Дополнительные уроки

Сентябрь 1989 года

Магическая Британия, Хогвартс

— Принцесса, ты чего такая грустная? — спросил Райан с полным ртом еды.       Денебола сидела мрачнее тучи, сутулив плечи и лениво ковыряясь ложкой в тыквенно-рисовой каше, которую обычно предпочитала на завтрак. К сегодняшней порции она почти не притронулась. — Матери нездоровится… — тихо ответила она. — Утром прилетела сова. Кикимер написал, что она отказалась от очередного колдомедика.       Денебола отодвинула тарелку и сделала глоток кофе. — Я, конечно, не хочу сгущать краски, но предыдущие целители говорили, что счёт идёт на месяцы. — И что, совсем ничего нельзя сделать? — Айлин отложила эклер и внимательно посмотрела на подругу. — К сожалению, — Денебола допила кофе и накинула лямку школьной сумки на плечо. — Она болеет уже давно. С тех пор как пропал Регулус.       Она вздохнула. — Ладно, ребят, я зайду к директору, попрошу разрешение отлучиться на пару дней. Съезжу домой — нужно нанять новую сиделку. — С тобой пойти? — Райан повернулся к ней и уже собирался встать со скамьи, но Денебола мягко остановила его. — Ты готов ради этого пропустить завтрак? — она слабо улыбнулась. — Не нужно. У тебя сейчас тренировка по квиддичу, набирайся сил. И чтобы ни одного мяча в наши ворота, ты меня понял?       Денебола обняла Райана, попрощалась с Айлин и направилась в кабинет директора.       На самом деле матери было не просто плохо. Уже неделю Вальбурга не вставала с постели, бредила и почти не приходила в себя. Её состояние балансировало на грани. Женщина жила в собственных воспоминаниях — там, где сыновья были дома и живы, род Блэк процветал, а демоны ещё не приходили по ночам.       Вальбурга всегда была сложным человеком. Всё детство Денеболы она обвиняла в несчастьях семьи кого угодно, но только не себя. И даже тогда, когда всё, казалось бы, было потеряно и будущее рода умерло, она так и не смогла признать собственных ошибок.       До отъезда в Хогвартс Денебола днями и ночами сидела у постели матери, ловя каждый её вдох и боясь не услышать следующий удар сердца. Она всерьёз сомневалась, стоит ли вообще возвращаться в школу, но сиделка, нанятая за немалые деньги, убедила её, что всё будет в порядке.       Прошло всего несколько дней учёбы — и утром к слизеринке прилетела сова с весточкой от Кикимера: сиделка не выдержала бесконечных оскорблений и сбежала из родового гнезда Блэк.       Денебола, погружённая в собственные мысли, шла по коридорам Хогвартса в сторону кабинета директора, как вдруг чей-то голос заставил её вздрогнуть, прийти в себя и остановиться. — Большой зал в другой стороне, мисс Блэк, — декан Слизерина медленно приблизился к ней. — Сейчас время завтрака. Или вы решили объявить голодовку? — Здравствуйте, профессор. Я направлялась к директору, — ответила Денебола, нервно поправляя лямку сумки на плече. — Мне нужно уехать на пару дней, уладить семейные дела. Это действительно необходимо, иначе я бы не стала просить об отъезде во время учёбы.       По её виду было ясно – она не лжёт. Припухшие глаза, небрежно уложенные волосы, неаккуратно завязанный галстук — всё это слишком резко контрастировало с привычным обликом Денеболы Блэк. Обычно она выглядела собранной и безупречной, опрятно одетой и, как порой отмечал Снейп, чрезмерно внимательной к собственной внешности. — Двух дней вам будет достаточно? — профессор приподнял бровь. — Я постараюсь уложиться, — тихо ответила она. — С подобными вопросами вы можете обращаться ко мне напрямую, — заметил Снейп. — Я всё-таки ваш декан. Директора я поставлю в известность.       Он сделал паузу и добавил: — И не забудьте взять с собой мазь. Ожоги от настойки яда огнезубки заживают весьма болезненно.       От этих слов щёки Денеболы вспыхнули жаром. К счастью, профессор уже развернулся и направился в сторону Большого зала, не заметив её реакции.       Сама же Денебола отправилась в спальню — переодеться из школьной формы и заодно в очередной раз нанести мазь.       События вчерашнего вечера вновь всплыли в памяти, и сердце на мгновение пропустило удар, стоило Денеболе вспомнить руки профессора — слишком близко, опасно близко оказавшиеся у её груди. Мысль пришла сама собой – за такую «привилегию», как обработка мазью обнажённых участков кожи ученицы, профессору вполне стоило бы начислить Слизерину десяток очков. Нет, не десяток. Пятьдесят. Не меньше.       Денебола нервно усмехнулась и резко тряхнула головой, отгоняя навязчивые мысли. Сейчас было не до этого. Нужно было собрать минимум вещей на пару дней и как можно скорее покинуть Хогвартс, чтобы с помощью Кикимера аппарировать в Лондон — на площадь Гриммо.       