The feathered

Свет проходил через окно и мягко стелился по лицу. Паша поморщился — слишком ярко — и открыл глаза. Первым, что он увидел был потолок. Совершенно другой, не тот, что был у его друга. Он резко распахнул глаза. Оглядевшись, Паша резко понял — это совершенно другой дом! Пол, стены, потолок — всё было каменным. На полу лежала чья-то шкура, стены увешаны ковром, как у бабушек в квартирах — и у Саши в спальне, — а единственные капли света пробивались через голубой витраж, бывший здесь вместо окна. — Проснулся! Нужно маме сказать! — Паша обернулся на голос. Рядом с ним сидела худая девушка с черными, как смоль, волосами, — Никуда не уходи, я сейчас матушку приведу, — она нервно вскочила и скрылась за дверью. Он было дёрнулся в её сторону, но голова предательски заболела и он рухнул обратно в кровать. В висках пульсировало жаром. Ему будто молотом в них дали. Думалось с трудом. С трудом даже существовалось. Он не понимал, открыты ли глаза, видит ли он, дышит ли. Жив ли он вообще? Всё растеклось за красной пеленой боли. Какое-то время еще были слышны шаги девушки, стучащие внутри него. Или, может, это его сердце раздавалось ударами в ушах? Грудь распирало от нехватки воздуха. Он был ужасно застоявшимся и горячим. Дышать им было невозможно. Лишь делать жалкие потуги. — Апчхи! Вместе с чихом вокруг него разлетелись перья. Он даже не видел их, лишь почувствовал их падение себе на руки. Перья обжигали, касаясь шеи не давали дышать. Хотелось вырвать себе руки, сорвать кожу. Лишь бы это прекратилось. Слишком много ощущений. Эти перья даже не щекотали, как им положено, а причиняли ужасную боль. Кожа слишком чувствительная. Вроде бы легкие касания казались невыносимой пыткой. Горит. Больно. Больно, больно, больно, больно! В глазах горело и щипало. Они словно вытекали из глазниц. Он сам словно вытекал из своего тела, расплавленный кислотой. Это невозможно терпеть. Хотелось выть. Кричать. Ужасным гулом в комнату принесло людей. Лучше не стало. Они терялись ощущениями в спëртом воздухе. Взгляды прожигали насквозь. Он вертелся под ними сплошным комом боли. Тяжелое прикосновение ко лбу подарило желанный покой.

***

Шаги вокруг мальчика раздавались треском в его голове. В висках все еще пульсировало. Открыть глаза оказалось почти непосильной задачей. Вставать он не решался — помнил, что вышло в прошлый раз. Но ничто не мешало ему лежа крутить головой. Рядом с ним хлопотала все та же девушка. Выглядит нервной. Не глядя ему в лицо — не зная даже, что тот в сознании — она натерла ему руку и воткнула в нее шприц. Боли не было. Ничего вообще не было. Он ничего не чувствовал. Ни укола, ни прикосновений к руке. Ему вкалывали обезболивающее? В дверях резко появилась крупная женщина, тоже с черными волосами. Синим отливают. В пару шагов она перескочила расстояние от двери до кровати и встала перед мальчиком. Складки черного платья залетели к нему на кровать. Паша смотрел на женшину туповатым после сна взглядом. Было правда страшно. Очень. По крайней мере настолько, насколько мог испытывать страх затуманенный разум. Он оказался неизвестно где, неизвестно с кем и даже как. Место явно нестандартное — могла бы быть и больница, это бы всë объяснило, но и на нее совсем не похоже. Тело ломило, как при сильной температуре, голова раскалывалась. Его могли накачать наркотиками, или еще, что похуже. Даже думать было сложно. — Все оказалось хуже чем я предполагала, — серьезно заявила она и положила руку на голову Паши. Того передернуло от осознания насколько больше пришедшая его самого. Одной своей рукой она накрыла половину его головы. Или это я такой маленький? — Температура ужасная. Артефакт опять из-под контроля вышел. Анна, ты почему об этом не сказала? — Прошу прощения. Я не обратила внимания, пока давала лекарства... — последние слова она почти прошептала теребя в руках подол темного платья. Хотя у них это скорее сарафаны с белыми рубашками. — Какой