The feathered

Жарко. Больно Больно, больно. Хватит. Нет, только не снова. Не надо. Воздух тягуче, даже не плавился — горел. Дышать было невозможно. Тело болело. В вены словно вкололи жидкое стекло. Горячее. Они все горели и пульсировали, словно вот-вот сожгут и остальное тело. Плакать не хотелось. Даже не получилось бы — сами глаза, не то что слезы, иссохли. Открыть их тоже было нереально — словно веки к глазам присохли. В горле пересохло — то ли из-за жары, то ли он так долго не пил. В ушах звенело. Ничего не было слышно — все звуки отдавались лишь звоном и сливались в ужасную какофонию. Больно. Они же слишком сильно давили на итак болевшую от пульсирующих вен голову. Хотелось исчезнуть. Перестать существовать. Лишь бы не чувствовать вот этого. Всего. Лишь бы все прекратилось. Он так долго не протянет. Не вытерпит. Ноги выкручивало, руки выламывало. И он был уверен, что выломает. Если не они сами это сделают, то он намеренно их оторвет. Потому что хватит. Больше не надо. Секунды тянулись вечностью. Лишь до тех пор, пока его лба не коснулся кто-то холодный. Можно открыть глаза. Теперь можно. Веки больше не липнут к глазам. Женщина стояла над ним в черном ореоле — всего лишь ее волосы. Снова она. Стоит ему очнуться, как она стоит нависши на него. — Анна, тряпку, — и резко вытянула руку. Мальчик только вяло повернулся за ней. Всем телом, как ему казалось, на деле — лишь головой. На большее он не способен. Тряпка упала на лоб — крайне аккуратно легла. Она не чувствовалась совсем. Лишь первое время. Дальше она оказалась горькой. Приторной. Словно у него язык на лбу вырос. Неприятно. Дали бы мороженное — остыть. Он ведь чересчур горяч. Хоть яйца на нем жарь. Какое мороженное? Чтоб ангину получить? Надо чай горячий — пропотеть. И будет как огурчик. Огурцов захотелось. — О! Уу... УУ! — язык не ворочал. Как весело! А он до носа достанет? Не тянется. А где нос? Он ведь просто не туда тянет. Надо вбок. Изнутри. Достанет? Достал! Вот прям точно! О! Зуб! А язык его прорежет? Это важно! Без этого никак нельзя жить. Это надо знать! НАДОО! Режь его! Давиии! Давай! Блин! Не режет... Тц! Ну и ладно. Не сильно-то и хотелось. Он повернулся на бок и подложил руку под подушку. Мягкая. Надо ее порвать. На клочки. Будут мягкие кусочки. Подушечки. Интересно, а что внутри них? Их можно есть? Они вкусные? К ним точно нужно молоко. Ну это же классика. Лучший завтрак, который можно представить. Модоко еще найдется, нужно подушечек нарвать. Есть нечего иначе будет. А кушать надо. Хочется. — ЭээЭ! Йй! Эаа! — Отпустите! Свободу! Ужасные руки не дают нарвать подушек. Вот только хруст послышался! Они как раз созрели! Они испортятся если их не съесть! Пустите! Ааа! Они же совсем не понимают! Ничего не понимают! Ноги раскинулись, руки разлетелись. Они точно должны попасть по этим ужасным! Конечности не слушаются. Они словно куча змей, елозят туда-сюда, попадают редко. Поднимаются с трудом. Плохие змеи! Надо наказать! Чтобы больше не ослушивались. Змеи бились о кровать, издавали будто предсмертные хрипы. Змеи плакали от горя и боли. Так им и надо! Пусть знают, кто здесь хозяин! Змеи попали по большому камню. У змей из глаз слезы потекли. Камень завыл и поднялся. Камень схватил каждую змею за шею. На каждую из них нактнулась удавка. Они привязаны. На поводке. Они больше не смогут кусать чужих и раскидываться. Змей больше нет. Их снова заменили руки и ноги. Он не мог пошевелиться. Змеи его подставили. Теперь он привязан, а не они. В бывшую змею воткнулась игла. Было больно. Хотелось кричать. Рот закрыт чужой