Сентябрьская прохлада после августовской жары действовала отрезвляюще, придавая мыслям ясность и порядок. Денебола, уже переодетая, быстрым шагом направлялась к выходу из замка. На ней было корсетное платье в пол — тёмное, сдержанное, подчёркивающее тонкую талию и прямую осанку, к которому она накинула мантию, расшитую тонкой серебряной нитью. Ткань мягко скользила при каждом шаге, а каблуки уверенно отстукивали по каменному полу.       Занятия уже начались, и длинные коридоры Хогвартса были пусты. Тишину нарушал лишь чёткий, размеренный звук её шагов, отражавшийся от высоких стен и сводов.       Стоило Денеболе выйти наружу, как её встретил свежий воздух. Сентябрь окрашивал Хогвартс мягкими, приглушёнными красками: трава вокруг замка ещё оставалась зелёной, но в ней уже угадывались первые жёлтые вкрапления, а кроны деревьев вдали начинали понемногу редеть. Ветер трепал подол платья и мантию, пробираясь под ткань прохладными пальцами. Денебола поправила капюшон мантии и направилась к Хогсмиду.       Деревенька встретила её привычным спокойствием. Низкие домики с покосившимися крышами, витрины лавок, ещё закрытые в этот утренний час, тонкий запах дыма и свежего хлеба, тянущийся откуда-то с главной улицы. Всё здесь выглядело слишком мирно и уютно.       Кикимер уже ждал её в условленном месте. Старый домовик выглядел ещё более иссохшим, чем прежде: серая, морщинистая кожа обтягивала хрупкое тело, большие глаза смотрели настороженно и преданно одновременно. Его уши чуть подрагивали, а наволочка, служившая ему одеждой — старая, заштопанная и явно пережившая не одно десятилетие — висела мешковато, подчёркивая его худобу.       Увидев хозяйку, Кикимер поспешно поклонился, почти касаясь земли. — Госпожа… — проскрипел он, вытягивая вперёд свою тонкую, жилистую руку.       Денебола без колебаний вложила пальцы в его ладонь. В следующий миг пространство вокруг них словно сжалось, закрутилось, и мир распался на вихрь ощущений. Холод, давление, короткое чувство потери опоры — и они растворились, исчезая с тихой улицы Хогсмида, чтобы спустя мгновение оказаться совсем в другом месте.       Четырёхэтажный дом на площади Гриммо ещё никогда не казался Денеболе таким мрачным. Старая, но всё ещё крепкая чёрная дверь с протяжным скрипом отворилась, впуская её внутрь. Девушку встретил узкий тёмный коридор, пропитанный запахом пыли, старого дерева и времени. Стены были увешаны ветхими портретами предков — Блэков, чьи лица она знала с детства. Кто-то на полотнах лениво наблюдал за происходящим, кто-то делал вид, что спит, а некоторые, отвернувшись, были заняты своими бесконечными делами. Дом молчал. Даже портреты сегодня не находили в себе сил для язвительных комментариев.       Денебола сбросила сумку прямо в гостиной, не сомневаясь, что Кикимер тут же подберёт её и аккуратно разложит вещи по местам. Взгляд скользнул по комнате: тяжёлая мебель, тёмные портьеры, камин, давно не видевший огня. Здесь всё дышало прошлым — величием рода и его проклятием одновременно.       Не задерживаясь, она направилась к матери. Поднимаясь по скрипучей лестнице на второй этаж, Денебола чувствовала, как с каждым шагом внутри сжимается что-то болезненное и тревожное. Перед знакомой дверью она остановилась, позволяя себе короткую паузу. Подготовиться к тому, что ждало её за порогом, было невозможно.       Собрав волю в кулак, Денебола глубоко вдохнула и тихо отворила дверь.       Комната была погружена в полумрак. Плотные шторы не пропускали дневной свет, и лишь узкая полоска серого сентябрьского неба пробивалась сквозь щель между тканью. В воздухе стоял тяжёлый, душный запах лекарственных зелий.       Вальбурга лежала на широкой кровати, укрытая одеялом. На её лбу покоилась влажная ткань — попытка Кикимера хоть как-то облегчить жар. Руки, некогда резкие и властные, теперь безвольно лежали поверх покрывала. От былой энергии, от той       Вальбурги, которая могла одним взглядом поставить на место любого, почти ничего не осталось.       Денебола подошла ближе, вглядываясь в лицо матери. Седина, пробравшаяся в тёмные волосы, и несколько новых морщин не лишили её природной красоты — скорее, придали ей трагическую, почти величественную строгость. Даже сейчас, ослабленная болезнью, Вальбурга выглядела аристократично, словно сама смерть не смела коснуться её без разрешения.       Когда-то этот дом наполнялся её голосом — резким, требовательным, непреклонным. Теперь же он слушал лишь тишину и редкое, тяжёлое дыхание своей хозяйки. — Мам? — тихо позвала Денебола, присаживаясь у изголовья кровати.       