Так много ещё впереди

      Начинается долгая перебранка, от которой Локи, видимо, получает неизмеримое удовольствие. Он расхаживает по лесу, глядя то на Сагра, то на Улля, и широко улыбается, всем своим видом показывая, что даже сейчас ситуация особо его не обременяет. Как только Локи, сам того не замечая, подбирается к волчонку достаточно близко, тот, стараясь не привлекать к себе особого внимания, принюхивается к нему, отвлёкшемуся на тираду. От бога пахнет свежей мятой, пробивающей морозом до самых лёгких, и цветущим миндалём, совсем не как от отца.       В лёгких зудит от столь резких запахов, которые в волчьем обличье кажутся ещё более яркими, и он фыркает и шумно выдыхает весь воздух через большой мокрый нос. Локи отшучивается, уворачивается от стрел, пущенных Уллем в порыве всколыхнутой ярости, и громко хохочет, что невольно заставляет жгучий гнев разливаться по венам и опалять и так мутный от погони рассудок бешенством и остервенелой злобой. Из глотки непроизвольно вырывается глухой озлобленный рык, оставленный охотниками без внимания, из-за чего ярость вскипает до нереальных температур, плавя место где-то под рёбрами.        «Отца там… Ни за что… А этот… Да он…»       Мысли бессвязно крутятся в голове с одной лишь идеей: то, что вместо его отца на свободе этот шут — несправедливо, глупо и совсем неправильно. Беглец знает мало, но уже сейчас чётко уверен — этот рыжий клоун натворил столько дел, сколько волос на голове богини Сиф, но всё ещё на свободе и в благодушии, не то что его ни в чём не повинный отец глубоко под землёй. Ему хочется рвать глотку в утробном вое или сомкнуть челюсти у Локи на шее и не отпускать, пока ему самому не отрубят голову, но вместо этого он тяжело дышит и лишь на секунду прикрывает глаза, заполонённые гневом.        Волчонок дышит глубоко, принюхивается к месту, ищет укрытие или хотя бы подходящие пути к отступлению, а потом аккуратно крутит мордой в разные стороны и начинает медленно отходить назад, понимая, что лучшего момента сбежать больше не предвидится, ведь сейчас все так увлечены нападками на Локи. Волк делает пару шагов назад, а после три заскока, с силой отталкиваясь передними лапами от земли.       — Локи! — кричит Сагр, обрывая ругательство на полуслове.       Тот, откликнувшись, резко переводит свой взгляд на беглеца и, побежав, на ходу оборачивается волком. Оттолкнувшись от земли, он грациозно прыгает, вытянув в воздухе задние и передние лапы, словно был волком всю свою осознанную жизнь, и валит его на землю так, что жертва со всей силы ударяется бочиной, разрывая её в кровь. Боль от падения проходится и по его искалеченной груди, заставляя тихо заскулить. Локи в один скачок оказывается около распластавшегося тела и, широко расставив лапы, нависает над ним, что не мешает волчонку всё-таки попытаться отбиться. Он щёлкает челюстями прямо около его носа и утробно рычит, но, поваленный на спину, совсем чуть-чуть не достаёт, а попытки перевернуться пресекаются мощным ударом лапой в грудь. Вздохнув, тот смотрит в глаза напротив, которые начинают приобретать золотистый оттенок, так открыто, что хочется их выколоть: в них видны и бессильная горячая злоба, и загнанность, и мольба о защите, помощи. Беглец взбрыкивает в последний раз, пытаясь прокусить тому переднюю лапу или хотя бы с силой оттолкнуть от себя задними, из-за чего прежняя боль застилает глаза белыми кругами, заставляя затихнуть.       — Это ещё что такое? — ошеломлённо восклицает Улль.       