Подарок от Гробовщика

Безмолвное царство в этом замёрзшем краю, всё спит беспробудным сном. Лишь стылый ветер, забывший тепло, гонял снежную пыль, окутывая ею, как туманной дымкой, острые обломки неподвижных скал. Их голые остовы торчали вкривь и вкось чёрными зубьями, наполовину занесённые нетронутым, девственно чистым снегом. Снежинки застряли в белёсых ресницах и блестели искрами в тумане волос, что разметались рассыпающимися лентами. Заледенелый воздух остудил, подсушив, чуть влажные зубы. Ни единой души и намёка на остаток живого дыхания. Это место не предназначено для людей, хотя находится в их мире, но ему не принадлежит. И здешние насельники, будто их вовсе не существует, затаились где-то в глубине своих горных нор, предоставив беспамятному ветру разбираться с непрошеным путешественником. Впрочем, Гробовщик не ждал от них радушного приёма. Чем выше он поднимался, тем сильнее набрасывался на него горный ветер, преследуя от обрыва к обрыву, обсыпал снежным крошевом, подкатывал под ноги хлёсткой позёмкой, силясь сбить в какую-нибудь расщелину и похоронить в снежном плену. Жнецы почти не ощущают внешнего холода, но окоченение вполне себе чувствуют, как застывают конечности, лишая возможности шевелиться. Чтобы устоять, пришлось пользоваться всеми своими способностями. Чужеродный ветер натыкался на встречный, порождённый быстрым и лёгким передвижением жнеца, и словно вплетался в его ветряную стену, теряя враждебность, становился союзником и помощником. Для обоих схватка превратилась в игру. Гробовщик ловил его порывы, перелетая с утёса на утёс, по-лисьи проскальзывал под угрожающе нависшими снеговыми шапками, готовыми обрушиться при малейшем колебании и намертво запорошить призрачно зеленоватое свечение глаз. Не оставляя следа, он мелькал стремительно и неуловимо, в невидимости различаясь серой тенью среди пустой белой глади снегов. На заметённой равнине меж скал ветер внезапно, со всей мощью, взвихрил снежную круговерть, подняв её великанским столбом к тёмному небу и придав ей почти человеческий силуэт. Остановившись, Гробовщик смерил взглядом огромную фигуру — свою громадную копию из клубящегося снежного вихря, в таком виде двинувшегося на него наконец смять, растоптать лавинным наплывом. Очертания менялись, завив стелющийся туманный шлейф в буйно всполыхнувшие пряди, и облик вдруг преобразился на иной, тот, что сроднился с горячечным трепетом, высеченный в сердце до сладостной боли. Даже улыбка, дерзкая и острозубая, царапнув душу, повторилась в снежном видении. Грелль… Напоминание теплом рванулось наружу, затмевая рассудок, принуждая разнежено расслабиться, забываясь перед грозно наступающей, заигравшейся стихией. Взмах косы смерти разрушил химеру, рассыпав на хлопья и опадающие снежинки. В осипшем шуме ветра послышался обиженный вой, как от живого существа. Да, это больно. Осевший ветер вновь попытался собрать распавшуюся кучу снега в нечто шевелящееся и поднять её новым призраком. За этим витающим, обретающим форму, снежным облаком Гробовщик заметил несуразное создание, похожее на маленького человечка. Вот и хозяин неугомонного вихря, один из горных гоблинов, сторож внешних подступов к их обители. Прижимаясь к подножию скалы, посверкивая немигающими щелями глаз, как заворожённый, он оцепенело взирал, с любопытством и отчасти с боязнью, на сокрушительную косу в руках Гробовщика, возникшую как ниоткуда. Гробовщик чуть повёл косой и качнул головой. Под тёмно-серым небом маленький уродец выглядел бурым наростом плесени на черноте скалы. Отделившись от неё, он сделал шаг навстречу. — От тебя ни запаха, ни тепла живой плоти, — проскрипел гоблин, потягивая воздух вывернутыми ноздрями. — Воняет цветами в земле, как у могилы. — Ты тоже не греешь радостью, — подметил Гробовщик в ответ. — И откуда так несёт мертвечиной? Прорезь тонкого бородавчатого рта растянулась чуть не до заострённых ушей. — Да-а, я славно пообедал и поужинал, мне перепала целая туша лежалой падали, — роняя слюну, с удовольствием сообщил гоблин. — Где ты раздобыл такое лакомство? — поинтересовался Гробовщик. — Не ты один ищешь здесь сокровища, которые