Вальбурга приоткрыла глаза и, заметив дочь, едва заметно улыбнулась уголками губ. — Кикимер написал, что тебе стало хуже. Я приехала, как только узнала, — продолжила Денебола. — Почему ты прогнала колдомедика? Она могла бы помочь… — Тс-с… — мягко, но настойчиво перебила её Вальбурга. — Меня уже не вылечить. Ты это прекрасно знаешь.       Денеболе повезло: это был один из тех редких моментов, когда мать находилась в полном сознании. Временами Вальбурга бредила, проживая обрывки прошлого, а затем, возвращаясь, не понимала, где находится и кто рядом. Сейчас же её взгляд был ясным, осмысленным. — Я должна многое тебе рассказать, — продолжила она тише, — но боюсь, что не успею… — Что значит «не успеешь»? — голос Денеболы дрогнул. — Если ты устала, я принесу тебе зелье. Ты отдохнёшь, а потом мы поговорим… — Денебола, — Вальбурга попыталась приподняться, но силы тут же покинули её. — Послушай меня внимательно. У каждого в нашем роду есть предназначение. У каждого — своё. Мы с твоим отцом должны были дать жизнь и будущее нашему дому. Тебе, Регулусу… и Сириусу. А вы должны были эту жизнь удержать. Продолжить её.       Она закашлялась, делая паузу. — Регулус мёртв. А Сириус… — Вальбурга перевела на дочь тяжёлый, но твёрдый взгляд. — Только он может продолжить наш род. — Мам, ты, должно быть, не помнишь, но Сириус сейчас… — начала Денебола. — Я прекрасно знаю, где твой брат, — резко, но без прежней ярости отрезала Вальбурга. — Это не отменяет того, что он последний из рода Блэк по мужской линии. Только он. Ты меня понимаешь? — Понимаю, — ответила Денебола почти автоматически. — Его предназначение — продолжить наш род. А твоё — не опозорить его, — Вальбурга сжала пальцы на одеяле. — Ты меня поняла, девочка моя? — Да, — Денебола кивнула, не желая спорить. — А теперь пообещай мне кое-что… — дыхание Вальбурги стало прерывистым, и Денебола поспешно поднесла стакан с водой, оставленный Кикимером, но мать отказалась. — Пообещай, что, когда придёт время… а оно придёт… ты будешь сильной. И сделаешь то, что от тебя потребуется.       Денебола не до конца понимала, чего именно от неё ждут. Но сейчас это было неважно. В таком состоянии матери нельзя было отказывать. — Обещаю, — тихо сказала она. — И ещё… — Вальбурга произнесла это так, словно делала последнюю просьбу. — Прикажи Кикимеру принести сюда портрет Ориона. — Хорошо, я скажу ему, — отозвалась Денебола. — Я побуду дома пару дней, но завтра мне придётся найти новую служанку. Кикимеру одному не справиться…       Она сделала паузу, ожидая привычной резкой реакции, но её не последовало. — Пусть приходит, — с облегчением ответила Вальбурга. — Я хочу немного поспать. Иди к себе.       Денебола поднялась, пообещав, что при необходимости мать может послать за ней Кикимера, и уже подошла к двери. — Денебола, — окликнула её Вальбурга.       Она обернулась. — Что бы ни случилось в твоей жизни, знай – мы с отцом всегда любили тебя. Помни, кто ты. И никогда этого не забывай.       Денебола не нашла слов. Она лишь кивнула и вышла, аккуратно закрыв за собой дверь, стараясь не дать слезам вырваться наружу, и на несколько секунд замерла в коридоре, прислонившись спиной к холодной стене. Она не плакала. Слёзы — это роскошь, которую ей с детства не позволяли. В доме Блэк учили держать лицо, держать спину, держать мысли при себе. Любая слабость считалась недопустимой, а эмоции — чем-то постыдным, что нужно уметь прятать так же тщательно, как семейные тайны.       Притворяться она умела хорошо.       Но понимание пришло слишком ясно и слишком поздно: мать умирает. Не «когда-нибудь», не «возможно», а именно сейчас — медленно, неотвратимо, у неё на глазах. И от этого внутри будто образовалась пустота, холодная и вязкая, в которую нельзя было ни закричать, ни упасть.       Вальбурга Блэк никогда не была мягкой. Она была требовательной, резкой, часто несправедливой. Сравнения с Сириусом, бесконечные упрёки, ожидания, которым невозможно было соответствовать, — всё это Денебола помнила слишком хорошо. Иногда ей казалось, что материнская любовь доставалась ей дозированно, через строгие слова и тяжёлые взгляды.       И всё же — это была её мать.       Та самая, что обнимала её, когда ночные кошмары становились невыносимыми. Что сидела рядом, когда Денебола болела, и собственноручно накладывала охлаждающие чары. Та, что учила её первым заклинаниям задолго до Хогвартса, поправляла движения палочки, терпеливо повторяла одно и то же снова и снова. Та, что гладила по волосам — редко, украдкой, будто боясь показать слабость, но этого хватало.       И пусть сравнения с Сириусом выводили её из себя, пусть имя брата всегда стояло между ними, Денебола никогда не могла долго злиться на Вальбургу. Потому что за всем этим — за жестокостью, гордыней и фанатизмом — скрывался страх. Страх потерять всё. Страх остаться одной. Страх увидеть конец рода, которому Вальбурга отдала всю себя.       