваешь нас? — спросил Саске, выслушав короткую похвалу. — Ты видишь во мне второго Итачи, а не второго сына, — даже упрека не слышалось в детском голосе, только искренне непонимание.        — Я хочу, чтобы вы были сильными, — ответил он, туша улыбку. — А Итачи — только пример для тебя.        — Зачем это? Зачем нам быть сильными?         — Мир таков, что правда на стороне сильных, — объяснил отец, рассматривая серьезное лицо младшего сына — его дети не задают простых вопросов. — Ты должен быть сильным, чтобы защитить свою правду.        — И ты считаешь это правильным? — не унимался ребенок, не отрывая взгляда от родителя.        — Этим миром правят сильные руки и острая сталь — не верь тому, кто скажет тебе другое, Саске, — едва заметное сомнение проскользнуло на лице, а затем Фугаку присел на корточки перед сыном, чтобы взять еще маленькие ладошки в свои руки. — Я могу быть не согласен с этим как человек, но как шиноби и глава клана я не могу поступать иначе.        — Разве нет другого выхода? — Саске просто боялся пережить все это снова, пытаясь оградить семью от глупого желания силы, что во все века кровавой жаждой преследует их клан.          — Ты еще мал, чтобы понимать взрослых, — непривычно мягко возразил Фугаку, но сын только выдернул руки, упираюсь взглядом в отца.        — А ты слишком взрослый, чтобы понимать собственных детей, — в тон ответил ему ребенок. — Ты хочешь, чтобы мы были сильными, но тебя совсем не интересует наше мнение.       Отец молча поднялся во весь рост, все еще смотря на серьезного Саске. Он чувствовал необъяснимую горечь, что отражалась в неповиновении собственных сыновей, но вместе с тем и гордость, что дети не были пустым оружием. Его терпения не хватало на весь клан, что уже давно ощущал давление со стороны деревни. На Совете все чаще звучали более радикальные идеи, что с легкой подачи старейшин превращались в реальные планы. Он хотел избежать кровопролития, пытаясь сохранить шаткую чашу весов в равновесии, но терпения уже не хватало. Шаринган в глазах Девятихвостого Лиса четко видел каждый, как и вынужденный переезд клана на окраину деревни. Все больше непонимания возникало между ним и детьми — Фугаку прекрасно видел, чью сторону примет Итачи, а теперь, оказалось, Саске вырос не менее своенравным.         — Ты думаешь, что сможешь изменить то, что до тебя не менялось веками? — наконец спросил мужчина, прикрывая уставшие глаза.        — Все меняется, если меняются люди, — ответил Саске, сдерживая жгучее желание все рассказать.       Ему ли не знать, что значит измениться. Насколько больно избавить себя от пут прошлого, найти прощение внутри себя, перебороть страх неизвестности — ведь никогда не знаешь, что тебя ожидает после перемен. Саске верил, что в этом сила — в отсутствии страха меняться, в признании собственной слабости. Что важно вовремя принять собственное поражение, вовремя свернуть с неправильной дороги.        — Наверное, это под силу только вам с братом, — тихо прошелестел голос, поднимая мальчишеский взор вверх.       Отец смотрел на него с легкой улыбкой, так как никогда. Что-то надломилось в нем, отражаясь в пронзительном взгляде. Казалось, что острые углы лица сгладились под напором эмоций, придавая его облику неприсущую отеческую нежность. Саске видел раздрай в его душе, он оседал на морщинистом лбу, нахмуривая густые темные брови, он плескался в глубине глаз, четче прорисовывая блики несуществующих слез.        Возможно, ему просто показалось все это, но в тот день отец долго разговаривал с Итачи за закрытой дверью комнаты.       Возможно, у них еще есть шанс.