ладонью. Одной из тех, что вызвали змей. Одной из тех чужих. Оставалось только плакать. Вода текла по лицу. Вода текла еще со лба. Это плакал его третий глаз, которому никак не давали прорезаться. Он оставался лишь в мыслях и плакал через лоб. Плакать и кусаться. Зубы вгрызлись в чужую ладонь. Язык бегал по чужой коже. Язык воткнул в ладонь перо. А потом второе. Бывшая змея ощетинилась перьями ну руку с иглой. Они ушли. Не выдержали напора. Он их победил. Они больше не тронут... Жаль, он привязан. Его единственный друг — подушка. И ту обидел. Порвал. Пытался съесть. Надо извиниться. Слова слюнявым мычанием выходили изо рта. Не хотели складываться. Надо исправиться. Починить друга. Подушка точно потеряла перья. По всей кровати их раскидала. А для нее они как кровь! Они крайне важны для нее. Она умрет без них. Он мог лишь поделиться с ней своими. Рот в рот передавать перья. Создавать их и просовывать подальше, плача за судьбу друга. Уткнуться носом в слюнявые перья и уснуть.

***

В носу свистело и щекотало. Воняло слюнями. Кисло. Во всё лицо давит что-то колючее. Шея затекла лежать в одном положении. Повернуть больно. — Уммм, — позвонки захрустели. Теперь он смотрит в потолок. Больше пошевелиться он не мог. Конечности привязаны к кровати. Вроде не сильно давит. Привязаны аккуратно. Так. А почему он привязан. Он вроде ничего такого не помнит. Он же вчера уснул вместе с огнем. А теперь его связали по рукам и ногам. Что произошло пока он спал? Огонь плавно парит рядом, еле тлеет. Испускает голубые искры. Он разве что чуть-чуть сильнее вчерашнего. Лампа загорелась, крася синеватую комнату оранжевым. Света из витража не хватало. Теперь это стало понятно. Лампа немного пугает, но пока не орёт — и ладно с ней. Пусть хотя бы так остается. От подбородка отклеилось маленькое перышко. Чешется. Мальчик повернул голову на бок — туда, откуда он только ее убрал, где воняло слюнями. Тут была куча перьев. В основном мелкие. Все слиплись в маленькие сосульки. И тут они. Нигде не скрыться от их преследования. В школе, в комнате в детдоме, в комнате Саши. Они появлялись везде. Он, словно собака, помечал ими все свои места. Где бы он ни был. Как же они надоели. Он отвернулся от них к витражу. Красивый. На нем изображена темно-синяя сова. Каждое перышко выверено. Вот на ней они красивые. И совсем не бесячие. Не то, что его. Глаза желтючие, в душу смотрят. Жутко, но красиво. Дверь открылась перед большой женщиной. Она и вчера приходила. Мама Анны. Она держала в руках корзинку с баночками. Опять настойки? — Ну что, развязывать тебя? Или опять брыкаться будешь? — мальчик замотал головой, цепляя на слюнявые щеки еще больше перьев. Он брыкаться не будет! Он хочет только вытереться и почесаться. У него так сильно чешутся ладони и стопы. — Ну вот, другое дело. Корзинка опустилась на пол. Руки большой женщины легли на его ноги. То ли ленты, то ли плотные бинты упали с него. Наконец-то свобода! Эти кандалы хоть и не давили, но сильно мешали. Теперь он мог избавиться от противного зуда. Странно, но чесалась еще и рука выше ладони. Обычно такого не было. — Ты сильно дергался вчера днем. Еле успокоили. Ты даже Калебу по макушке пяткой заехал, — Паша, только успевший сесть и размять лодыжки, ссутулился и пробормотал извинения. — Удар хороший, но делать так больше не стоит. Пиявок у нас не много, а он еще и подает большие надежды. Так что постарайся не выбить ему мозги, хорошо? — Я больше не буду, извините. Большая женщина потрепала его по опущенной голове. И чего они все лезут до нее? — Вот и хорошо, не хватало