Теперь этот страх передался Денеболе.       Она шла по дому, не замечая ни портретов, ни скрипа половиц, чувствуя лишь тяжесть в груди. Её не разрывали истерики, не накрывала паника. Вместо этого внутри медленно формировалось что-то иное — холодная пустота. Бездна, в которую можно было провалиться с головой. Опустошение сменялось решимостью. Она не могла позволить себе сломаться. Не сейчас. Не тогда, когда мать ещё жива. Она должна была доказать ей, что справится. Не важно с чем.       Денебола понимала: горе придёт позже. Оно накроет её внезапно, когда всё закончится, когда уже нельзя будет ничего изменить. А пока — она должна быть сильной. Так, как её учили.       В своей комнате Денебола застала Кикимера — домовик бережно раскладывал её вещи из чемодана по полкам шкафа. — Матушка сказала тебе принести к ней портрет отца, — обратилась она к домовому. — Если после этого ты ей больше не понадобишься, подай мне огневиски. — Как прикажете, госпожа, — Кикимер низко поклонился и уже было засобирался в подвал, где располагался кабинет Ориона Блэка, но Денебола остановила его: — Я пойду с тобой. К отцу.       Дом словно отозвался на это решение тихим скрипом половиц. Они двинулись по коридорам, всё глубже уходя в нутро дома. Здесь воздух был иным — холоднее, тяжелее, пропитанным старыми чарами и памятью. Свет редких настенных светильников ложился на стены тусклыми пятнами, выхватывая из полумрака гербы, резные панели, потускневшие от времени гобелены. Лестница в подвал встретила их особенно протяжным скрипом, будто неохотно пропуская дальше. С каждым шагом вниз тишина становилась плотнее, почти осязаемой.       Лаборатория, а по совместительству кабинет отца находился в самом конце коридора — массивная дверь из тёмного дерева, украшенная едва заметной резьбой, открылась беззвучно, даже не скрипнув.       Портрет Ориона Блэка был заключён в тяжёлую раму из красного дерева. Сам он, как всегда, был погружён в работу: сидел за письменным столом, склонившись над пергаментами, и даже не удостоил дочь взглядом. Кикимер, не смущаясь, поднял портрет вместе с рамой, словно это было самым естественным делом на свете, и понёс его — Орион продолжал что-то быстро писать, вероятно, очередные заметки или формулы, столь же важные теперь, как и при жизни.       Денебола проводила домовика взглядом и осталась одна.       Кабинет отца почти не изменился. Всё стояло на своих местах, словно хозяин вышел лишь ненадолго. Тяжёлый письменный стол, заставленный пергаментами, флаконами, чернильницами. Высокие шкафы с книгами — старые тома в кожаных переплётах, многие с потёртыми корешками, исписанные пометками на полях. Каменный камин, давно не разжигавшийся. Воздух пах пылью, старой бумагой и чем-то едва уловимым — возможно, остатками зелий.       Ничего лишнего. Лишь паутина в углах да толстый слой пыли выдавали запустение.       Денебола редко бывала здесь. Она и сама не до конца понимала, почему решила пойти вместе с Кикимером, а не остаться наверху. Но в этом месте было что-то притягательное. Атмосфера тишины, строгого порядка и работы. Может быть, именно этого ей сейчас и не хватало. Нужно было занять себя чем нибудь.       Денебола медленно прошлась вдоль книжных стеллажей, разглядывая библиотеку отца. Для особенно редких и коллекционных изданий Орион отвёл отдельное место — книги стояли там в идеальном порядке, словно их до сих пор регулярно доставали и перечитывали. Томов было много. И, что удивляло, среди трактатов по магии и родовым хроникам встречалась художественная литература. Видимо, Орион Блэк вообще питал слабость к коллекционированию.       Помимо книг, Денебола обнаружила редкие артефакты, известные картины — подлинники или искусные копии — и даже небольшой… относительно небольшой сундучок, аккуратно спрятанный под столом. Внутри находились склянки с тёмно-красной жидкостью.       Она осторожно взяла первую попавшуюся. «Кровь русалки». Далее надписи были не менее впечатляющими: «кровь вампира», «кровь единорога», «кровь карлика». Последний флакон заставил её задержать дыхание. «Кровь феникса». Прочитав надпись, Денебола медленно и аккуратно вернула склянку на место, закрыв футляр сундучка. Мысли невольно потянулись в сторону того, для чего отец собирал подобные ингредиенты — и каких знаний требовали такие компоненты.       Она поймала себя на том, что ещё совсем недавно, до ухудшения состояния матери, не посмела бы без разрешения спуститься сюда, не говоря уже о том, чтобы разглядывать содержимое ящиков и полок. Осознание этого кольнуло неприятно, оставив тяжёлый осадок.       