кто-то в темноте

Итадори сидит у окна, от которого еле-еле веет холодок через микропроветривание. Зима в этом году снежная, ласковая, так что увесистые, ватные с виду хлопья валятся, как из бесконечного конвейера, даже сейчас. Юноша на этом крепко залипает, потому что стоит ему отвести от окна взгляд, как он залипнет на другом, это однозначно. А люди под чужими взглядами спят плохо. Даже под влюблёнными. Вот угораздило же. Его — беспросветно втюриться в бывшего демона, пережившего тысячу лет. А бывшего демона — заболеть, вновь ощутив слабости человеческого тела. Вот же зараза — все-таки залип. Лицо Сукуны, все ещё во многом похожее на лицо юного Итадори, но притом многим отличающееся, уже не покрывало множество татуировок, и разве что под глазами — рубцы. На спине, должно быть, тоже — следы былой демонической могущественности, от которой Сукуна отказался каким-то чудом. Юджи даже жаль — ему немного больно слышать скрипучий кашель спящего Сукуны, почему-то во многом такого мудрого, но все ещё зазнающегося в вопросах своего тела и здоровья. Одеться тепло? Что, зима? Отговорка для слабаков. Юджи видит, как крепкое тело знобит под одеялом, с трудом сдерживает соблазн погладить или вовсе прилечь рядом, только его наверняка грубо скинут с края расправляющегося, но сложенного сейчас дивана. Ну, если сделать эти манипуляции сейчас, конечно. Сукуна ещё не чувствует разницу между «жалеть» и «сопереживать», особенно спросонья, но Юджи — терпеливый и спокойный малый, и понемногу расстояние между псевдосинонимами растет. Тысяча лет одиночества, высокомерия и чувства власти над большой силой не исчезают по щелчку пальцев, да и вряд ли до конца исчезнут. Он понимает это, а ещё розовых очков не носит, только сердцу на это как-то все равно. Юджи из комнаты едва ли слышно уходит, а через пару минут на столик рядышком с тихим стуком ставится тёплый чай с малиной. Скоро Сукуне нужно будет обедать и пить лекарства, юноша их на всякий случай подписал прям на упаковке, чтобы наглядно, и положил на видном месте, но вслух инструкции читать особо не будет. И еду носить тоже, иначе его точно скушают самого со словами «не инвалид я тебе». На Юджи уставляются болезные, тёмные глаза с еле заметным красным проблеском. Наверное, это гнев от непривычного ещё и чуждого, потому что теперь взгляд Сукуны сам нисколько не красный, а совершенно человеческий и живой. Карий. Иногда тёплый даже, как через секунду после пробуждения, потому что на гнев у мужчины сил совсем нет. — Ну и что ты здесь делаешь, — вяло интересуется Рёмен, хотя сам же пустил на порог своей комнаты и сам же безолаберно уснул. Юджи не обижается нисколько, разве он не знает, каково это — болеть? Знает, конечно. Сукуна только вот не знал уже несколько сотен лет. Он тяжело прикрывает глаза. — Жду, когда ты проснёшься, — наконец находит ответ Итадори — Я лекарства принёс. И малину в сахаре. Сразу чаю сделал. Сукуна скептично приоткрывает глаз, мельком посмотрев на кружку, над которой возносится не очень уже густой пар, и на стопочку лекарств. Губы его кривятся в недовольной усмешке. — Мне это не нужно. Юноша вздыхает. Спорить с Сукуной какими-то словесами и аргументами бесполезно, но у Юджи всегда есть туз в рукаве. Теперь он ещё более доказательный, этот туз, и мальчишка садится на край постели, не особо страшась, что его сбросят. Он ещё раз попробует, потому что вода камень точит. Напористость с вредным дедом тоже канала, и тут разница… Велика, но общее кое-что все же есть. За ним все так же одним глазом следят. Не скидывают, не рычат. Юджи это даже не удивляет, особенно, когда его тонкие пальцы касаются лба Сукуны, куда более горячего, чем даже подогретая чаем кружка. Сукуне наверняка попросту лень от болезненности в костях. Влажные порусевшие пряди Итадори неловко счесывает со лба назад, к темени, открывая усталое лицо. Сукуна вздыхает — видимо, ему слишком плохо, чтобы спорить и подрубать гордого короля. Да и это уже по-детски будет, а он ведь взрослый («вообще-то, старый» — как однажды протянула Нобара, и Юджи долго смеялся с её голоса и того, насколько правдивую она сказала вещь). В общем, несолидно это будет. — Иммунитет, говорят, у тебя должен быть добрый, так что таблетки только по симптомам. Там нпвп от температуры, после еды, если сильно плохо, и на ночь. И от кашля там, просто после еды, три раза в сутки. Больше ничего. Сукуна молчит. Он уже глаза прикрыл снова, мерно дышит до момента, пока его снова не пробирает суховатым, но явно мокротным кашлем. Юджи слышит, как этой дрянью заходятся лёгкие бывшего демона, и немного поджимает губы. — Так что юкату придётся сменить на человеческий пуховик. Во всяком случае, на улице. Ему все ещё не отвечают. Юджи перебирает короткие пряди пальцами, следит: лицо у Сукуны, когда утихает кашель, становится умиротворенным, домашним, и таким его Итадори видит впервые. Уютная картинка тепло щекочет под сердцем, и юноша растягивается в тёплой улыбке. Что-то меняется, за тысячу-то лет. — Чаю попей. Температуру немного собьёт. — Прекрати брюзжать, засранец, дай мне того, что я хочу. Юджи недоуменно моргает. — А чего ты хочешь? Сукуна партизански молчит. Его горячая ладонь ложится на чужое предплечье, чуточку сжимает, вынуждая не прекращать ласку и не позволяя руку отнять. И Юджи, понятливый мальчишка, продолжает гладить, путаться в светлых волосах, иногда касаясь прохладными пальцами горячего лба. Правда, его руку все же отрывают на мгновение, но только для того, чтобы сменить ей место. Бледноватую юношескую ладонь Сукуна укладывает на свою щеку, прижимая настойчиво, но без силы. Юджи разрешения не спрашивает, следуя зову сердца, склоняется немного, чтобы коротко коснуться своими губами сухих губ болеющего. И как бы Сукуна ни хотел принудить к чему-то большему, к поцелую посерьёзнее, например, он попросту не может — и недовольно потому мычит, хотя короткая ласка точно заставила его теперь уже человеческое сердце пропустить удар. Послеживающий иногда Сатору опять бесшумно проскакал около чуть приоткрытой двери, хохотнув тихонько и буркнув «вот же старый казанова». Сукуна пусть и поддаётся лечащим ласкам заботливого мальчишки, но его внутренний злодей, краем уха зацепивший ехидный комментарий, обещает отомстить. Ну, как-нибудь потом. А пока он будет получать то, что по-настоящему хочет.