Волчонок не шевелится, кажется, даже не дышит, а черты его громоздкого тела, начинают приобретать совершенно новые, более мягкие — человеческие. Сцепив челюсти, он молча терпит нестерпимую боль от превращения, которое так долго не проворачивал, что тело давно отвыкло. Зубы, врастая обратно, невероятно кровоточат и болят, что кровь по дёснам ручьями стекает в горло, даря неприятный солоноватый привкус; Вся кожа зудит из-за избавления от шерсти и не даёт к себе прикоснуться, даря жгучую боль, словно кипятком окатили; И самое главное в абсолютной тишине звучат жуткие звуки смещающихся суставов, с каждым щелчком заставляющие каждого вздрагивать. Превращение лёжа вызывает и ещё некоторые сложности, но тот их преодолевает, и, когда беглец открывает глаза, до этого закрытые из-за сосредоточения, в нём меняется всё, начиная функциональностью тела, заканчивая адской болью и от прошлых ран, и от нынешних. Он настолько резко втягивает в лёгкие воздух, расправляя их, что Локи ещё сильнее напрягает мышцы, готовый прижать его лапами в любой момент.       — Локи, держи его! — раздражённо вскрикивает Сагр, подбегая к ним вместе с Уллем, когда мальчишка начинает судорожно биться головой от мучений и скулить: образ волка хоть немного притуплял его боль, теперь же парень в ней захлёбывался, жутко хрипел, судорожно сжимая пальцами листву, и пытался отхаркнуть кровь.       Локи обращаться без кувырка ещё сложнее, но он не прекращает попыток и, когда хотя бы руки наконец приобретают человеческий вид, накрепко держит парня, не давая тому кататься по земле в поисках успокоения, чтобы тот не нанёс себе ещё больший вред. Раны на его теле выглядят настолько страшно, что бог обмана удивляется, как тот ещё остаётся в сознании. Сагр не церемонится, держит голову волчонка крепко и давит на челюсть, пытаясь расцепить зубы, что та, кажется, даже хрустит, доставляя ему ещё большую боль, и, как только взгляду открывается покрытый кровью язык, кладёт на него несколько пучков трав, после чего также сильно давит на нижнюю челюсть, не давая ему расцепить зубы и выплюнуть.       Через ноздри начинает пробиваться кровавая пена, а сам волчонок дёргается на месте как припадочный, заставляя Сагра немного ослабить хватку, чтобы тот не захлебнулся: сквозь неплотно сомкнутые губы начинает пробиваться кровавая вязкая слюна.       — Да он не выживет, — с неприкрытым страхом ахает Локи, принимая человеческий облик уже в половину тела, и упускает момент, когда скачок мальчишки становится достаточно сильным, чтобы тот пострадал.       — Локи! — рычит ван, глядя на него так яростно, будто готов мгновенно растерзать за следующую оплошность. И, держа крепко, но, не по виду аккуратно, наклоняет голову волчонка в бок, не давая тому подавиться.       Вдруг его толчки становятся всё более вялыми, обессиленными, и Локи кажется, что он был как никогда прав и мальчишка погиб, но подмеченный облегчённый выдох Сагра говорит совершенно об обратном. Бог обмана осторожно убирает руки с хрупких, почти детских плеч, смотрит, как рвано поднимается разбитая в кровь грудь, и плюхается на траву рядом с ваниром.       — Что ты ему дал? — тот смотрит на него устало, потирает взмокший лоб и нехотя отвечает:       — Свефенфорн*, — глаза Локи округляются ещё сильнее, и Сагр спешит добавить: — Совсем немного и лишь корни, он точно очнётся, больше он проглотил волчьей мяты, чтобы притупить боль.       Они смотрят на лежащее рядом окровавленное тело, дышащее с перебоями, и оба, не озвучивая, понимают, что совершенно не представляют, что делать дальше. Где спрятать раненного волчонка, которого вскоре начнёт искать весь Иггдрасиль? Да Вёльва* его знает.       