В моём конце моё начало

Случайная перемена, перестановка, изменение в последовательности элементов.

      Селение Листа восприняло новость о новом Хокаге с воодушевлением. Коноха понесла минимальные убытки, сумев сохранить целостность, только внешние стены и некоторые здания пострадали, однако к инаугурации все привели в надлежащий вид. Саске стоял рядом с братьями и девушками, вытягивал голову вверх, стараясь разглядеть отца, что возвышался над селением, придерживая шляпу Хокаге, что все норовила спрыгнуть с головы вслед за ветром.       Кто бы мог подумать, что его появление на свет приведет к этому?       Отец не был счастлив или расстроен — воспринял собственное назначение как должное и немедля приступил к обязанностям. Хирузен оставил ему несколько первоочередных вопросов, и если с первым — миссией S-класса в страну Железа — он справился быстро, отправив старшего сына, то с Орочимару разговор предстоял тяжелый и непредсказуемый.        Фугаку, Шисуи и Данзо вошли в комнату, где держали Орочимару — сидящий на стуле и обвешанный печатями подавления, он мог только зыркать желто-змеиными глазами и с презрением усмехаться. Перед Фугаку стоял тяжелый выбор — Орочимару должен был отплатить за все содеянное, однако, будучи весьма важной фигурой в закулисных интригах, змей таил много секретов. Лишать Коноху такого источника информации он не хотел.        — Хокаге-сама? — язвительно-тягуче прошипел змей. — Хирузен совсем спятил, — выдал он, однако слова никак не отразились на лице Учихи.        — Ты сказал, что будешь говорить только с Хокаге, — миновал лишние приветствия он. — Говори.        — И что же вы хотите знать? — хмыкнул Орочимару, задержав взгляд на Данзо. — Вернее, что мне будет за эти знания, — торговался он, сузив глаза.        — Сейчас все, что у тебя есть — это твоя жизнь, и она в наших руках, — отрезал Фугаку, не желая препираться. — Твои люди убили Ринджи? — прямо спросил Учиха.        — Возможно, — проговорил пленник с издевкой.        — Его нужно убить, — подал голос Данзо, — мы рискуем, оставляя в деревне опасного преступника, — он смотрел прямо на змея, а лицо застыло от гнева, выделяя и без того грубые черты.        — Мы должны узнать, где шаринган, — Фугаку настаивал на своем. — И только тогда решать, что с ним делать.        — Как раз-таки наоборот, — и не повел бровью Орочимару, скользнув длинным языком по нижней губе. — Полная безопасность — залог информации, — выдал он, наконец посмотрев на Хокаге.       Фугаку молчал, не выдавая ни волнения, ни гнева — как смел Орочимару торговаться на смертном одре? Какие секреты хранил и где, в конце концов, спрятал украденный шаринган.        — Твоя жизнь — угроза деревне, — возразил Шимура, поворачиваясь к Фугаку. — Его приспешники вне деревни и могут напасть снова, чтобы освободить Орочимару. Хокаге, стоит прислушиваться к старейшинам, и наше решение единодушно — молча или сознавшись, неважно, он должен умереть немедленно.        — Моё слово — окончательно, — Учиха позволил негодованию блеснуть полутоном, возвращая такой же уверенный взгляд. — Завтра мы обсудим условия, и ты расскажешь, где шаринган, и что ты делал в деревне Звука, — обратился уже к Орочимару. — Приставить к охране Тигра и Барана и никого не впускать, — приказал Фугаку, разворачиваясь к выходу, а за ним — Шисуи и Данзо.        — Секреты так очевидны, — последние слова скрылись за дверью, а двое АНБУ легко поклонились Хокаге, принимая охрану важного пленника.        — Тебе стоит подумать, Фугаку, куда ты ведешь деревню, — проговорил Данзо, и оставил двоих Учих в коридоре подземного бункера.        — Вы ему доверяете, Фугаку-сан? — внезапно спросил Шисуи уже на выходе.        — Ты и сам знаешь, Шисуи, — закивал мужчина, рассматривая возмужавшего юношу, что был его опорой, как собственный ребенок. — Как Хокаге, я не отдаю приказ о слежении, — крошечная искра лукавства пробилась сквозь темноту глаз, — но как глава клана — присматривай, хорошо? — попросил Фугаку, едва приподняв черные брови — Шисуи легко улыбнулся и кивнул, растворяясь в шуншине.        Дети были единственной заботой Фугаку. Собственные и чужие; те, кому принадлежало будущее, и те, кто будет расти в будущем. И его работа — не дать будущему рухнуть под градом интриг, лжи и предательства. Родители считают, что живут ради детей. Однако видят в них только собственное продолжение, вкладывая в них свои стремления, несбыточные мечты и тонну болезненного ожидания, что все, что посеешь, взойдет по плану. Иногда, дети — это копия родителей. Они ограждают себя от родительских уз, идут наперекор, а в конце, повзрослев, неожиданно осознают, что стали их копиями. Фугаку вкладывал в детей силу и получил отдачу — сыновья заговорили об иных путях, заставили переосмыслить то, что он сам мечтал изменить, когда был ребенком и наследником. Затем он вкладывал в них слова — и они взошли, подобно росткам. Тяготели к отцу все больше, ожидая ответов на вопросы, что скинули с себя бремя "запретных". Он вкладывал в них ответы — и дети распускались собственным цветом, выстраивая по кирпичикам собственное мировоззрение.        Микото уже семь лет как застыла в улыбке, ограниченая аккуратной деревянной рамкой, не вдыхала запах любимых космей, что послушно-робко взрастали под грубыми, мужскими руками. Не рассыпала тихий, едва слышимый смех в их комнате. Фугаку спал на футоне, не позволяя себе мягкость кровати, как не позволял себе лишней мягкости по отношению к жене. Привычные вещи оказались намного глубже — сколько, оказалось, счастья в семейном завтраке. А сколько холода в металлических спицах, что так и остались сиротливо лежать на комоде — даже в оружии больше тепла. Сёдзе раскрылись, являя удивленного сына — середина рабочего дня, а отец дома сидит перед алтарем, наконец отпустив струны, что натягивали спину — плечи непривычно сгорбились, а на них — усталость дремала, по-кошачьи покачивая хвостом.        — Прости, что потревожил, — подал голос Саске, на миг замешкавшись входить.        — Садись, — комната сгладила грубые тона его голоса, подросток присел рядом и, сложив ладони, поклонился матери.        — Ты простил, отец? — невольно вырвались из уст мальчишки слова, что так часто мелькали при виде родителя.       Фугаку молчал, впервые не зная ответа. Личное всегда казалось ему настолько тайным, что порой он и сам оказывался неосведомленным. Он просил прощения у детей, просил прощения у семьи, но никогда — у себя. Он проживал дни, укрываясь заботой о клане, проводил редкие вечера в медитации, отгоняя мысли и заботы. Фугаку перестал замечать, как узлы внутри затягивались пуще, изредка напоминая о себе — когда смотрел в пустые глаза на фотографии. Он не был поэтом, что словом мог передать чувства, не умел выразить мелодию, что гулко звучала внутри, когда память задевала натянутые струны. Но он мог себе представить, что безоблачное, ночное небо — это ее глаза. Они всепоглощающе черные, испещрённые звёздами-бликами — счастья, горечи, озорства, любви. Звёзды отличались — они вечны, а Микото исчезла слишком рано, и только утрата позволила понять очевидное.        — Не стоит, Саске, — мотнул головой Фугаку, мазнув ладонью по чернильной голове. — Я уже давно перестал думать о тех днях. Я простил, но искуплю вину, только исполнив ее последнее желание, — лед тронулся, и лицо на миг просветлело от улыбки — даже скулы свело от непривычки, но Саске ответил такой же улыбкой, выпустив из груди легкий смешок.        Он знал, что это за желание.