артефакт? — невнятным шепотом спросил мальчик. Язык обмяк, видимо из-за того, что ему вкалывали. Ворочать им было сложно. Говорить тем более. — А? Ты словно бы впервые слышишь, — удивилась женщина, но заметив непонимание в глазах мальчика вздохнула и обратилась к Анне. — Запиши ещё потерю памяти. Вопрос остался без ответа. Анна с этой странной женщиной задали ещё несколько вопросов о его самочуствии и ушли, наказав спать до их прихода. Мальчику, правда, спать не хотелось, поэтому он провалялся еще некоторое время, отлежав уже все что возможно, и встал. Это было чревато последствиями — его дико колбасило, когда он просто сел, а сейчас могло быть и хуже. Но он либо под конской дозой обезболивающих, либо под сильным наркотиком. Сказать точно он не мог — наркоту не пробовал. Так что о последствиях можно было не волноваться. Пока что. Давно, еще на уроках ОБЖ, учитель говорил, что нужно слушаться похитителей, не перечить им. И Саша об этом повторял. Если его похитили, то как раз и нужно исполнять их требования. Но они слишком добры для похитителей. Ноги его ослабли и дрожали, словно бы он неделю, а то и две не вставал на них. Из-за этого он чуть не упал, лишь вовремя успев прислониться к стене. — ТЕБЕ БЫЛО СКАЗАНО ЛЕЖАТЬ! Со стороны лампы баритоном разнесся чуть ли не рык. От неожиданности мальчик сел там же где стоял. В комнате резко посветлело. Языки пламени волнами отражались на стенах. На потолке зажглась лампа. — ТЕБЕ БЫЛО СКАЗАНО ЛЕЖАТЬ! — уже второй раз прогремел голос со стороны лампы. Лицо мальчика исказилось в грмасе ужаса. Глаза распахнулись. Всë тело вжалось в стену. Он был подобен загнанному оленю — некуда бежать, нечем бежать — тело словно сковало стальными силками. Ещё чуть-чуть и огонь доберется и до него. Страшно. Глаза зажмурились. Дыхание участилось и стало прерывистым. Тело била дрожь. Он был в предистеричном состоянии. — Тихо, тихо, — вошедшая женщина успокоила лампу. За прерывистыми вздохами он совсем не услышал, как она вошла. Огня нет. Спасён. И продолжает биться у стены оленем. Еще чуть-чуть и он бы умер от страха. Как кролик. Она пришла очень вовремя. — Я же сказала тебе спать. Хоть бы лежал. Куда ты пошел? Ты в сильном истощении. Чего хотел добиться? Оленем переведя огромные мокрые глаза он продолжал дрожать. Ни слова на языке. Ни слова в голове. — Лампы испугался? Нечего было вставать. Теперь обратно ложись. Неважно, похитители, не похитители, кто-то еще, совсем неважно. Важно слушаться. Исполнять всë, что говорят. Подчиняться. Теперь важно. Теперь ясно, что с ним может случиться. Огонь. Он умрет, если не будет слушаться. Закинуть оленьи руки на кровать. Подняться на оленьи ноги. Лечь. Так ничего не случится. Женщина поставила что-то на пол рядом с кроватью и взяла мальчика за запястье. Человеческое. Каким бы оленьим оно ни казалось. — Пульс хороший. Высоковат... От испуга? — вопрос был в никуда, но головой мальчик все равно усердно закивал. — Хоть не низкий, как два дня назад. Температура еще держится. Плохо. Два дня? Саша точно переживает. Два дня... А ведь его вряд ли скоро отпустят. Если отпустят вообще. — На этот раз точно не вставай. Тебе нельзя тратить много энергии, — можно только перевести огромные глаза на женщину, кивнуть. — Анна принесет суп. И ушла. Словно этих слов достаточно для объяснения. Теперь он и сам не хочет вставать. Если бы и хотел, все равно не смог бы — тело словно парализовало накатившей усталостью. Снова стало плохо, жарко. Снова совсем не думается. Снова он совсем один наедине с кричащей лампой. Благо она хоть сейчас молчала. Снова он мог лишь смотреть в стену, делать вид, что ковер на ней ему хоть сколько интересен. Снова разглядывать шкуру на полу. Снова изучать витраж на окне. Снова делать вид, что ему совсем не грустно одному. Совсем не одиноко. Не тоскливо. Ни капли. Сердце сжимается совсем не от этого. Не от этого обливается горечью. Не от этого слезы ищут выход