еще своих же сотрудников лечить, — она запустила руку в корзину, вытащив баночку и шприц. — Как себя чувствуешь? — Х-хорошо, вроде, — большая женщина недоверчиво глянула на него. — Только чешется. Н-немного. Это мне? Женщина открыла баночку и набрала шприц. — Тебе. Это хорошо, что тебе лучше. Где чешется? — она перевернула шприц и щелкнула по нему со звонким звуком. — Стопы, ладони и у локтя немного. Еще я-язык. — Поворачивайся. Спиной вверх. Не надо! Сколько бы уколов у него не было, бояться их он не перестал. Это лишь усиливалось. Большая женщина стянула с него штаны и обтерла мокрым холодом. Запаха спирта не было, как обычно бывает. Боль колола и искрила. Он не мог сдержать писка. — Всё, можешь поворачиваться обратно, — она хлопнула его по попе, заставив место укола снова болеть. Большая женщина убрала всё обратно в корзину и дёрнула за лампу. — Ну, а теперь о насущном. Ты боишься умереть? — пугающий вопрос. И странный. Обычно все этого боятся. — Полагаю, что да. Можешь бояться — ты умираешь. Чего? Он не может так рано. Он, конечно, говорил о подобном, но это же было только шутки ради. И, выходит, это действительно больница. Но очень странная. Глаза забегали по стенам. Она вся обшарпанная. И словно в какой-то глуши. Тут даже электричества нет. И хрень мистическая творится. И врачи сомнительные. И лекарства тоже. И... И что они такие могут сказать про него? Как они могут знать его ситуацию? Его состояние было абсолютно стабильно. Мягко говоря не очень, но стабильно. У него уже было обследование в этом месяце. Оно не могло так резко ухудшиться. Он точно не умирает! — Вижу, ты мне не веришь. Я не буду убеждать тебя. Но так или иначе это происходит. Здесь мы тебя не спасём. Твоё заражение слишком глубоко распространилось и быстро прогрессирует. Это явно не годовой итог. Даже не он. Ты с ним гораздо дольше ходишь, вопрос только, почему раньше не начал лечить. Острый взгляд вперился в его глаза. А что он мог сказать? Он лечился. Это она тупая. Даже его бользнь заражением назвала. И неважно, что никто еще не назвал точного диагноза. Это точно не заражение. Скорее врожденный порок. Или что-то подобное. Ему все так говорили. А она что? — Впрочем это неважно. Анна уже отправила сороку в главную столичную. Осталось дождаться ответа. У тех специалистов больше возможностей для работы. От тебя же требуется восстановить мобильность, чтобы смог добраться до нее. С тобой будет сопровождающий, но он тебя не понесет. В дверь заехала коляска, ведомая Анной. Они его совсем за инвалида считают? Хотя он уже пытался встать. Сейчас он правда на инвалида смахивает. — Так что мы начинаем курс ускоренной терапии, чтобы ты не свалился в канаву по пути, — женщина подкатила коляску к кровати, отдав корзину Анне. — Долго везла. — Простите, мама. Исправлюсь — девушка склонила голову и ушла. — Сам залезешь? — и смотрит с вызовом. Из принципа залезет. Сам. Конечности немеют, но вроде работают. Жаль, что плохо. Приходится их подталкивать. На коляску он заваливается почти мешком говна. Хотя в его случае с перьями. Не сильно отличается от первого варианта. Они не лучше. Но больше, чем завалиться, он сделать не мог. Поэтому переворачивать и поправлять его приходится большой женщине. А то лежал бы попой к верху. Она бы его так не увезла. Да и он порвал бы спинку коляски — та оказалась не особо прочной — так и по полу лицом мог проехаться. — Грация оставляет желать лучшего. В твоем случае это простительно, смеяться не буду, — ой да ладно, спасибо за одолжение. — Поехали? Он кивнул. Будто у него был выбор. Будто