***

      Шисуи считал себя рассудительным. Несмотря на улыбчивость и открытость, что не присуща их клану, он был самым настоящим Учихой, а потому думал, прежде чем делать. И он искренне считал, что сегодняшний диалог с Орочимару был подозрительным. Зачем санину требовать полной безопасности? Что он может рассказать? И зачем, в конце концов, ему шаринган? Данзо также не вселял доверия, причем давно, еще со времен службы в АНБУ, выпытывал о свойствах его Мангекье и ставил вопрос ребром — деревня или клан?       И Шисуи про себя отвечал — семья.       Узкий круг лиц, кому он мог доверять, что не ограничивался одним лишь кровным родством. Но Данзо это было неведомо — тот всецело желал сохранить мир снаружи Конохи, не брезгуя не самыми гуманными способами, ведя свои игры за спинами. Учиха не считал старика Третьего плохим Хокаге, однако тому не хватало твердости в голосе, чтобы ставить свое решение выше советов, как Фугаку-сан, что четко провел грань между ним и советниками. Шисуи помнилось, что он видел лицо Итачи на скале, когда шестилетний ребенок мастерски управлялся сюрикенами, задавая, на удивление, сложные вопросы. Затем вырос Саске — что-то совершенно новое, и Шисуи был горд, что первым увидел в ребенке потенциал спасти их всех — первым протянул руку, приоткрывая завесу тайн Храма. Многолетняя служба шиноби сделала его сердце крепче камня — и тела соклановцев не вызывали скорби или печали, только Микото-сан, что стала символом бессмысленности восстания — дети остались без матери, а муж без жены. Порядки изменились, и стало дышать легче. Он честно разделил бремя тяжелых времен с теми, кто мог поддержать — словом и делом, находил время жить простой жизнью, тренировать любимую команду и дарить крохотные букеты васильков розоволосой куноичи.        Пускай мозолят глаза младшему кузену — возможно, задумается.       Шисуи любил спокойное время, готовый отдать все, чтобы никто не смел тревожить их покой. А потому — впервые не подумав — пошел следом-тенью за Данзо, что направился к бункеру. Несколько таких подземных укрытий предназначались, в первую очередь, для защиты гражданских, однако змея решили спрятать в отдельной комнате-бункере, что предназначалась для дайме или других важных персон на случай атаки или чрезвычайного происшествия. Звукоизоляция, размещение глубоко в скале и удаленность от деревни должны были оградить само селение от возможной опасности в связи с пребыванием Орочимару под стражей. Местоположение было засекречено, и только несколько людей знали, где его держат.        Скалы за границей деревни окружал густой лес. У склона лес редел, скрывая небольшую полянку со входом в бункер. Шисуи знал, что по периметру расставлены несколько АНБУ, следящие за входом, однако Данзо спокойно прошел внутрь, сдвинув каменную плиту. Следом за ним скользнули еще две фигуры в темном балахоне — Учиха был уверен, что это сослуживцы из Корня. Шисуи скользнул вниз по ветке, пробираясь сквозь лес, и натолкнулся на тело одного из АНБУ. Пульс пропал, полностью заверив Учиху, что ничего хорошего не случится. Минуя приказ Хокаге, Шимура собрался убить Орочимару, что явно имел секреты, которые могли б задеть непосредственно старейшину. Призывной ворон упорхнул ввысь с короткой запиской, а сам юноша устремился внутрь.        Тусклый свет факела освещал коридорчик, а на полу — тела двоих шиноби, что охраняли Орочимару. Дверь была распахнута, являя высокую фигуру Данзо, что стоял перед санином, беспомощно связанным на стуле. Шуншином Шисуи переместился за спину Шимуры, приставив короткий танто к горлу.        — Я знал, что вам нельзя доверять, — резюмирует Учиха, перебрасывая взгляд на двоих, что стояли позади Орочимару — мешковатые плащи и лица, сокрыты масками АНБУ, а затем на Орочимару, что был без сознания.        — Учиха, — совершенно спокойно проговорил мужчина, кивнув своим подчиненным, что были готовы напасть. — Стоило убрать тебя намного раньше, — хмыкнул он, но не закончил, поскольку Шисуи дернул коротким танто, рассекая горло старейшине.       Тело немедля соскользнуло вниз, а Шисуи отбил выпад одного из сторонников Шимуры. В глазах загорелся Манкегье, и Учиха напал на противника — в тесной комнате не было, где разгуляться, однако от четкого броска танто увернутся не смог, и остался лежать. Второй дрался чистым тай, однако шаринган смог увидеть странную чакру, сосредоточенную на теле. Учиха старался уклоняться от его выпадов, побаиваясь даже блокировать их.         — Не стоит недооценивать противника, — прозвучал голос позади.       