из глаз. Снова? Когда это было? Он ведь только проснулся здесь... Так ведь? Он ведь не мог здесь быть раньше? Правда? Он не знает. Воспоминаний об этом месте нет, но стойкое ощущение дежавю сохраняется. Словно он уже оставался так один, рассматривал ковер и шкуру, пытался понять сюжет на витраже. Но этого же не было? Да, ему сказали, что он тут уже два дня, но пришел в сознание он ведь только сегодня. Ну он лежал раньше в больницах. И даже не раз. Может это тогда он так занимал себя от скуки? У него же даже телефона нет, ему в больницах совсем тошно. Вот он там и смотрит все подряд — он бы мог наизусть пересказать интерьер всех палат, в которых лежал. Тогда его навещал Саша. С ним было не скучно. Весело. Только все палаты были белыми. И шкур с коврами в них не было. А он точно помнит, как рассматривал именно их. Может он раньше приходил в сознание? За те два дня это могло случиться. Но он ничего не помнит об этом. Совсем. Может у него правда потеря памяти? Может он знал, о каком еще артефакте шла речь, и что это вообще такое. Может тогда у него вообще помутнение этой памяти. И Саша тогда был галюцинацией. Нет. Нет, нет! Это еще хуже. Глаза намокли от осознания возможности такого исхода. Это было бы ужасно. Терять настолько близкого человека слишком больно. Принëсшая суп Анна была не одна, с ней был парень, светло-русый волосами, в отличии от ее чернющих, но тоже одетый в белый верх, темный низ. Как школьники. Они увлеченно щебетали о чём-то непонятном Паше. Всучив ему в руки тарелку с супом, Анна замолчала, пристально осматривая его. — У него опять переизбыток маны. Уберешь ее? Парень кивнул и положил руку ему на плечо. Минуты две ощущалось странное сосущее чувство, словно у него брали кровь. Литра полтора. Перед операциями было так же. Хотя тогда брали точно не столько, меньше. Зато ощущалось так же. Когда рука с плеча была убрана, Паше стало значительно легче. Хоть думать можно стало. После прикосновений что той женщины, что этого парня, боль уходит. На совпадение это не похоже. Все это очень странно. Магия какая-то. Хотя скорее странные народные методы лечения. Может быть они шаманы. Раскурили благовония и пытаются общаться с духами. Если бы они были. Хотя этот вариант еще может быть. Тут действительно чем-то пахнет. Травы или пряности, наверно. Это от него? — О чем задумался? — голос заставил вздрогнуть. Анна чуть не в лицо ему залезла, за что была оттащена назад. Паша резко помотал головой. — Ешь давай. Мне тебе еще лекарство дать надо. И без резких движений — голова поплывет. Трясти головой правда не стоило, его теперь затошнило. Еще и есть по тошноте надо. Суп был совсем безвкусный. И выглядел блекло. Такой у них в столовой подают. На вкус, наверное, такой же. Голода совсем не было. Вернее не чувствовалось, наверняка он был. Два дня пролежать без капли чего либо — это не хухры-мухры. В больнице его бы кормили через капельницу. А тут вроде ничего похожего и нет. Так что поесть точно надо. Он это и сам понимал. И эти — он покосился на стоящую рядом пару — принуждают. Значит надо выполнять. Олени в голове до сих пор скачут — еще страшно. И вряд ли они успокоятся. Суп какой-то слишком жидкий. Для неевшего два дня желудка это, конечно, лучше густой еды, но... Но тут же почти одна вода! В руках слабость — он и ложку-то еле держит. И потряхивает. Немного. Вроде это не сильно заметно, а то эти бы среагировали. Наверно. Только бы не уронить ложкку. Не пролить на себя. А... Пролил. Стыдоба какая... Даже ложку не удержал. И поднять ее обратно не может. Пальцы не сгибаются. — Совсем слабый! Надо будет маме сообщить, — Анна поспешно забрала тарелку, впихнув ее парню позади, и подняла ложку с колен Паши. — Открывай рот. Она начала кормить его с ложки, как ребенка. Теперь еще более неловко. Наверняка он уже весь красный от стыда. Главное не заплакать. В глазах щиплет. Не плакать. Не плакать. Не плакать. Вроде обошлось. Глаза высохли. Никого