его положили бы обратно в кровать, ага. Покидать комнату было волнительно. Вот вроде и хочется оказаться подальше от этих ламп и огней, но точно не здесь. Не в этом доме, не в этом месте. Мысли от волнения путались. И это ничем не помогало. Так что осознал где он только увидев свет. Свет. Нормальный свет. Не лампа или огонь. Не синие лучи витража. Нормальный солнечный свет. С улицы. Рядом была открыта дверь. Он аж засмотрелся на нее — еще и большая женщина остановилась с ним. Через нее было видно только поляну и елки. Куча елок. Они росли почти вплотную друг к другу переплетались ветками. Дальше них ничего не видно. Совсем. Разве что сплошную зелень — там наверняка и дальше такие же ели. Красиво. Но он не помнит такого в своем городе. Там только море. И деревья почти все лиственные. А тут тайга какая-то. Это ж куда его могли увезти. Дверь ушла из поля зрения — его повезли дальше. Такого света больше не было. Только лампы на стенах. Жаль. Но все лучше, чем торчать в комнате. Одному. — Ой ну не строй такую грустную моську. Еще выйдешь на улицу. Только научись ходить сначала. Ха-ха. Очень смешно. Все настроение убила. И вообще над инвалидами не смеются. Видимо ее это не волнует. Идет, смеется, везет его непонятно куда. — А куда мы едем? — вышло значительно тише, чем хотелось. Горло пересохло. — Едешь ты, это во-первых, а во-вторых — на процедуры, — и, предупреждая вопрос, ответила: — Неделя лежаний тебе на пользу не пошла. Ты вон даже стоять не можешь. Неделя? Это... много. Как там Саша? Если бы он пропал на неделю, Паша бы точно не был бы в порядке. У него бы наверняка приступ случился, в больницу увезли бы. Саша, конечно, не такой слабак, но он точно ведь волновался, правда? Он не мог не волноваться. Уже за первые двое суток он бы довел себя. А дальше даже представить страшно, что с ним стало. — А сколько это займет? — он хочет вернуться. Он не хочет быть здесь. Ему надо обратно. — Дня четыре, не больше. Ты пролежал не сильно много, так что и восстанавливаться тебе недолго. Только сам ты чахлый. Нормальному двух дней хватило бы. Даже после болезни. А ты тощий и вялый. Да и как я уже говорила, — коляска вошла в поворот. — скоро ты помрешь. Чудо, что ты до такого возраста дожил, учитывая твою стадию. — Мою стадию? — Так что тебе тем более надо поработать. Как сможешь на ноги встать, отправим в столичную больницу. Там возможностей побольше, может тебя и спасут. Лишь бы приняли. Инвалидом, конечно, останешься, зато может и выживешь. Приехали. Женщина завезла коляску в небольшую комнату. На окне был уже желтый витраж. Теплым оттенком свет падал на закрытый шкаф. Было бы уютно. Только холодно тут. — Тут ты будешь проводить все время. Оно у нас ограничено. В комнату вернешься только на сон. Женщина обошла коляску и достала из шкафа бутылек. Вытащила из нагрудного кармана шприц и вернулась к мальчику. — Руку, — спорить вовсее не хотелось. В протянутую конечность вошла игла. Было даже не особо больно. На удивление. Это из-за того укола утром? Может то было обезболивающее. — Часто у нас тут в коме люди не валяются, но недалекие заходят в лес и все ноги себе ломают, так что хоть какой-то инвентарь имеется. Чтоб восстанавливать осевшие от безделья мышцы. Она достала из нижнего шкафчика штаны. Простые штаны. Под видом инвентаря. Ну да конечно. — Надевай. Сможешь сам? — он кивнул, ну надо же хоть попытаться. — можешь прям поверх своих. На ноги натянуть их было легко, а вот под попу не засунешь. Пришлось большой женщине его поднимать. Она его как перышко подхватила. Тот только и успел, что