В моём конце моё начало

Форма — просто условность, что ограничивает материальное. У абстрактного нет формы — оно намного сложнее.

      Саске проснулся ранним утром — солнце едва пробивалось сквозь окно, мягко скользя лучиками вдоль стен. Он чувствовал усталость, свинцом налитую в мышцах, но голова — белая пустота без единой мысли. Ребенок через силу повернул ее вбок, замечая на соседнем футоне спящего брата. Понемногу воспоминания возвращались, яркими вспышками заполняя сознание, мертвое лицо матери застыло перед глазами.         — Саске, — выдохнул Итачи рядом едва различимый — ненужные слезы застелили взор. — Саске, — повторил брат, кряхтя переворачиваясь на бок, чтобы обнять младшего.       Итачи не знал, что сказать, не мог выразить собственные чувства, что перемешались и слились воедино, оседая комом в горле. Братья в объятиях — всего лишь дети, что потеряли главную часть себя, утратили прощение, коим была переполнена мама. Казалось, она бы приняла любой их поступок, не позволив себе ни грана разочарования или осуждения. Она не видела в детях свое продолжение, не искала себя в их чертах, не подталкивала их к своему пути. Мама видела людей — два совершенно чистых холста, что рисовали сами себя, а ее задача — подать краски, сгладить резкие линии, в конце концов с гордостью рассматривать картину.         — Саске, — позвал его брат третий раз, наконец получив реакцию — ребенок крепче прижался к нему, оплетая руками тело, пряча голову где-то у груди. — Мы справимся вместе, — шепнул Итачи, нахмуриваясь пуще, зарываясь носом в чернильную макушку.        Саске уже справлялся с этим, уже знал боль утраты, но вместе с тем, помнил облегчение, которое испытал, когда наконец отпустил их. Он шел к принятию долго, тернистым путем проб и ошибок, причинив при этом еще больше боли себе и другим. Сейчас же глупое сожаление не должно затмить память о матери, оно лишь обесценивает ее поступок, ее последнее и сильное желание защитить. Мама хотела, чтобы он был самым счастливым — это меньшее, что Саске может сделать.         — Я знаю, — только и ответил младший, отстраняясь от брата, — но это не делает мне легче сейчас. Сейчас мне больно.        — Мне тоже, — выдохнул Итачи, принимая сидячее положение. — Ты еще не просыпался?        — Нет, — поднялся следом Саске. — Ты видел то-сана?        — Я проснулся ночью, но в гостиной был только Кагами-сан, — рассказал он, протирая глаза. — Дал воды и отправил спать, ничего не сказав.        — Сколько мы спали? — переспросил ребенок, полностью выбираясь с футона.        — Не знаю, — нахмурился старший. — Мои глаза болят, — выдохнул он, хватаясь за голову.       Саске насторожился — скорее всего брат пробудил Мангекье, а он — первую стадию шарингана, но не спешил делиться соображениями, чтобы не вызвать подозрений. Створки сёдзи раскрылись, являя в проходе Кагами-сана.        — Проснулись? — скорее утверждал он, чем спрашивал. — Вам нужно поесть.        — Где отец? — спросил Саске, прямо глядя на невозмутимого Учиху.        — Он у Хокаге, — ответил мужчина. — Помоги брату подняться, — попросил он, разворачиваясь к выходу.       Саске послушался, предложив Итачи руку в качестве опоры, и прошел с ним на кухню. Кагами-сан поставил перед ними чашки с рисом, а рядом тарелку с рыбой на двоих. Итачи заметно ослаб, вынуждая мужчину бросать на него постоянные взгляды.        — Сегодня вам стоит остаться дома, — сообщил он братьям. — Саске пробудил начальный шаринган, а ты, Итачи, Мангекье, поэтому тебе сейчас не хорошо.        — Мангекье? — переспросил старший. — Как у Шисуи? А где Шисуи? — вдруг озаботился он, надеясь не услышать плохого.        — Отдыхает, — успокоил его Учиха. — Вчера он переусердствовал, но ничего серьезнее истощения.        — Что случилось вчера? — подал голос Саске, упрямо пытаясь добиться ответов. — Я был на Совете, — добавил он, видя толику сомнения на их лицах. — Шисуи проводил меня туда, и я слышал, что не все хотят восстания. Так что же случилось?         — Что же случилось, — на выдохе повторил Кагами-сан, прикрыв глаза, собираясь с мыслями. — Клан раскололся на две стороны, одни хотели возвести Учиха над всеми, захватив власть в деревне. Другие — оставить все, как есть. Мы пришли к соглашению, что дадим Хокаге шанс, и Фугаку сможет договориться о возвращении на старые территории.         — Старейшины ведь согласились, — нахмурился Итачи. — И... — хотел продолжить, но мужчина остановил его, мягко подняв раскрытую ладонь.        — Совсем не важны наши соглашения, — возразил он, — если они сразу знали, что поднимут восстание сначала внутри клана, найдя поддержу извне. Похоже, что они хотели убить вашу семью, возможно, меня и Шисуи, а остальных — просто подчинить, — ровным тоном проговорил Кагами-сан, сосредоточив взгляд на младшем из наследников — Саске смотрел все также прямо, совсем позабыв о еде, всецело вникая в разговор.        — Почему... — начал мальчишка, но осекся, подбирая слова. — Ка-чан говорила, что в семье сердца бьются как одно, — вдруг вспомнились ему слова, послышался ее голос из глубин воспоминаний. — Но почему эта семья ее убила? — Саске не хотел плакать — слезы не могли успокоить душу, он искал ответов, чтобы понять, что движет людьми, связанными семейными узами.       Кагами-сан молчал. Он смотрел в глаза семилетнего ребенка — такие же темные, с призрачным мерцанием красного. В них плескалась горечь утраты, но до боли взрослой и осознанной. Саске любил мать, мужчина видел это и раньше, любил отца и брата, наверное, наиболее искренне, чем кто-либо. Но сейчас, задавая такой вопрос, ребенок смирился с ее смертью, просто желая понять — ради чего умерла мама. Что не так в их семье, готовой рубить собственные ветки, желая расти только вверх?*        — Ты ограничиваешь свои чувства некой формой, называя кого-то семьей или кланом, — повел свою речь мужчина, — но на самом деле одна кровь не сотворит любви. Искреннее желание отдать жизнь ради другого человека — вот что важно. Микото пожертвовала собой не потому что была вашей матерью, а потому что любила вас, — мальчишки перед ним — что старший, что младший — понуро опустили головы, вспоминая ее последние слова. — Поэтому, Саске, глупо раздумывать о подлости людей, для которых ты всего лишь одна кровь и одни гены — семейные узы плетут не из этого.        — Я понял, спасибо, — выдохнул мальчишка, сжимая под столом крохотные кулачки, которых бережно коснулись ладони старшего брата.        — Вам нужно отдохнуть, — мягко напомнил Кагами-сан. — Доешьте и идите спать, вечером отец придет к вам.       То-сан действительно пришел вечером, когда выспавшиеся братья просто лежали посреди комнаты, раскинув руки и ноги в сторону. Они тихо переговаривались между собой на нейтральные темы, стараясь немного отвлечься и восполнить утерянные часы вдвоем. Отец выглядел жутко уставшим — лицо, и без того серьезное, совсем окаменело, четче прорисовывая грубые черты, а морщины у глаз стали еще глубже. Закрыв за собой сёдзи, он сел перед братьями на колени, что синхронно за ним повторили позу сейдза*. Он посмотрел на младшего сына, скользнул взглядом по старшему и опустил голову вниз, уложив ладони на татами возле головы.        — Простите меня, — слова едва воспринимались мальчишками, что уставились на отца — они никогда не видели, чтобы он преклонялся перед кем-то.        — Папа, не нужно, — в тот же миг сорвался Итачи, хватая родителя за плечи. —  Прошу, — воспротивился сын, не желая видеть его в такой позе.        — Простите, — повторил Фугаку, поднимая голову.       Отец не плакал и не хмурился, его лицо было спокойным, словно он уже все для себя решил. Саске смотрел в его глаза и видел себя — после войны, потерявшего все ориентиры в жизни, полного отчаянного чувства вины, утерявшего себя. Фугаку винил себя в смерти жены, это читалось слёту во взгляде, в надломленной хрипоте голоса, но ни Саске, ни Итачи не могли его винить.        — Ты не виноват, — сипло проговорил старший, держа его плечи, но Фугаку будто не слышал, тихо-тихо шепча все то же "Простите". — Хватит, то-сан, — грубее сказал Итачи, легко тормоша мужчину.        — Мы тебя прощаем, — голос ребенка едва слышался, но подействовал на мужчину намного сильнее, чем уговоры старшего, что внезапно запротестовал.        — О чем ты, Саске? — вопрошал Итачи. — Отец ни в чем не виноват, — но Саске с возражением закивал головой.        — Это неважно. Он просит прощения, просто скажи, что прощаешь, — попросил младший сын.       Саске понимал отца, как никто другой. Он должен был сам себя простить, чтобы отпустить утрату, а первый шаг к этому — найти прощение извне. Ему не нужны сожаления и пустые убеждения других, он чувствует вину только перед собственными детьми, что остался жив, не смог защитить мать.        — Прощаю, папа, — наконец выдохнул Итачи, встречаясь взглядом идентично-темных глаз.       Фугаку прикрыл глаза, развязав один из тугих узлов внутри. Широкая ладонь опустилась на затылок сына, притягивая его ближе, а другая рука протянулась к младшему, что мигом прислонился к отцу, обвивая руками крепкое тело.