К счастью, вскоре в кабинете вновь появился Кикимер. Домовик нёс поднос, на котором стояли графин с огневиски, бокал, а также пара блюдец с горьким шоколадом, ломтиками лимона и аккуратной фруктовой нарезкой.       Денебола чувствовала — ещё немного, и она сорвётся. Но всё же надеялась, что алкоголь в крови хотя бы ненадолго оттянет этот момент.       Комната Вальбурги погрузилась в особую тишину — казалось бы сам дом затаил дыхание. Полумрак сгущался в углах, шторы неподвижно висели, не пропуская свет, и лишь слабое колебание пламени в только что растопленном камине отбрасывало тени на стены.       Портрет Ориона Блэка стоял у изножья кровати. Он, как всегда, выглядел собранным и сосредоточенным, сидел за письменным столом, склонившись над пергаментами. Но сегодня Вальбурга смотрела на него иначе — дольше, внимательнее, будто стараясь запомнить каждую линию знакомого лица. — Я чувствую это, — тихо произнесла она, голос был слабым, но удивительно спокойным. — Осталось совсем немного.       Орион поднял взгляд. На портрете его выражение смягчилось — редкое, почти интимное проявление чувств, которое при жизни он позволял себе нечасто. — Ты всегда знала, когда приходит нужное время, — ответил он.       Вальбурга слабо усмехнулась. — Я прожила достойную жизнь, — сказала она после паузы. — Не лёгкую, но достойную. Я хранила наш род, как умела. Иногда — слишком жёстко.       Она закашлялась, тяжело, с надрывом, и несколько мгновений просто лежала, переводя дыхание. Боль больше не пугала её — тело словно перестало быть главным, а мысли уходили глубже. — Я скоро буду с тобой, — продолжила Вальбурга, глядя на портрет. — Совсем скоро мы воссоединимся, Орион. Без этого дома. Без криков и без потерь. Мы вновь будем сиять… но уже на другом небе. Там, куда ушел наш мальчик.       Имя Регулуса она не произнесла вслух — словно боялась, что оно может рассыпаться, если его назвать. Боль от утраты младшего сына была слишком глубокой, слишком старой, чтобы кровоточить снова. Она лишь сжала пальцы на одеяле.       На мгновение в её глазах мелькнуло нечто похожее на облегчение. Осталось чуть-чуть и она встретится с мужем и сыном. — Я беспокоюсь о них, Орион, — прошептала она. — О детях. — Сириус… — Вальбурга закрыла глаза. — Он упрям, как я. И глуп, как в юности ты. Но в нём всё ещё течёт наша кровь. Он последний. Последний, кто может удержать линию.       Она замолчала, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. — А Денебола… — её голос стал тише, мягче. — Моя девочка. Я была к ней несправедлива. Я требовала от неё больше, чем могла бы. Но она сильная. Сильнее, чем думает. В ней есть то, что я не смогла сохранить — холодный разум.       Вальбурга глубоко вдохнула. Воздух дался с трудом. — Она не даст роду исчезнуть, — сказала она уже с уверенностью, будто убеждая саму себя. — Даже если пойдёт против всего мира.       Портрет Ориона молчал, но это молчание было согласием. Он как и прежде во всем соглашался с женой.       Силы стремительно покидали её. Мир вокруг начал терять чёткость, словно растворяясь в мягком тумане. Страх ушёл. Осталась лишь сильная, заслуженная усталость.       Последней мыслью Вальбурги было не сожаление. Это было осознание, что род Блэк ещё не закончил свою историю. Её дыхание стало редким, почти незаметным. А затем — остановилось.       И дом, казалось, понял это раньше всех. Магия Вальбурги угасла тихо — без вспышек и знаков. Лишь где-то глубоко в стенах старого дома на площади Гриммо что-то окончательно замолчало.       Денебола допила второй бокал огневиски и поставила его на край стола. Алкоголь не приносил привычного тепла — лишь притуплял мысли, делая их тяжёлыми и вязкими. Некоторое время она просто сидела, глядя в никуда, не отдавая себе отчёта, сколько прошло минут. И вдруг что-то изменилось. Она ничего не услышала и не увидела, лишь почувствовала. Отсутствие. Будто из дома вынули сердцевину. То, что всегда ощущалось тяжёлым давящим фоном — исчезло. Воздух стал другим: пустым, непривычно свободным. Магия, наполнявшая стены, не ушла полностью, но словно осела, потеряла направленность.       Денебола медленно выпрямилась. Сердце сбилось с ритма, пропустило удар, а затем заколотилось глухо и неровно. Её накрыло внезапное, почти физическое чувство одиночества — не паникой, не истерикой, а холодной, звенящей пустотой, разлившейся изнутри. Не стало той, вокруг кого всё вращалось. Той, чьё присутствие ощущалось даже за закрытыми дверями, даже в тишине. Она поняла это сразу. — Нет… — выдохнула Денебола почти неслышно, пытаясь себя обмануть.       В этот момент за её спиной раздался тихий шорох. Она не обернулась — шаги Кикимера девушка узнала бы из тысячи.       