поймать штаны. Они явно были ему велики. Ноги болтались в них словно без ничего. Как в юбке. Не то чтобы он ее носил когда-либо. Хорошо хоть затянуть на поясе он их смог. Только там и держатся. — Они усилят твое тело на время. Так ты сможешь ходить и выполнять упражнения. — А почему нельзя в них меня и отправить? — одна поднятая бровь в ответ и он тут же поспешно оправдывается. — Вы же сказали, что как начну ходить вы меня отправите в другую больницу.. Так ведь? — Они хоть и помогут тебе двигаться, но и обратное действие у них есть. Ты не сможешь долго их носить. Ношение их сильно утомляет. Через пару часов будешь с ног ломиться. Если еще сможешь стоять к тому моменту. Да и пусть они тебя усилят, но это лишь внешнее воздействие будет. На деле твои ноги останутся теми же тощими осевшими ногами. Так что болеть они у тебя будут сильно. Что-то уже расхотелось вот этим всем заниматься. После таких-то рассказов. — Но и из плюсов, потянуть мышцы или связки в них ты не сможешь. От резкого возвращения активности не сможешь. Они от этого остерегают. А вот если будешь непрачильно выполнять упражнения, то это запросто. Ну прям чудо штаны, ага. Еще и ужин приготовят, и страну спасут. Как же. Женщина взяла в руку шнурки от них, подержала и оставила как было. Странное действие. Ну да ладно. — Ну, вставай, — руки протянула, чтоб не упал. И на том спасибо. Падать он точно будет. Не волшебные же эти штаны. Резко ему не помогут. Хотя... На удивление помогли. На реально большое удивление. Он, конечно, не почувствовал себя атлетом, но стоять может. И его даже почти не шатает. В сравнении с той попыткой в комнате это небо и земля. Удивлению прям нет предела. Не штаны, а панацея. Или самовнушение. Одно из двух. Такие бы штаны приспособить для более мелких участков. В хирургии они бы очень помогли. Можно из них сшивать мешочки, чехлы для проблемных органов. Как кардиостимуляторы. Только для любых органов. И значительно проще. Надо будет Саше рассказать. Пусть берет на заметку, раз хирургом решил стать. — Готов? — после утвердительного кивка в него полетела палка. Он даже подумать не успел, а по голове уже припечатало. Вроде не сильно больно, но все же. — Долгая реакция. Поднимай ее. На сегодня это твой инструмент. И что ему с палкой делать? Он же и ходит с трудом, а с палками крутиться сейчас совсем не к месту. Драться на палках тоже не вариант. Впрочем скоро его усадили на лавку и сказали поднимать ноги с палкой. Вроде не сложно. — Как тебя хоть зовут? Сколько лежишь у нас, а все не сказал. Только в бреду что-то бубнил, — встал вопрос между упражнениями. — П-паша! — вышло резко, но хоть упражнение и легкое, но очень сильно вымотало. Заставило напрячься. Тут говорить получится либо так либо никак. — Паша, Паша.. Павел, что ли? — ответом стало сдавленное мычание. Теперь он поверил ей, что ноги отвалятся к вечеру. — Ты из покосцев? Палка соскочила с ног, со стуком упав рядом с лавкой. Паша повернулся к ней с вопросом в глазах. Озвучить он его не мог. Он и просто говорить не смог бы сейчас — слишком запыхался. — Устал? Отдохни 10 минут и пойдем дальше. Светлая макушка коснулась стены, глаза закрылись. Он очень давно так не уставал. Сколько он занимался? Меньше получаса точно. Он уже ног не чувствует. Какой пойдем дальше. Он просто не сможет. — Ты так и не ответил. Глаза чудом разлепились и повернулись в ее сторону. Он даже не понял вопроса. На что ему вообще отвечать? — Не знаешь? — мальчик мотнул головой. — Видимо из-за потери памяти. Родители есть? Как зовут, где живут, их фамилия. — Их