сжигают вам душу, — гоблин пакостно хихикнул. — А ты мне что-нибудь принёс? — Что-нибудь нужно заслужить. Если гоблин сумел выхватить образы в его мыслях, значит, понимает, что его сюда завлекло. Кружась, летели колкие снежинки, оседали, задевали, не тая на разомкнувшихся прохладных губах. — Алый цветок из огня вам принадлежит? — Цветок какой-то… Золота ему не надо, — непонимающе пробормотал гоблин. Пожевав губами в задумчивости, ответил: — Он ничей. И сам выбирает, кому даться в руки. Ты точно больше ничего не хочешь? — ещё спросил, не скрывая нотку разочарования. — Всё остальное тлен, — Гробовщик чуть улыбнулся. Гоблин поманил его корявыми пальцами и заковылял вперёд, через равнину, в вихрившемся вокруг него облачке из снежной крупы, изредка оставляя тёмно-бурые пятна на чистом снегу. Слюна, или кровь?.. Он сам первым протиснулся в неприметную узкую щель, какую нарочно не найдёшь: «Сюда…». Опахнуло свежей изморозью ледника, и словно крылья развернулись на воле, во вдохновенном обаянии взлёта хотелось мчаться навстречу ветру ли, свету или сбывшейся мечте, отбросив всё мелкое, ненужное, наносное. Охватило волнение, давно позабытое. Здесь властвовало покойное затишье. Пушистые ветви заиндевелого сада были сотканы из крупинок льда, чистейшее скопление разросшихся снежинок, сверкавших, сияющих в отражении друг друга. И они не ослепляли своим блеском, но дарили мягкий свет, подсвечивая сами себя в глухой темноте вокруг. Если бы можно было запечатлеть и унести с собой частицу этой восхитительной безмятежной красоты для Грелля, со всеми ощущениями и чувствами, что она пробудила. А лучше пройтись здесь вместе с ним однажды… — Ты чувствуешь его. В тебе закипает страсть, — гоблин отрезвил едким хихиканьем, возвращая в явь. — Огненный цветок источает странные потоки, будоражит, и может свести с ума. Поодаль вспыхнул алым заветный цветок, его лепестки пламенели языками огня, переливались, играя всеми красками закатного солнца, от густо багрового к ослепительно золотому, стекали кровавой слезой. Он тянул к себе, манил, завораживал, тревожа и сжимая сердце сладкой негой. — Он то распускается, то гаснет, как пульсирует сердце, толкая кровь, — сипло зашептал гоблин на ухо, обдавая тяжёлым мокрым дыханием. — И растёт без корня, витая над поверхностью. Но его просто срезать, как обычный цветок. Только не хватай руками его соцветие… Нежданный злой ветер, вдруг обрушившись ураганом, жёсткой волной с шумом хлынул в лицо. Вздымая откуда-то взявшиеся тучи песка и тёмной пыли, он затмил свет, скрыв всё непроглядной завесой. Издав придушенный звук, гоблин рывком втащил своего спутника за камень, шипя ругательства. Похоже, нападение иного ветра стало непредвиденным и для него. Но едва Гробовщик поднял свою косу, гоблин повис у него на рукаве с жалкой мольбой так не делать. Чтобы разглядеть хоть что-то в пыльной мгле, пришлось разжечь свечу, полученную от демона. Пламя едва теплилось, совсем неярко, зато далеко, направленным лучом фонарика. И его невозможно заглушить ничем, кроме рук владельца, во всяком случае, не поднятым магией ветром. Разбушевавшаяся буря нещадно клонила ледяные деревья, срывая с них острые осколки, что летели иглами со всех сторон. В мечущихся рваных тенях промелькнула одна, несомненно схожая с человеческим силуэтом, коротко блеснув бликом стали, и снова затаилась в затемнении. Под прикрытием необузданной вьюжной пыли, перемешанной со снегом, исподволь, окольными путями, понемногу подбираясь к вновь вспыхнувшему цветку, чей огонь пробивался и сквозь плотное пыльное марево. Оказывается, за этой прелестью уже охотятся. И этот кто-то опасен и хитёр, способный снести любого, кто вознамерится ему помешать. Словно вторжение, проявилось другое присутствие, теперь Гробовщик ощущал его, как не различал гоблинов в их родной стихии. Только за беспорядочными порывами бури не получалось распознать, кто это. Неважно, кем бы он ни был, не стоило на него отвлекаться в своей цели, пока он не стал прямой преградой. Гоблин, нахохлившийся в ознобе, прислушивался и вглядывался, но во что-то иное. Наверное, тоже узрел конкурента в