Только благодаря шарингану он смог увернуться — от прямого кулака одного противника, и от куная Данзо, что возник сзади. Шисуи посмотрел на пол, где миг тому назад было тело старейшины, однако сейчас там было пусто, а сам Шимура, абсолютно неповрежденный, нападал вдвойне. Все трое не рисковали применять стихийные техники, побаиваясь, что стены не выдержат внутренних разрушений. К разочарованию Шисуи, гендзюцу не сработало на Данзо, вызывав худшие опасения. Увернувшись от нового града атак, Учиха поставил блок на прямой удар приспешника и мигом почувствовал, как загорелась кожа на предплечье — ярко-синее пятно медленно расползалось, а кожа будто забугрилась.        — Тебе не стоило приходить сюда, Учиха, — спокойно сказал Данзо, легко повалив юношу на пол, что прижал ладонь к пораженному предплечью. — Торуне — уникальный шиноби, способный одним касанием поразить даже такого гения как ты, — уже презрительно протянул он, ногой удерживая Шисуи.        — Не позволю... — прохрипел юноша, пытаясь активировать Сусаноо, но едва сдержал крик боли — броня едва блеснула зеленым цветом и исчезла.        — Бесполезно — яд уже распространился по организму, — раздражающий триумф таился в его голосе. — Однако, твои глаза сослужат мне службу лучше, чем глаза твоего соклановца, — Шисуи на миг позабыл о боли, сложив все части пазла в гудящей голове — шаринган Ринджи оказался у Данзо, а потому так не хотел, чтобы змей начал говорить.        Шимура нависал над ним, крепко сжав кунай в руке, собираясь вырвать пресловутые глаза Учихе. Шисуи смотрел, как лезвие едва заметно сверкнуло в тусклом помещении, а сознание, затуманенное болью от яда, выдавало только один возможный вариант — погрести их всех под завалами бункера. Чакра с усилием бежала по каналам, вызывая новую волну боли, но он боролся с собственным телом, концентрируя чакру в груди.       Внезапно нога Данзо, что удерживала его на полу, ослабла, и сам мужчина упал рядом. Рассудок туманился, но последнее, что он увидел — обеспокоенное лицо Какаши. Шисуи едва выдохнул, пытаясь улыбнуться, но застыл на пол пути к улыбке, напугав Хатаке. Мужчина прощупал слабый пульс и рывком поднял на руки юношу.        — Роши, за главного, — отдал приказ Какаши, обращаясь к подопечному. — Шисуи нужно в госпиталь, — сообщил он и вышел из бункера.        Хатаке едва запомнил, как добрался к госпиталю, надеясь, что еще не поздно, а очнулся, только когда обеспокоенная Сакура протянула ему бумажный стаканчик.        — Это чай, — сказала она, закусив губу. — Возьмите, — настояла девушка, всучив его в руки джоунина.        — Спасибо, — коротко кивнул мужчина. — У тебя дежурство? — машинально спросил он, перекрывая неловкую тишину, хотя ему пора было возвращаться к своим.        — Угу-м, — сдавлено согласилась Сакура, а Хатаке подметил, как она сжимала кулачки и постоянно возвращалась взглядом к палате, куда утащили Шисуи ирьенины, и наверняка разрывалась от вопросов.       Какаши протянул ей нетронутый чай назад, поднимаясь с низкой лавочки в коридоре, заставив светлые брови непонимающе взметнуться вверх. Как бы он не хотел подпирать дверь палаты, дожидаясь хоть какой-либо информации, но подчиненные не могли остаться без командира. И перед Хокаге нужно было отчитаться, чтобы не возникло недоразумений потом.        — Спасибо, — раздалось за спиной Хатаке, что уже направился к выходу.       Он не остановился и не сказал ни слова, но за плотной маской скрывалась ностальгическая улыбка. Сакура проводила взглядом массивную фигуру Какаши-сана и снова посмотрела на дверь палаты. Она хотела войти туда, убедиться, что с Шисуи все будет хорошо, увидеть его одобрительную улыбку и небрежный взмах ладонью, как это часто бывало на миссиях. Он не давал ей залечить никакие царапины, что и так весьма редко появлялись на его теле, пока не убеждался, что Наруто и Саске целы, а сама Сакура себя хорошо чувствует. Вдруг она дернулась в желании скорее оповестить сокомандников, но вспомнила, что на дворе кромешная ночь, хотя Саске, возможно, уже знал о ранении кузена.        — Добрый вечер, — тихий голос мягко вторгся в тишину больничного коридора.        — Добрый, — слегка рассеянно ответила Сакура, поклонившись мужчине, что был отцом Шисуи — она видела его всего два раза, когда оказалась приглашена на праздники семьи Учиха. — Еще ничего не известно, — торопливо оповестила Харуно и продолжила: — Но вы не волнуйтесь, с ним все будет хорошо, — закивала она, будто саму себя убеждала в правдивости собственных слов.        — Я знаю, — легко усмехнулся мужчина, а затем кивнул на остывший чай в ее руках. — Не угостишь? — внезапно попросил он.       Сакура крепче сжала стаканчик, утерявший прежнее тепло, и замахала головой, разворачиваясь к ординаторской, параллельно тараторя, что сделает новый. Кагами проследил, как розовая макушка скрылась за поворотом, и подошел к двери палаты. Рука коснулась гладкой белой поверхности, а лоб тяжело уперся в стенку. Мужчина прикрыл глаза и разразился шепотом молитвы за горячо любимого сына.