нет, — коротко и лаконично. Большее, на что он способен. В этот раз глаза даже не открылись. Женщина постучала ручкой по тетради. Когда она их достала? Под ее бубнеж ручка что-то написала, что-то зачеркнула, а потом снова написала. — Та-ак, базовое понимание присутствует, знания минимальные, дальше самого себя не выходят. Как сюда попал, помнишь? — моток головой. — Ожидаемо. Что первое помнишь после попадания сюда? Женщина убрала палку в шкаф и поставила мальчика на ноги. Как же он хотел упасть прямо здесь. Тело шатало нещадно. Даже эти чудо штаны его не удерживали. Хорошо, что поставили его к стене, хоть облокотиться можно. Следующим упражнением было поднимание рук. На мнимую простоту он уже не велся, но это хотя бы не затрагивает ноги. — Как Анна пришла ко мне… Ее же зовут Анна? — женщина кивнула. Даже не переспросила, видимо девушек тут не так много, чтобы путаться в именах. — Она сидела рядом со мной… Вчера утром. Наверное утром. Или днем. Я не знаю — Вчера? — Ну-у, да? Она потом еще огонь принесла, — предплечья уже начали отсыхать, поднимать их скоро станет непосильно. — Два дня назад… — ручка опять чиркнула в тетради. Голубые глаза округлились. Сколько?! Как он мог проспать два дня? Ему не настолько хотелось спать, чтобы проваляться все это время. — Пора закругляться, — женщина захлопнула тетрадь и встала со стула. — Не стоит перенапрягаться в первый день. Перенапрягаться? Он бы даже дважды это спросил. А что это тогда сейчас было? Она его загоняла как вьючного осла. И все еще считает, что это мало? Что потом можно и больше? Он же умрет здесь. Самой настоящей смертью. Точно умрет. Ну она хотя бы вошла в положение и помогла ему сесть обратно в коляску. Штаны тоже сняла она. И обычные надела тоже. Он бы тут уже расплакался, если бы пришлось самому это делать. Он бы не смог. Путь до комнаты он абсолютно не помнит. Как и то, как попал в кровать. Только проснулся лицом вниз и с пером в носу от толчка в плечо. Глаза горели словно бы туда стекло залили. Видел он тоже словно через мутное стекло. Повернуться на спину он не мог. Сесть тоже. В итоге пришедшая с едой Анна, кормила его с ложечки. Как ляльку. То, чего он так не хотел в первый раз. Из-за чего чуть не плакал. Теперь было все равно. Вернее он даже не понимал этого. Он просто хотел спать. Он может и выглядел как человек бодрствующий, но морально он отсутствовал. Причем даже неизвестно где. Его просто здесь не было. И какое же было наслаждение, когда ложку ото рта убрали. Когда можно было перестать жевать, пусть и неосознанно. Когда можно было свалиться обратно и отсутствовать полностью. Просто спать. Как жаль только, что однажды пришлось бы проснуться. С наступившим утром к нему снова пришли. Снова забрали на коляске, увезли. Тело не шевелилось. Или так ему просто казалось. В конце концов в той комнатушке он снова надел чудо-штаны, снова встал у стены, сел и все прочее, что ему надо было делать. Он даже не знает, что делал все это время. Его просто каждый раз забирали, заставляли двигаться и уводили обратно. Каждый раз он думал, что уже не пошевелится. И каждый раз двигался снова. Тело нещадно болело. Но двигалось, словно так и надо. Словно с ним ничего не было. Словно вся эта боль была только в его разуме. В сознании. Которого в эти дни и не было. Оно пропало, стоило ему впервые вернуться в свою комнату. Выказало свое нежелание все это терпеть. И покинуло. Все, что с ним в дальнейшем происходило, он помнил, даже не то, что в тумане. Он просто помнил. Знал, что это было. Но это происходило не с ним. Его там не было. Он знал