***

      Похороны проходили закрыто — только выжившие члены клана, коих осталось всего-то сорок три. Отец, как глава, и Кагами-сан, как новоизбранный старейшина, стояли впереди всех, склонив головы перед ровными рядами серых могил. Они посчитали неуместным разделять усопших на "своих" и "не своих", похоронив всех на одном клочке, вдали от могил остальных шиноби. Единственное, что отличало могилу матери от остальных — крохотный букетик космеи — неимоверная палитра нежно-розовых оттенков. Микото была в этом букетике своих любимых цветов, как была добрым сердцем в их семье. Отец был все также спокоен, позволяя себе послабление только дома, смотря на сыновей. Он так и не рассказал, как именно умерла жена, да и братья не стремились к расспросам, считая это лишним. Убийца уже покоится в земле, отвечая за окровавленные руки перед небесным судом.       Отец пока попросил их воздержаться от похода в Академию и миссий, чтобы почтить память матери и выдержать трёхдневный траур, и сам побыстрее освобождаясь от дел, в чем ему помогал Кагами-сан. Они привыкали к новой жизни — понемногу. Быт оказался одной из проблем. Наверняка, мужчины и не задумывались, сколько в доме держалось на женских плечах — тонкий шар пыли ненавязчиво напоминал о себе, неприятно оседая на ладони, что коснулась тумбочки. Итачи готовил, но это не могло сравниться с маминой едой, тишина вечера стала неполноценной, грузом ложась на еще не отошедшее сердце. Они не замечали, но именно мама была инициатором всех разговоров — спрашивала у каждого, искренне интересовалась, как прошел день, чтобы затем поделиться этим с мужем, подтолкнуть старшего посидеть с младшим. Мама была тонкой нитью, что связывала семью, виноградной лозой оплетала каждого, отдавая всю себя счастью своих мужчин. Она все также улыбалась им с фотографии на алтаре, окруженная тонкими космеями, смотрела на своих мальчиков, но молчала, утеряв голос навсегда.        На третий день за ужином отец подал голос первым, разрушив устоявшуюся тишину.        — Мне доложили, что днём к воротам приходила девочка и выспрашивала о тебе, Саске, — его взгляд сосредоточился на младшем сыне, что неожиданно усмехнулся.        — Это Наруто, — поспешил объяснить он, — мой друг. Мы с ней тренируемся после Академии.        — Это хорошо, что у тебя есть друг, — вдруг сказал Итачи, повторяя крохотную улыбку. — Она волновалась за тебя?        — Наверное, — ответил Саске, хотя прекрасно понимал, что Узумаки уже могла себе напридумывать невесть что, разве Шикамару что-то пронюхал у отца и рассказал ей. — У нее нет родителей, а другие дети не хотят с ней разговаривать — я видел, как их родители запрещали им, — решил поделиться ребенок, больше обращая внимание на реакцию отца — если мама узнала Наруто, то отец также мог знать, кто она на самом деле.        — Завтра выходной в Академии, так что ты можешь пригласить ее в гости, — предложил отец, дернув уголком губ вверх. — Траур прошел, поэтому нам пора возвращаться к обычной жизни. Мама бы не хотела, чтобы вы перестали трудиться ради своей мечты, — впервые за эти дни он вспомнил о ней, но не с печалью, а с почтением.        — То-сан, — неуверенно начал Итачи, — я хотел сказать, — старший сын колебался, но один-единственный кивок отца прибавил уверенности. — Я встретился с Шисуи сегодня. Он рассказал, что Хогаке освободил Какаши-сэмпая от службы в АНБУ, — Фугаку понимающе прикрыл глаза и мягко перебил сына:        — Знаю, Итачи, это я попросил. Какаши войдет в наш клан, получив второй шаринган, — сообщил отец, а Саске едва не выдал себя с головой, подавив волну удивления.        — Как? — спросил старший сын, осведомлённый в истории Какаши. — Разве можно пересадить шаринган от двух разных носителей?        — Не знаю, — ответил Фугаку, задержав взгляд на младшем сыне, что надеялся услышать весь разговор. — И это неважно, второй глаз тоже принадлежал Обито.        — Обито? — не переставал изумляться Итачи. — Ведь он погиб на войне, не так ли?         — Саске, — внезапно обратился к нему отец, — что ты знаешь об Обито? — ох, Саске знал очень много, но ничего с этого не мог рассказать, поэтому просто ответил, что никогда о нем не слышал.* — Обито был членом нашего клана и воспитывался бабушкой, — начал рассказ Фугаку. — После Академии он попал в команду будущего Четвертого Хокаге, а вместе с ним мальчик — Какаши Хатаке. Во время Третьей войны Обито ценой жизни спас сокомандника, отдав ему левый шаринган. Старейшины протестовали, посчитав опасным доверить додзюцу не-Учихе, но я настоял, что это будет данью уважения к последней воле Обито. Какаши самостоятельно освоил два томое, — в голосе отца даже слышалось едва заметное одобрение, — а на одном из заданий пробудил Мангекье, как у твоего брата.         — А вы не искали тело Обито? — вдруг поинтересовался Саске, задав вполне логичный вопрос.        — Нет, — возразил он. — Время было сложное, да и сказали, что тело завалило камнями, а некому было настоять на поисках.         — Он выжил, да? — догадался Итачи, получая утвердительный кивок.        — Выжил и стал отступником. Похоже, что именно он виновен в нападении на Четвертого Хокаге и высвобождении Девятихвостого, — сказал Фугаку, немного помолчав. — Обито участвовал и в восстании. Не знаю, каким способом он вышел на старейшин, и что им двигало, но нам пришлось убить его, — опустил голову отец, тяжело выдохнув. — Он был весьма силён, и захватить для допроса его не удалось.       Молчание снова опустилось над столом. Саске переваривал услышанное, про себя понимая, что одна из ключевых фигур исчезла с доски. Обито был едва не главным винтиком в сложном и хитросплетенном механизме, что запускал цепь необратимых событий прошлого. Саске смог убрать Итачи с пути отступника, невольно это действие привело к гибели Обито, что очередным падением костяшки домино потянет за собой другие изменения. Это уже совсем другая реальность — однако, на замену Обито станет другой игрок, и Саске должен быть готов к этому.        — Есть еще кое-что, — начал отец, обращаясь к старшему сыну. — Хокаге сказал, что готов перевести тебя в ряды джоунинов так же, как и Шисуи, — подросток изумился, не ожидая такого. — Вы ведь этого хотели, не так ли?        — Хай, то-сан, — согласился он, а, подумав, добавил: — Спасибо.        — Это мне стоит сказать вам спасибо.       Фугаку смотрел на своих сыновей — совершенно разных и похожих одновременно. Он видел в них себя — гордые, обманчиво-спокойные, что скрывают внутри жаркое пламя. Видел Микото — они способны на прощение и сострадание, сильны в своих слабостях, все еще живы. И видел что-то иное — непреклонность, чего не хватило ему в свое время. Все же, братья были разными — они хотели правды, но шли к ней своими путями. Итачи искал ее сам, выстроив собственное мировоззрение, скитаясь в струящемся потоке мыслей, едва слыша кого-то снаружи. Саске — губка — впитывал слова каждого, оценивая и сравнивая с собственным мнением, не считал зазорным спросить прямо — ему нельзя солгать, казалось, он видит людей насквозь.       Фугаку чувствовал гордость просто за то, что он отец этих детей.