кроме него эта ситуация не смутила. Парень стоит как ни в чем не бывало. Держит тарелку. Девушка тянет улыбку на своем лице, а ложку — к его лицу. Как нянька. Или мамочка. Хотя бы без всяких «летит самолетик, открывай скорее ротик». Уж этого он бы не перетерпел — разнылся бы точно, размазывая сопли по краснючему лицу. Но приходится терпеть и глотать, пока пара стоит над ним. А что он сделает? Ему силы не хватает, чтобы ложку удержать. Всего лишь ложку! Еще пару дней назад — как оказалось — он спокойно мог и ранец таскать, а в нем явно не перья лежали! Ну-у... Вернее не одни только перья. В основном кучи учебников, а они не такте уж и легкие. Он хоть и не мог похвастаться богатырской силой — в отличии от некоторых блондинистых, не будем тыкать пальцем — но и не настолько ущербным был. — Чего застыл? Глотай. Он проглотил. И следующую ложку тоже. А они все продолжают не подавать вида, что что-то не так. Будто все так и надо. Так и должно быть. Будто они каждый день вот так приходят и кормят людей с ложечки. Будто он здесь не пленник, похищенный, или кем бы он здесь не являлся. Будто он годовалый ребенок. Он снова проглотил. Они бы ему еще рот подтерли тряпочкой. Он бы точно унизился. Опять бы пал ниже плинтуса — тут и плинтуса нет, падать некуда. Вот прикол. Только нервно посмеяться остается. Они бы не заметили ничего. Никаких его унижений. Для них бы это было нормой. Он снова проглотил. С каждой новой ложкой он глотает не безвкусный неизвестный суп, а свою гордость. Ее остатки. Его ни во что не ставят. Никем не считают. И он должен это проглотить. В него вливают жидкость без вкуса — на самом деле с горьким вкусом унижения — и он снова глотает. Так надо. Так правильно. Даже когда ему было плохо раньше, даже когда он не мог встать с кровати, валяясь чуть ли не трупом — живым мертвецом, даже не зомби — у Саши на кровати, он не опускался до такого. Саша не позволял ему опускаться. Он не опускал его сам и другим не давал. Он поддерживал, помогал, держал ложку вместе с Пашей. Он давал ему самому пытаться. А даже если попытки и были тщетны, то кормил сам. Но тогда Паша всегда мог отказаться, отвернуться. У него было право выбора. У него был хоть какой-то контроль над ситуацией. Но не теперь. Теперь лишь остается подчиняться и глотать. Даже не зная, что глотает. С последним глотком все падает — еда в желудок, капли гордости на пол, оставляя сверху, над собой, лишь слабую тоску. — Как на вкус? — Анна недолго посмотрела на него, после отвернувшись к выходу. — Расскажешь Калебу. Она указала на парня с тарелкой и вышла из комнаты. Калеб поставил тарелку на пол — почему здесь даже тумбочки нет? — и подсел к Паше в кровать. Тот напрягся и подтянул ноги под себя. — Ну, рассказывай, — он оперся на руку и вперил взгляд в Пашу. Ну зачем так в душу смотреть? — ...А, я... — страшно говорить, слова не лезут изо рта. Сердце стучит. Сильно. Снова олени в голове забегали. — Чего ты? Ну давай, не бойся. Если не понравился, не съем, — он вроде как улыбнулся. Ничего не видно — перед глазами одно сердце стучит. — ...Я, — голос оборвался на высокой ноте. — Я не знаю. — Объясни? — он поднял брови. — Он был без вкуса? Вроде, — руки сжались на одеяле. — Понятно. Ну ты чего? Тебя ж не пытают, расслабься, — он легко толкнул его в ногу. Паша вздрогнул и сильнее сжался, тяжело глянув на парня. — Боишься? Не надо, я тебя не обижу, — Паша скосил взгляд на лампу. — Она? Она тоже не обидит. Ну да, как же. Этому не сильно верится. — Это система оповещения. Она нам говорит, если с тобой что-то происходит, — а его она чуть не сожгла для того же, ага. — Ну и за тобой следит. Чтоб ты режим не нарушал. Не веришь? Она безопасна, просто немного тебя припугнула. Чтобы ты не ушел с места и не покалечился. Все равно страшная. Часть волос упала Паше на лицо. Он мотнул головой. — Тихо, — Калеб взял его за плечо. — Не дергайся. Забыл уже? Забыл. В висках застучало. — Аккуратней