кто-то в темноте

В помещении прохладно, неуютно. Приходится подняться с футона, закрыть окна и двери, чтобы холодок по ногам больше не полз. Сейчас он подозрительно острее и ощутимее. Он пронизывающий. Блеклый огонек свечи освещал комнату не всю, лишь там, где нужно было пройти, и слабые лучи не достигали ее краёв. Спать от этого хорошо, но сильным оставалось чувство чего-то недостающего, окутывающей пустоты, и прохлада потому едва ли стала меньше. Это вынуждает кутаться в одеяло. Правда, долго это страдание не длится — довольно скоро рядом возникает источник тепла, большого, родного. Сукуна ложится рядом, его крепкие руки утягивают в горячие объятия, и от былого холода не остаётся и следа. Согреваются даже стопы — всего минута объятий. Просыпаясь, Юджи помнит, как в последние мгновения сна приглаживал русые волосы, мягкие, чуть обросшие, и как от этого Сукуна едва ли не мурлыкал, бархатистым голосом нашептывая признания в любви. Итадори недоумевает, глядя на себя в зеркало, потому что для подобных снов не было ни единой предпосылки, ничего — Сукуна не представлялся Юджи ничем иным, кроме как злом, концентрированным, неистовым и точно обезумевшим. Во сне Сукуна был… Другим? Не собой? А Сукуной ли он был? Его тепло было человеческим, конечно, но настолько сильным и всеобъятным, что вместо чувства страха, которое приходит при встрече с демоном лицом к лицу, Юджи окутывало ощущение безопасности и доверия. Будто его любили. Не так — в этом сне его действительно любили. На юношу напал тяжёлый мозговой штурм, и только периодические задания и особо сложные уроки вынуждали отвлечься от рассуждений. А сон ли это был? Может, Юджи смотрел чужими глазами? Был ли там он сам? Ему казалось, что да. Сукуна чаще молчал, чем говорил, и лишь изредка интересовался у Юджи о том, что сделало его, распиздяя, ещё большим распиздяем. Итадори хотел бы ответить, что это не его дело, но душа нехорошо трепетала. Будто это все-таки дело Сукуны. Да и сердце стало не на месте. Сказать кому-то об этом вслух сложно и страшно. Не дай Ками кому узнать, на самом деле, ведь точно будет сделан вывод, что Юджи проникся, что он к Сукуне теперь теплее, а это опасно. Но Итадори действительно к нему теплее, правда, свою случайную мягкость и терпимость почти не замечает. Наверное, от того, что оправданий Сукуне все равно не находится — Юджи все ещё не одобряет его и не понимает, и все, что юношу успокаивает — искреннее желание понять, пришедшее со странным сном. — Су, — зовёт его Юджи, когда вновь собирается уснуть. Правда, у него всего лишь четыре часа на это, но любопытство и несносная тяжесть на сердце вынуждают его сделать ход и сном пренебречь. — Чего тебе? — негромко отвечает Сукуна, и в его голосе нет недовольства. Напротив, скорее — ему, видимо, самому надоело соседство, в котором они друг друга ненавязчиво игнорируют. Сукуна, конечно, не человек, и не совсем проклятие, но отголоски стадности (что есть у любых человекоподобных) в виде необходимости общаться вряд ли куда-то денутся. Ему тысячу лет было скучно, а сейчас хоть чуточку, да живее. Впрочем, обойти привычку молчать было сложно — Сукуна все начало симбиоза долго пытался понять, отчего ему комфортно в чужом теле даже без большой свободы, а долгие годы заточения в предметах сделали коммуникабельность и без того недружелюбного демона почти нулевой. А тут засранец решает поговорить, и для Сукуны проигнорировать его — равносильно отнятию у самого себя недостающего веселья и досуга. — Я могу прийти в твой мир? — смело спрашивает Юджи, и Сукуна продолжительно молчит — его обуял интерес. — Валяй, — соглашается без лишних вопросов — их проще задать в лицо. — Засыпай, Итадори. Я тебя жду. И Юджи удаётся это настолько легко, что сразу же, как он раскрывает глаза вновь, перед ним возвышается костяная груда, и даже не на вершине, а у её основания, стоит Сукуна, спрятав руки в широкие рукава кимоно. Юджи первые секунды молча всматривается, пытаясь отыскать, почуять то же, что ощущал во сне, но пока что по его хребту идет шлейф острых и холодных мурашек. Юноша делает медленные шаги вперед. — Ты помнишь, каким ты был человеком, Сукуна? Юджи впервые увидел, как Сукуна хмурится в задумчивости — даже гнев на его лице обычно выражен пугающей маской равнодушия, и только взгляд выдаёт горячую злость. Сейчас же на Итадори смотрят недоуменно, почти пусто. — Я не помню, чтобы им был, — проговаривает Сукуна, предчувствуя ответы на свои немые вопросы. — Так говорит история. Но я не помню. К чему ты спрашиваешь, сопляк? Отыскать моё слабое место? Ты все-таки глубоко наивен. Хотя Сукуна не лжет, ведь он действительно так считает, но его высказывание нужно лишь, чтобы заполнить разговор. Чтобы мальчишка не думал, что сможет копаться у демона в голове — даже историй о старых эпохах он не добьётся. Возможно, Сукуна просто еще не знает, как ему рассказывать о них. — Нет, не совсем… Я