некстати разгулявшейся буре. Вдруг замер. — Помогу тебе подобраться к цветку, — поспешно шепнул и осекся. Вместе выметнулись из укрытия, стремительно рванувшись в стороны, каждый в свою. Гробовщик не оглядывался за спину, где в рёве и завывании столкнулись два взбесившихся ветра, с треском круша камень и вековые льды. Жаром бросилось в лицо от заново разгоревшегося цветка, несмотря на расстояние. Осталось долететь немного, чтобы дотянуться лезвием косы. Из надвинувшейся тени на свет взвился красный сгусток, полыхнул раскинутой гривой кровавых волос, источали ядовитую зелень в ярости невидящие глаза, и грозно сверкнуло нацеленное стальное полотно с бегущими по цепи, отточенными зубьями. Грелль?!. Греллю было безразлично, кто посмел встать перед ним. Он сверху, влёт, отчаянно устремился к пылающему цветку. Его нервные пальцы почти соприкоснулись с огненными лепестками, на мгновение погружаясь в них… как пламя, вдруг охватив, поползло по дерзкой руке. Без раздумий Гробовщик отсёк цветок, лишь свистнуло и блеснуло изогнутое лезвие. Может быть, это очередной мираж, для обмана зрения, отвлекающий внимание. Всё погасло, кроме крохотного неугасимого огонька среди ледяных осколков. … Чуть погодя, в приюте горной лачуги Грелль маялся в горячке на лежанке, с наслаждением предавшись заботе любимых рук, таких же холодных, как лёд, который Гробовщик прикладывал к нему. — Так приятно, когда ты трогаешь… Хотел тебе в подарок принести этот цветок, я узнал о нём случайно, — рассказывал Грелль и жаловался: — Всё так горячо… Мне жарко! Давай выйдем на улицу, поваляемся в снегу. — От этого только больше разгоришься. Остывай медленно. Скоро отправимся домой, моё солнце, — Гробовщик перебирал его пальцы своими прохладными губами, задержал ладонь у бьющейся жилки на его виске. Кто мог подумать, что огонь цветка заставит пылать всё тело, словно влившись в него с прикосновением. Грелль без смущения скинул бы с себя всю одежду, но в другом углу, у пригасшего очага, вёрткая хозяйка обихаживала своего кряхтевшего супруга, который, между прочим, приволок её за космы из льдистого сада. Она была с такими же острыми крупными ушами, с такой же одутловатой неровной кожей зеленовато-бурого оттенка. То и дело она ополаскивала в миске тряпицу в пятнах тёмной крови, отжимая её корявыми, заскорузлыми пальцами. — Вы сильно порезали моего мужа, — с укоризной обернулась она к Гробовщику, голос её напоминал дребезжаще визгливый скрип несмазанной телеги. — Вы ведь не люди? Не вполне люди? — Отстань от него, тебе какое дело, — ворчливо отозвался её муж. — Как это — какое? С чего ты взялся его защищать? — хозяйка досадливо отставила миску. — Известно, хотел вместе с ним задать мне трёпку! Нашёл пособника, для поддержки штанов. Все вы, мужчины, одинаковы, — сделала гордый вывод. — Сама виновата! Кто просил тебя вмешиваться? Ещё клялась, что не будешь никому помогать, — высказал супруге гоблин с ехидным хохотком. Семейка горных гоблинов друг дружки стоили. Прислушиваясь к их препирательствам, Грелль хихикнул и шёпотом поведал своему милому другу о сердитом ветре, что сначала кружил около, а потом указал путь. — Я не могла оставить без поддержки такую красивую и отчаянную леди! — заявила она и, по-утиному переваливаясь, проковыляла к лежанке. — Отойдите лучше, мистер, я сама всё сделаю, — попыталась отодвинуть Гробовщика. — Вы не можете понять женское самочувствие. — Моя леди — не женщина, — отстранённо улыбнулся он, как раз распахнув на груди Грелля рубашку, чтобы обтереть ледяной тканью. Грелль уже перестал метаться, успокоенный и в меру остуженный холодными примочками, будто утихомирилось пламя, снедавшее его изнутри. Здесь было скудно натоплено, только для сухости. И закопченные каменные стены с тусклыми жировыми светильниками отнюдь не сочились теплом. Горная ветреница замерла на месте и отступила в оторопи. — Что?! Вы хотите сказать, я помогала мужчине?! А ты это знал! — она свирепо повернулась к совсем развеселившемуся дражайшему супругу. И, более не сдерживаясь, обратила на него свой гнев, тут же обрушившись с крикливыми упрёками и скалкой в твёрдой руке.