Домовик остановился в нескольких шагах, не приближаясь. Его уши были прижаты, плечи опущены, а голос — непривычно глухим. — Госпожа… — начал он и запнулся. — Хозяйка дома… Обрела покой.       Денебола закрыла глаза. В груди что-то сжалось. Не было слёз. Лишь глубокий, медленный вдох — как перед прыжком в холодную воду. Казалось бы она всё поняла, но не приняла ситуацию, лишь огородила себя от всего этого невидимой стеной. — Понятно, — сказала она ровно, удивляясь собственному спокойствию.       Несколько секунд они молчали. Потом Денебола поднялась, аккуратно поправила мантию — жест, отточенный годами, — и повернулась к домовику. — Кикимер, — произнесла она уже тише. — Отправь письмо Нарциссе. Сообщи… — она на мгновение замялась, подбирая формулировку, — о кончине матушки.       Кикимер глубоко поклонился. — Будет исполнено, госпожа. — И ещё, — добавила Денебола. — Подготовь мне подходящую одежду. Нужно заняться похоронами.       Домовик снова поклонился и исчез. Оставшись одна, Денебола медленно опустилась обратно в кресло. Одиночество больше не давило — оно просто было. Теперь она знала: то, что казалось вечным, ушло. И впереди — только она одна. Она и появившаяся тишина, в которой придётся научиться жить.       Нарцисса появилась через пару часов. Она, как всегда, выглядела безупречно : светлые волосы аккуратно собраны, ни одной выбившейся пряди. Платье - простое по крою, но явно дорогое, подчёркивающие стройную фигуру. В ее облике не было ничего кричащего, лишь благородство и уверенность. Она застала кузину в пренадлежащей ей, Денеболе, спальне. Девушка выбирала одежду, подходящую для траура, когда увидела Нарциссу. — Дени, — произнесла негромко женщина.       Денебола подняла взгляд. Она по-прежнему держалась собранно, словно всё происходящее касалось кого-то другого. В её движениях не было суеты, лишь медлительность. — Спасибо, что прибыла так быстро, — ответила она, кивнув кузине, в знак приветствия.       Нарцисса кивнула и подошла ближе. Она не стала говорить слов утешения — слишком рано. Вместо этого она внимательно посмотрела на кузину, задержав взгляд чуть дольше положенного. Этого было достаточно, чтобы понять, от внимательного взгляда Нарциссы, скрыть подавленность Денеболе не удалось. — Ты можешь позволить себе не держать лицо рядом мной, — сказала она тихо.       Денебола отвела взгляд. — Я справляюсь, — произнесла она скорее по привычке, чем из уверенности.       Нарцисса не стала спорить. Она просто присела на край кровати, сложив руки на коленях, и заговорила о том, что действительно имело значение: — Нужно решить вопрос с похоронами.       Денебола кивнула. — Мать хотела бы, чтобы всё прошло достойно, — сказала она. — Завтра получится провести похороны? — Разумеется, — спокойно согласилась Нарцисса. — Будут приглашены самые уважаемые представители знати. Нужно уже разослать письма, я возьму на себя организационные моменты, ты не против? — Жаль Сириус не сможет присутствовать, — Произнесла Денебола, но тут же сменила тему. — Одолжишь мне вуаль? — Да, конечно.       Разговор иссяк сам собой. В комнате повисла тишина. Денебола вдруг почувствовала, как навалилась усталость, не физическая, а внутренняя. Она медленно опустилась в кресло.       Нарцисса пересела ближе. Не обняла, не коснулась — просто была рядом. — Ты не обязана быть сильной каждую минуту, — сказала она мягко.       Денебола не ответила, лишь понимающе посмотрела на кузину. Она была рада тому, что на этот раз ей не нужно было притворяться, что она не одна, хотя бы в этот момент.       Нарцисса ненадолго оставила дом, взяв на себя организационные вопросы, а Денебола осталась наедине с бумагами, перьями и тяжёлой необходимостью разослать письма, с известием о прощании с Вальбургой.       Она сидела за письменным столом, аккуратно выводя слова на плотном пергаменте. Ее почерк был ровным и безупречным, она много времени потратила, обучаясь каллиграфии. Письма предназначались тем, чьё присутствие было не только желательным, но и обязательным.       Главе дома Яксли — Корбану, Ноттам — отецу Айлин Кассиусу и ее дяде – Теодеусу. Крэббы, Гойлы, Эйвери, Кэрроу, Гринграссы.       Денебола выписала имена каждого на отдельный лист пергамента, чтобы никого не забыть.       Когда последнее приглашение было отложено в сторону, в гостиной раздался знакомый треск камина — каминная сеть пришла в движение. Денебола подняла голову ровно в тот момент, когда из зелёного пламени вышел Люциус Малфой. Как всегда — безупречный. Платиновые волосы аккуратно уложены, одежда тёмная, строгая, без излишеств, но каждая деталь выдавала высокое качество и вкус. Он окинул комнату быстрым, цепким взглядом и остановился на Денеболе. — Моя жена решила, что тебе не помешает компания, — произнёс он, отряхивая рукав, словно оказался здесь по чистой случайности. — А я, как видишь, оказался свободен. — Это неожиданно, — спокойно ответила Денебола, откладывая перо. — То, что ты оказался свободен. Обычно ты предпочитаешь отсиживаться в Министерстве, создавая видимость бурной деятельности.       