должен узнать, ты прав, но это больше трогает меня, чем тебя. — Врешь, — легко прерывает Сукуна, и Юджи умирает, резко просыпаясь в холодном поту целым и на своей постели. Таких попыток у него было много. С каждым разговором Юджи становился ближе к ответу, и пока ему таких снов больше не снилось. Сукуна иногда сдавался, короткими фразами делясь чем-то из своего далёкого прошлого, и это вынуждало его вспоминать. Он не помнит себя человеком, но есть вещи, которые он с тех времен все же помнит. А Юджи видит тот же сон ещё раз: правда, полнее, ярче, будто рассказы Сукуны добавили красок, картинок, деталей. Пальцы Итадори наощупь помнят шёлковое кимоно, сложенное правильно, юкату в цветах, в которой он ложился, и, проснувшись, он понимает, что его руки были слишком тонкими, а касания к Сукуне — слишком мягкими. Когда Юджи просится к Сукуне снова, ему позволяют стоять близко и смотреть в глаза. Рёмену сегодня было весело — днем он сцепился в словесной драке с Мегуми, и юношеская злость и наивная справедливость очень подняли Сукуне настроение. — Говоришь, даже в комнату тебя не пускал, — с усмешкой спрашивает Сукуна, поднимаясь к своему трону, и ни слова не говоря против того, что Юджи поднимается следом. Привык. — Не пускал, — соглашается Юджи. — Издеватель ты, Сукуна. Ситуацию не спасли ни видео с щенятами, ни Годжо-сенсей. Сукуна в голос рассмеялся. Ему понравилось в последнее время издеваться над молодежью, и Юджи не исключение. Но над ним интересно не только шутить — Сукуна даже стал пускаться в длинные монологи, получая искренне удовольствие от того, какими восторженными глазами на него теперь смотрел Юджи. Засранец чуть ли не в рот заглядывает — приятно. Сукуна вальяжно занимает свое привычное место, и если обычно Юджи садится у его ног, готовясь слушать, то теперь он хамит совсем — умещает свой худой мальчишеский зад между длинных костей на подлокотниках демонического трона. — А ну упал туда, где всегда был, сопляк. Ты забыл свое место, — Сукуну не успел пронзить гнев, пока только — лёгкое раздражение, и потому в лоб мальчишке сперва грубо тыкают двумя пальцами, чуть отталкивая. Крепкие длинные ногти оставляют случайные мелкие царапины. Юджи протестующе мычит, и свое хамство намерено ускоряет в росте, чтобы не дать Сукуне так же разогнаться в его гневе и помешать: почти сразу же Итадори протягивает ладонь и без лишних вопросов и слов касается розоватых, но таких же мягких и длинноватых, как во сне, волос, настойчиво зарываясь в них. Под сердце вернулось чувство, с которым Юджи просыпался от тех снов. Едва ли стало теплее, как Итадори снова подрывается на своей постели. *** Проходит несколько дней, в которые Юджи Сукуну теряет. Он молчит, не появляется, и иногда к мальчишке закрадывается мысль, что его тело оставили в покое — только она приходит с частым сердцебиением и слабым тремором. Юджи успокаивает то, что он отчётливо ощущает ту силу, которую когда-то осмелился проглотить — просто молчание пугает его. Спустя полторы недели хождений по мукам, Юджи, засыпая, падает, и проснуться от падения никак не может — он точно летит в мир Сукуны и умом готовится болезненно рухнуть в кровавое озеро по колено, но вместо этого его ловят крепкие руки. Юджи смотрит на Сукуну, широко раскрыв глаза и не понимая, — он точно не в том сне, который успел на днях увидеть и в третий раз, но вместо леденящего страха, пусть и ставшего за время намного меньше, его охватила… Безопасность? Сукуна по-своему ухмыляется, и в этой самодовольной улыбке Юджи не видит ничего нового. Но вот в красных глазах пляшут не черти — пламя. Юджи не опускают на ноги: его прямо так несут к трону и, медленно шагая, рассказывают историю, которую Юджи прежде не слышал. Сукуна долго её рассказывает, в красках, и с его губ не сходит все это время улыбка. Он садится вместе с Юджи на руках, держа крепко, будто ожидая, что мальчишка решится сбежать, но он даже об этом не мыслит. Он слушает и забвенно на Сукуну глядит, не замечая, как в течение рассказа о разбитой любви позволяет своей ладони зарыться в чужие волосы, и как ему позволяют это делать, продолжая повествование. — И тем шаманом был я, — проговаривает Сукуна, и его обезумевше восторженный от воспоминаний взгляд вернулся к Юджи. — А той убитой девушкой — ты. Мальчишеские глаза снова становятся больше. — Разве ты не знал, что души возвращаются? Наивный засранец, — почти смеясь проговаривает Сукуна. — Смешная она, судьба. Ты так не любишь убийц, и как много я должен был убить, чтобы снова тебя встретить! — Вот оно как… Её ты тоже такими дурацкими прозвищами звал? — Конечно, ты же тот ещё разгильдяй, даже в женских одеждах, — чёрный коготь аккуратно царапает кончик носа Юджи. — Тебе и сейчас пойдёт розовое кимоно. Итадори недовольно кривится. А Сукуна неистово, пугающе хохочет, приговаривая, что Юджи и тогда розовые кимоно не любил. Но мальчишке теперь нисколько не страшно.