надо, — он переместил руку на лоб — температуру мерит? — У тебя красивые волосы. Крашенные? — Нет. — Хороший цвет. Сразу мага выдает. Мага? Парень взял в руку прядь персиковых волос. Накрутил на палец. В свете из витража они больше смахивали на розовые. Как барби. Растер прядь в руке до нескольких волосков и дернул. — Эй! Больно. Калеб поднял вырванные волоски над собой, попадая ими в полосу голубого света. — По оттенку волос можно отследить состояние маны, энергии мага, ты знал? — он повернул голову к Паше, смотря с интересом в глазах. Тот держал руку на голове — где потерял волоски — и злобно смотрел на него. — Но для этого надо знать оттенок в здоровом состоянии. А ты к нам попал только таким. На тебе такая диагностика не сработает. Они не меняли цвет? Может раньше были ярче? — Нет. Всегда такими были. Парень на это ничего не сказал. Он вообще замолчал, только подопнул тарелку на полу — та даже не сдвинулась, только ложка брякнула. У него будто слова закончились. Зато интерес к волосам остался — он продолжал крутить вырванные в руке. Еще и смотрит на них так странно. Фетишист какой-то. Брр. К этому времени успела вернуться Анна с бутылкой и стаканом в руках, а также маленькой деревянной клеткой на поясе. Фетишист отодвинул свои наклонности на задний план, явно считая девушку важнее волос и, встав, забрал у нее бутылку из рук. Попутно он шепнул ей что-то на ухо, на что та кивнула и обратилась к Паше. — Это настойка на крапиве и речных пиявках, вскипяченная на духовных огнях. Она затормозит выработку твоей маны и... — Паша тупил на нее взглядом из-под челки, всем своим видом высказывая скептицизм. — Проще говоря, тебе от нее станет лучше. Она махнула на него рукой, не собираясь дальше объяснять «чудотворные» свойства этой жижи на пиявках. Калеб вытащил пробку из бутылки и налил черную вязкую жидкость в стакан. Выглядит отвратительно. — Пей. Лучше залпом, — он всунул стакан мальчику в руки. Паша прямо там чуть его и не уронил. Пахла жидкость... никак? Вообще ничем. Ни травяного запаха от крапивы, ни какого-нибудь болота от пиявок — их, кстати, даже в бутылке нет, может они перемолоты? Это еще хуже. Даже без запаха это пить не хотелось. Лицо чуть ли не само кривилось. Жаль, но выпить надо, все равно заставят. Паша зажмурился и опрокинул содержимое стакана в рот. А потом чуть не опрокинул все обратно. Мерзость гадостная. Вкуса нет, но вязкая жидкость тянется в горле, словно застряла на пути к желудку. И текстура у нее гадкая. Он словно навернул плесени с водой. Хочется выплюнуть. Или выблевать — даже непонятно, проглотилась ли жидкость или все еще была в горле. — Оно мерзкое и у него вкуса нет, — Паша, морщась, опередил вопрос, наверняка заданный бы Анной, и отдал стакан Калебу. Тот поставил его на пол. — Это плохо, — она нахмурилась и села к нему на кровать. Девушка взяла мальчика за лицо и покрутила, всматриваясь в него. Чувствительность уже успела немного вернуться, поэтому щеки под ее руками немного покалывали. — Протоки на лице заражены. На шее засорились, через затор ничего не проходит. Тут одними настойками не справиться. Надо чистить. Паша опять напрягся, пока она ощупывала его. Крепкая хватка на щеках пугала. Руки на шее чуть ли не душили. Хоть дышать он мог спокойно. Хотелось отодвинуться — двигаться было некуда. Он зажмурил глаза. — Я не смогу. На лице выходов нет, — Калеб тоже прикоснулся к щекам мальчика, заставив того открыть глаза. — Его в столичную надо. — Знаю, — Анна убрала от него руки и сжала их в кулаки. — Он не дотянет до нее. Она взглянула на Калеба. Он вернул ей взгляд и убрал руки с мальчика. — Тут нужна мама. Она должна знать, что делать. Девушка отряхнула складки юбки, готовясь уходить. Уже успев развернуться, она вспомнила что-то еще, наткнувшись рукой на клетку на поясе, из-за чего ей пришлось развернуться обратно. Она нанесла на лицо видимое спокойствие. Выдохнула. Явно волновалась, когда