Уголок губ Малфоя едва заметно дрогнул. — Я не отсиживаюсь, — возразил он с холодной любезностью. — Я возглавляю Комиссию по финансовому контролю. Это требует… определённого присутствия. — Присутствия за столами с министрами, — уточнила Денебола. — И на особенно «деловых» обедах. — Ты удивишься, — протянул Люциус, — сколько государственных вопросов решается за бокалом вина. — Не сомневаюсь, — сухо отозвалась она. — Особенно когда счёт оплачивает Министерство.       Люциус усмехнулся и сделал шаг ближе. — Завидую твоей прямоте, — сказал он. — В твоём возрасте я был куда осторожнее в выражениях. — В моём возрасте у тебя ещё не было необходимости хоронить весь свой род, — спокойно ответила Денебола.       На мгновение между ними повисла пауза. Малфой внимательно посмотрел на неё, и язвительность в его взгляде сменилась чем-то более серьёзным. — Именно поэтому я здесь, — произнёс он уже без улыбки. — Нарцисса не хотела, чтобы ты оставалась одна. — Чай или огневиски? — наконец спросила Денебола. — Я не пью чай после полудня, — отозвался Малфой.       Люциус по-хозяйски расположился в гостиной, поставив трость у кресла. Он скользнул взглядом по пергаментам на столе, слегла поморщился, увидев в списке фамилию Кэрроу, и сказал: –Роули забыла, – Напомнив девушке ещё одно имя, он вернулся к дивану, и присел на него, взяв в руки бокал с огневиски, который уже принес Кикимер. Его внимание вернулось к Денеболе. — Знаешь, — произнёс он как бы между делом, делая глоток горячительного напитка, — за эти пару месяцев, что мы не виделись, ты заметно похорошела.       Перо в её руке на мгновение замерло. — Любопытно, — Денебола не подняла головы. — Видимо траур мне к лицу. — Не в трауре дело, — спокойно ответил Малфой. — Просто раньше я смотрел на тебя иначе. — Как именно? — она всё же посмотрела на него.       Люциус позволил себе короткую паузу, будто выбирая слова. – Как на ребёнка. — Надо же, нашел ребёнка, — Буркнула Денебола и вновь склонилась над письмом. — Мне, вообще-то через месяц восемнадцать исполнится. — Восемнадцать… — протянул Люциус, на мгновение погружаясь в собственные воспоминания. — В восемнадцать я был уже обручён.       Денебола дописала последние письма, коротко приказала Кикимеру разослать их адресатам и лишь после этого позволила себе откинуться в кресле напротив Малфоя, взяв со столика бокал с огневиски. — Тебе повезло, Нарцисса замечательная, — заметила она, сделав небольшой глоток. — Она рассказывала, что вы действительно любили друг друга, когда поженились.       В её голосе прозвучала едва уловимая ирония. — Это правда, — спокойно согласился Люциус. — Но даже если бы чувств не было, она всё равно вышла бы за меня. Так принято. — И что же случилось? — Денебола посмотрела на него внимательнее. — Куда делась эта любовь?       Вопрос был слишком прямым для их круга. — Отношения редко бывают такими, какими кажутся со стороны, — произнёс он негромко. — Мы с Нарциссой по-прежнему уважаем друг друга. Этого достаточно, чтобы сохранять видимость благополучия семьи.       Он сделал паузу. — Между нами давно существует договорённость: не вмешиваться в личную жизнь друг друга. Я не задаю вопросов с кем спит Нарцисса, она же не интересуется, с кем провожу ночи я.       Денебола молчала, слушая. — Поверь, так живут многие, — продолжил Люциус, вставая и медленно проходя по комнате. — Иначе в нашем мире никак.       Он остановился за спинкой её кресла. — И когда ты выйдешь замуж, — добавил он уже тише, — велика вероятность, что твоя жизнь будет устроена похожим образом.       Денебола почувствовала его присутствие слишком близко. Он откинул её волосы на другую сторону, и девушка могла ощутить горячее дыхание на своей шее, от чего мелкая дрожь пробила ее тело, а внизу живота появилось тепло. — Вопрос лишь в том, — произнёс Люциус почти шёпотом, — с кем ночи будешь проводить ты, Денебола?       Люциус отошёл от девушки на безопасное расстояние ровно перед тем, как камин вспыхнул зелёным огнём и из пламени вышла Нарцисса. — Дени, ты в порядке? — сразу спросила она, заметив покрасневшее лицо кузины. — Мне кажется, у тебя жар. — Не беспокойся, — спокойно ответила Денебола. — Это от огневиски. И правда стало жарковато. — Не стоило пить, — заметила Нарцисса, и эта реплика была обращена скорее к мужу, чем к Денеболе.       