Сагр тяжело вздыхает, недовольно, понимает, что опять его втянули во что-то опасное, от чего отвязаться невозможно, а Локи молча, почти ласково убирает взмокшие пряди с мальчишечьего лица, искажённого лихорадкой. Наконец-то вглядывается в знакомого незнакомца, пытаясь найти в нём родственные черты, и ничего, кроме россыпи мелких веснушек на щеках, не замечает.       — Неужто и правда мой?.. — шепчет он так тихо, что расслышать его слова едва ли может ветер, но наперекор этому Сагр мирно ему отвечает, борясь с желанием по-дружески приобнять за плечи в поддержку.       — Твой, Локи. Уж характер-то у него явно твой, — мягкая усмешка трогает губы обоих. — Береги, Локи, ты итак лишился всех. А вот и Улль, наконец-то, я думал, быстрее льды в Нильхейме растают!       Ас кривит губы, но издёвку проглатывает, передавая великану маленький мешочек, с лихвой умещающийся в ладони. Тот в свою очередь принимает его настолько аккуратно, будто держит родное дитя. Ткань распластывается на его руке, стоит ему потянуть за шнурок, и оголяет своё содержимое: небольшие сушёные листья, отливающие серебром.       — Слава Одину у меня осталось ещё немного Лифграса*, а то после последней стычки с загнездившимися татцельвурмами издырявлен я был знатно.       — Неужели сам Бог охоты Улль уходит с битвы с мелкими чертятами изрешечённым? — Локи ловит на себе строгий взгляд, но прекращать насмешку и не собирается. — Что тебя, бедного, котята погрызли?       — В следующий раз, Локи, я даже не буду с ними бороться, просто засыплю тебя дурь-травой и брошу в лес.       — Ты слишком жесток для друга.       Сагр, не обращая внимания на перепалку, бережно отклоняет голову волчонка назад и раскрывает окровавленные губы, всыпая в рот перетолчённую до этого в крупные хлопья траву, которые моментально оседают на языке. Волчонок глухо кашляет, пытаясь унять раздражение в глотке, пока ван небольшой струёй не вливает ему в рот воду из фляги, снимая зуд.       — Его нужно отнести в дом, — говорит он, обрывая беззлобную перепалку. — При хорошем раскладе ему нужен день, чтобы восстановиться.       Улль кивает: никто из них не решается всё же спросить, что будет при плохом раскладе. Родственного попечительства на это у Локи не хватает, и он недовольно закатывает глаза и выставляет нижнюю губу — тащить на себе волчонка, который, наверняка, не по виду тяжёлый, в его планы не входит. Он молчит, глядя на то, как спутники обсуждают, на чём лучше нести раненного, чтобы не навредить, и вдруг озаряется улыбкой.       — Пойду подчищу все за нами, иначе наши проделки будут раскрыты раньше, чем начнётся всё веселье.       И не дожидаясь ответа, Локи кувыркается в воздухе и бежит стремглав в глубину леса под два одиноких ругательства.       Пристроенный в комнате Улля мальчишка иногда истошно хрипит, привлекая к себе внимание, но Сагр уверяет, что ничего плохого с ним не случится, что даёт им возможность спокойно обдумать сложившуюся ситуацию. Правда, ни к чему толковому они так и не приходят, и тогда охотник раскладывает на грубом, испещрённом глубокими и не очень бороздами столе карты. И когда дело близится к третьему проигрышу вана, возвращается Локи, толкаясь в дверь, выставленными вперёд руками. Та громко ударяется о стену, сотрясая комнату так, что с верхних полок сыпется немногочисленная посуда и с тихим стуком бьётся о пол.       Улль смотрит на него укоризненно, но больше показательно, чем серьёзно, пытаясь хотя бы приблизительно прикинуть, что могло так напугать бога обмана: глаза Локи настолько широки, что, кажется, он сам себя в них видит, а дыхание так и не может восстановиться. Плут приглаживает ладонью растрепавшиеся волосы и на выдохе произносит:       — Кажется, у нас уже проблемы.