отвернулась. — Так, — она сняла клетку с пояса. — Он будет следить за состоянием твоей маны. Она приоткрыла дверцу и вытащила из нее небольшой камушек. Вслед за ним по воздуху выплыла шаровая молния. Почему-то светящаяся синим цветом. Она осталась парить над камнем. Паша напрягся, смотря на это раскрытыми глазами, даже не моргая, и отодвинулся на другой край кровати, глядя на нее и на Анну. Как та так спокойно стоит рядом с ней? И как ей вообще хватило ума сунуть руку той в клетку?! Она же как шандарахнет, мало не покажется! Как здесь вообще оказалась эта молния? Сейчас же даже грозы нет — Паша даже посмотрел в окно, чтобы убедиться. Оно хоть и закрыто синим витражом, что ничего не видно, но даже звуков дождя нет. Не то что грозы. Да и даже если сейчас и гроза, почему молния из клетки не вылетела раньше? Он переводил взгляд с окна на молнию, а потом на Анну, испуганно моргая. И почему ее не было видно в клетке? Хотя... Это еще ладно, прутья настолько близко посажены, что там хоть что попробуй разглядеть. И все же! Она ведь светится! Свет-то должен через щели проходить. — Не бойся. Это просто духовный огонь, — стала она объяснять, видя состояние Паши. — Он питается маной, поэтому он просто будет отслеживать твое состояние. Если маны выделится много, то он ее поглотит. И всë, — Анна развела руками, и молния проплыла вслед за камнем, который она держала а руке. — Он даже не горячий. Вот потрогай. Она протянула руку с камешком к Паше. И при этом улыбалась так добродушно. Молния проплыла за рукой. Сумасшедшая. Паша резко отскочил от нее, мотая головой. Касаться ЭТОГО точно нельзя. Что бы он ни говорил Саше недавним вечером, жить он хочет. Точно хочет. А эта штука его убъет. Однозначно. Тут даже думать нечего. Даже не пойми где. Даже рядом с этими странными людьми. Умирать он точно не хочет. А молния его явно не безболезненно убъет. Даже тяжесть в голове не меняет решения. Ну нет. Шаровая молния все приближалась, а Паша — пятился от нее. Ровно до тех пор, пока не свалился с кровати. Стоило этому случиться, как девушка сразу убрала молнию от него. Парень быстро обошел кровать и поднял Пашу. Страх вроде отпустил. Сердце не колошматит. Конечности обмякли. Они снова словно стали длинными неуклюжими оленьими ногами. Человеку на таких не устоять. Хорошо, что его усадили обратно, а не заставили делать это самому. — Вот не знаю, чего ты боишься. Огонь полностью безвреден. Ну да ладно, он все равно останется здесь, — она положила камешек на пол у изголовья кровати. Если лечь, то молния будет наравне с головой. Жуть. — Без него ты тут помрешь, а мы и не узнаем. Она пожала плечами и забрала стакан с пола. Калеб уже вышел из комнаты, она поторопилась за ним. И вот он снова один. Если не считать молнию. Жуткая. Висит рядом с головой — и не сдвинешь никуда. Хочется лежать — сидеть тело уже устало. Лежать напротив нее — не хочется. Нужно переложить подушку и развернуться. Пусть хоть ноги будут с ней. И то лучше, чем голова. Но руки слабые. Руки ложку удержать не смогли. Руки и подушку не могут поднять. Не важно, чего бы он сейчас хотел, такими руками он этого не сделает. Они абсолютно бесполезны. Словно на них выросли оленьи копыта. Словно он этими копытами писать пытался. Или вышивать. Они ведь на такое не способны. Но он пытался лишь перенести подушку. И это оказалось слишком сложно для оленьих копыт. Для ослабших рук настолько, что те словно копытами и обросли. Подушку выходило лишь перекатывать. Хорошо, что она твердая, так хоть катить выходило. И то приходилось толкать ее всем телом. Руки могли лишь направить. Подушка наконец на другом краю. Ему даже тело за ней переворачивать не придётся. Перевернул еще в процессе — иначе бы дотолкать подушку не смог. Одеяло скомкалось. Непонятно, где верх, где низ. Или где короткая сторона. Расправить он его уже точно не сможет. Он уже слишком устал. Всего-лишь от одной подушки! А ведь раньше он хоть что-то