каждый день наперед. Сначала голубой свет и человек рядом с ним. Кажется это всегда была та самая женщина. Но он не уверен. Потом быстрый завтрак. Ни один из них он не помнил. Ни вкуса, ни запаха. Дальше коляска и череда коридоров. В любом случае он оказывался в той комнатушке. Его снова кололи чем-то. Наверное в один момент он все же спросил, что это. Ответа он не помнит. А потом новая порция упражнений. И не то, что бы они были беспрерывными. Ему давали перерыв. Каждые пол часа, если он не ошибается. Ему давали снять эти штаны и нормально отдохнуть. Все те же пол часа. Но это словно еще больше раздразнивало. Отдых не приносил удовлетворения. Не помогал. Быть может он так думал. Потому что ноги все еще не отказали. Он не перенапрягался. Хоть это и казалось именно так. За отдыхом опять приходили занятия. С каждым разом все сложнее. И, оказывается, вопросы у большой женщины не закончились в первый день. Она все спрашивала и спрашивала. Он не уверен, что отвечал. Хотя, если быть честным, дни были не одинаковы. Каждый новый чем-то сопровождался. Сначала его научили ставить себе уколы самостоятельно. Он, конечно поставил его, но это было под присмотром. В одиночку он, наверное, порвал себе вену. Это стало бы печальным концом. В другой день его поставили на ноги без штанов. Без чудо-штанов. Обычные, его штаны, конечно были. Это должно было быть чем-то значимым. Чем-то, что зацепит его. Однако ничего особенного он не почувствовал. Это почти ничем не отличалось от стояния в чудо-штанах. Так же стоит, так же ноги устают до подкашивания. Разница лишь в том, что в штанах он устойчивее. Что на самом деле его зацепило, так это выход на улицу. Увидеть окружающую зелень оказалось очень важно для него. Дышать свежим воздухом вместо застоявшейся затхлости комнаты. Обеих комнат. Видеть зелень, жизнь, вместо голубого холода от витража. На самом деле ощущать тепло лучей солнца. После этого возвращаться в помещение не хотелось еще больше. Не хотелось заниматься. Не хотелось колоться неизвестно чем. Не хотелось. Жаль, но ему пришлось. Он даже не сопротивлялся. Отчаянный всклик сознания оказался слишком слабым. Тело его даже не заметило. Однажды все прекратилось. Через шесть дней. Или семь. Он считал, но, вроде, сбился. Он не уверен. Большая женщина соврала на счет срока. В обед, пока Анна кормила его, прилетела сорока с посланием. Девушка аж просияла. Паша ее радости не понимал. Потом радовалась большая женщина. Хотя по ней это было не сильно заметно. Но так ему сказала Анна. Калеб смотрел с грустью. Только положил руку ему на голову. Этого он тем более не понимал. Если все рады, чему он грустит? Он не понимал, что сам должен чувствовать. Времени на осознание ему не дали. Большая женщина объяснила, что и когда колоть. Анна собрала инъекции в чемодан. Женщина принесла ему трость. Анна сложила в чемодан одежду и еду. Они очень торопились. Были на взводе. В конце ему дали письмо — то послание, которое принесла сорока. На сборы потратили не больше часа. По коридорам его больше не везли. Ему пришлось пробираться самому. Правда с обеих сторон его поддерживали. В коридоре же он в последний раз увидел бегущего с лекарствами Калеба. Тот только обернулся. Даже не сказал ничего. Большая женщина оставила его на крыльце и быстро ушла вслед за Калебом. Анна оставила его не так быстро. С ней он прошел лес и вышел в город. Там она посадила его в крытую телегу и оставила на попечение извозчика и девочки, тоже ехавшей этой телегой. Телега тронулась. Он покинул это место спустя два часа после прилетевшей сороки.