Она перевела взгляд на кузину и продолжила уже деловым тоном: — Я всё организовала. Завтра в десять утра прощание в фамильном склепе. И ещё… — Нарцисса на мгновение замялась. — Я подумала, может, ты переночуешь сегодня в меноре? Драко будет рад тебя видеть.       Денебола на секунду задумалась. Предложение было искренним, но мысль о том, чтобы провести ночь под одной крышей с Люциусом после произошедшего "разговора" , вызывала внутренний дискомфорт. — Спасибо, Нарцисса, — мягко сказала она. — Но я останусь здесь. Со мной правда всё в порядке. Мне просто нужно пережить эту ночь именно в этом доме.       Нарцисса выглядела немного расстроенной, но не стала спорить. — Хорошо, — кивнула она. — Как скажешь. Тогда я зайду за тобой завтра в девять. Успеешь собраться? — Да, — ответила Денебола.       Она шагнула вперёд и обняла кузину, искренне поблагодарив за помощь. Нарцисса ответила на объятие, после чего вместе с Люциусом направилась к камину.       Зелёное пламя сомкнулось вокруг них — и гостиная вновь опустела. Денебола осталась одна. Ну как одна, с Кикимером и многочисленными призраками, населявшими фамильный дом.       Ночь оказалась куда длиннее, чем Денебола рассчитывала.       Она долго лежала без сна, ворочаясь под тяжёлым пологом кровати, прислушиваясь к дому. Сначала мешали голоса — приглушённые, настойчивые, доносившиеся из коридора. Родственники с портретов, как это бывало и прежде, переговаривались между собой, обсуждая события дня, шептались, спорили. Обычно она не обращала на это внимания, но сегодня любое постороннее звучание действовало на нервы.       Денебола с раздражённым вздохом поднялась, нашла палочку и, не зажигая света, наложила заглушающее заклинание на спальню, которая тут же погрузилась в вязкую, почти давящую тишину.       Она вернулась в постель, но поняла, что легче не стало.       Ночная рубашка липла к коже, мешала, раздражала каждым движением. После нескольких минут бесплодных попыток устроиться удобнее Денебола резко села, стянула её через голову и отшвырнула в сторону. Оставшись нагой под одеялом, она снова легла, натянув ткань до самого подбородка, словно пытаясь спрятаться не столько от холода, сколько от собственных мыслей.       Но мысли не унимались. Она смотрела в темноту, считала вдохи, пыталась сосредоточиться на чём угодно — на треске камина внизу, на запахе старого дерева, на ветре за окнами. Бесполезно. В голове вновь и вновь всплывали обрывки вечернего разговора.       Люциус.       Его спокойный, но уверенный голос был мёдом для ее ушей. Взгляд его кристально голубых глаз завораживал. Денебола поймала себя на странной мысли: за весь день именно рядом с ним она чувствовала себя защищённой от одиночества, давящего на нее. Это удивляло. Она не искала утешения, не ждала поддержки. И всё же разговор с Люциусом оказался приятнее, чем она позволила бы себе признать. Ей было приятно с ним — говорить, отвечать, чувствовать напряжение между словами, чувствовать его дыхание на своей шее, лёгкое прикосновение его руки к ее волосам, ловить на себе его заинтересованный взгляд. Приятно настолько, что мысль о том, чтобы посидеть так ещё раз, возникла сама собой. Может быть, даже не один раз.       Денебола нахмурилась, словно пытаясь отогнать эту мысль, но та лишь глубже укоренилась. Она перевернулась на бок, уткнувшись лицом в подушку, и закрыла глаза.       Сон пришёл лишь под утро — тяжёлый, обрывочный, когда тело наконец сдалось, а мысли на время утратили чёткость.       Наутро Денебола проснулась с тяжёлой головой — ночной недосып дал о себе знать. Мысли были вязкими, а тело — непривычно тяжёлым. Бросив взгляд на часы, она отметила, что на сборы осталось меньше получаса. Тем не менее справилась быстро, уложившись минут в двадцать.       Вскоре появилась Нарцисса, держа в руках обещанную чёрную вуаль.       Похороны прошли так, как и должно было быть. Фамильный склеп встретил гостей прохладой камня и тишиной, нарушаемой лишь приглушёнными голосами. Прибыли все приглашённые — представители старых чистокровных семей. Каждый подходил по очереди, произносил положенные слова скорби, выражал соболезнования, кивал, задерживался ровно на столько, сколько требовал этикет.       Денебола принимала их слова спокойно, почти отстранённо. Она слушала, благодарила, отвечала коротко и вежливо, не позволяя себе лишних эмоций. Лица сменяли друг друга: знакомые, полузабытые, а некоторые и вовсе чужие. Слова тоже были похожи – лишённые искренности, но необходимые.       Когда гроб опустили, наступило глухое молчание, которое приходит, когда всё уже сказано и изменить ничего нельзя.       В этот момент девушка ясно осознала – её мать ушла окончательно.