мог. Даже будучи слабаком, он мог сам за собой ухаживать. Хотя-бы самый минимум делать — стелить постель, носить еду, самостоятельно ее есть. Он мог сам ходить, куда ему надо, мог сам мыться, мог сам одеваться. Но сейчас он не уверен, что сможет хоть что-то из этого. Мыться здесь негде. Да и если бы было, он бы три раза сломал ноги, пока дошел туда. Еще два было бы уже в душе, на мокром полу. Переодеться здесь тоже не во что. Но он бы все равно запутался бы в одежде и порвал ее, пока пытался бы надеть. В любом случае он бы не стал менять свою — Сашину, это его одежда, он ее дал. На время, пока тот был в гостях. И что теперь? Одежду он уже не вернет. Уйти он не сможет. Ноги тоже вялые, как и руки. Далеко не пройдут. И стоит ему встать, как лампа снова разгорится. Заорёт. Сюда понабегут всякие. Уйти не дадут. Он и не знает, куда уходить. Где он? Как далеко? Может вообще в другой стране. А может он где-то рядом, но где никто его не найдет. Ужасно. Ужасно хочется спать. Надо залезть под одеяло. Без него холодно. Комок одеяла все-таки лежит поперек кровати. Ноги из-под него торчат. Так тоже холодно — он сворачивается калачиком, натягивает одеяло на голову. Теперь видно шаровую молнию, зависшую над полом. Каждый раз, как откроешь глаза — она там. Только бы там и оставалась. Только бы не улетала куда-то — не терялась из виду. Тогда он точно не уснет. Глаза намокли. Было страшно. Сейчас страшно тоже. Хочется обратно. К Саше, к нему в комнату. Где большие занавески и пахнет едой. Где он мог расслабиться и позволить себе жить, даже зная, что осталось ему немного. Можно даже не к нему. Можно в детдом. Хотя бы туда. Там хоть и плохо кормят, но не дают воду из-под пиявок. Там хоть и дежурит строгая Зинка, но она не вырывает волосы, не тычется в лицо молниями. Там иногда бывает Саша. Иногда он приходит в гости в этот клоповник. Тогда находиться там становится немного легче. Можно даже в школу вернуться. С ужасными одноклассниками, которые только и смеются над ним. Но они только словесно лезут. Они его сильно не трогают. Тоже из-за Саши. Эта гора не дает его в обиду. С ним можно и перья потерпеть. Рядом с ним они даже не кажутся такими ужасными. Он неловко улыбнулся и перевернулся на другой бок. Молнию больше не видно. Ну и ладно. Уже все равно. Он слишком устал, чтобы бояться. К тому же она не движется с места. Можно расслабиться. Глаза слипаются. Хочется домой. Туда, где нет каменных стен и синих витражей. Где не кричат лампы, и в комнатах не летают молнии. Туда, где нет чудих людей. Туда, где есть Саша. Хочется к Саше. Очень хочется. Тоскливо. Сердце болит. Вроде не приступ — и на том спасибо. Просто от тоски болит? Хочется плакать. Только слезы не идут. Совсем. Даже в глазах не собираются. Он снова перевернулся — уже устал лежать на том боку. И очень тревожно, если молнию не видеть — теперь видно. У молнии появился голубой хвостик — как язык пламени. Совсем небольшой, будто еще не разгорелся. Теперь это на молнию не похоже. Как они это назвали? Какой-то огонь. Огонь. Для молнии оно даже не искрит, не издает звуков. Молнии вообще издают звуки? Или это всё гром? И тем более тут шаровая молния. Как вообще она себя ведет. Лучше думать, что это огонь. Пусть будет так. Лучше, чем молния он так быстро не убьёт. Пусть летает там, светит, как светильник. Летающий светильник. Лампа над дверью погасла. Паша повернулся, посмотреть в окно — из него больше не падал свет. Света молнии — огня — не хватало. Видно лишь голубые очертания. Уже ночь? Отбой, наверное. Спать пора. Жарко. От огня? Вряд ли. Горит в сердце, а тело остывшее, холодное. Открыть бы окно, впустить ветер, чтобы выдул жар и тоску из сердца. Чтобы глаза не хотели плакать. Чтоб не было так плохо. Жаль, но витраж не открывается. Так он и уснул. Замёрзший, в жáре, держась за сердце, чтобы уменьшить его боль, отчаянно желая оказаться не здесь. С умирающим, в который раз, от грусти сердцем.