Порвав поводок

При виде тебя хвост — метроном в суперускоренной съёмке. Твой запах сводит с ума, как бы он пульс мой не оборвал.

Антон ткнул пальцем в выставку в середине декабря, проходящую в Воронеже, и с восторженным выражением лица спросил у Арсения, успеют ли они натренировать Хрума к этому времени. Судя по ответной реакции Арсения, он был близок к микроинсульту. — Ты действительно думаешь, что возможно сделать эту собаку за какие-то десять дней? Антон посмотрел на него невинным взглядом. Арсений вообще часто использовал этот свой… псовый слэнг, который мог сделать и собаку, и породных кобелей, и течных сук, и мягкие плюсны (Антону пришлось гуглить, что такое «плюсны»), и ринговки (это те самые верёвочки, заменяющие в ринге поводки) и чёрт-те что ещё. Шастун взглянул на своего породного кобеля и пришёл к выводу, что этот пёс сделал себя сам. Определённо. Это видно по тому, как он зарывается башкой в сугроб. А вообще, если быть честным, он понятия не имел, как долго нужно работать над собакой, чтоб она была «доделана». До недавнего времени он и вовсе не знал, что над ними надо работать. Вернее, не над ними — над Хрумом. Они стояли на заснеженном футбольном поле в школьном дворе и создавали активную видимость тренировки с собакой. Вернее, это Антон создавал активную видимость, а Арсений реально тренировался. Снег отливал сиреневым и жёлтым в свете тусклых фонарей и пасмурного вечернего неба. У Антона от холода покалывало пальцы, и он спрятал их в карманы, зябко поёжившись. — Но ведь, насколько я знаю, ты всё равно едешь на эту выставку, правда? Так может, мы тоже поучаствуем? Или у тебя день уже по минутам расписан? Арсений в очередной раз поманил к себе Хрума на кусочек сыра и недобро зыркнул на Антона, словно раздумывая о том, убить его сейчас или чуть позже. Совсем чуть-чуть позже. — Вопрос не в том, смогу ли я выставить твою собаку на этой выставке или нет. Я-то смогу, мне какая разница? Ты же платишь за показ, а не за результат. Вопрос в том, что показывать-то? Даже если мы будем проводить тренировки каждый день, неужели ты думаешь, что этого достаточно, чтобы получить самую маленькую награду? Ты же видел, какая конкуренция. Шастун глубоко задумался. Не то чтобы он был склонен верить в феерические таланты своей собаки, но какое-то упрямое чувство (возможно, что слепое обожание) твердило ему, что обязательно нужно попробовать. В конце-то концов, смотается в другой город, посмотрит на красивых собак, может, ещё и познакомится с кем. Конечно, финансовая сторона вопроса несколько смущала, но в жизни Антона впервые за долгое время рутины запахло движем. И даже если учесть, что этот движ пах собачьим кормом, ежедневной оплатой услуг Арсения и гарантированным недосыпом перед выставками, Антону нравился этот запах. — Мне нужно услышать, что эксперт скажет о Хруме, чтобы понять, есть ли смысл заниматься дальше. А потому мне бы очень хотелось поучаствовать в самой ближайшей выставке. Арсений фыркнул, расставляя лапы Хрума на выверенном по стандартам стойки расстоянии. — Дисквал не надо было ловить в первый раз, чтоб получить адекватное описание, по которому можно было бы делать выводы. Антон обиженно насупился, глядя, как Хрум тычется носом в сумку с лакомствами, застёгнутую на поясе хендлера. — Нельзя! — отрезал Попов, дёрнув его за ринговку. Хрум недовольно подчинился и на несколько секунд замер в позе, в которую его поставил Арсений. Хендлер плавно опустился на снег, зажимая в ладони кусочек сыра и помаячив им перед блестящим и мокрым собачьим носом. Хрум мгновенно вытянулся по струнке, сосредоточившись на угощении. Шастун восторжённо ахнул, любуясь тем, как красиво он стоит. Попов вытянул его хвост, поддерживая его одной рукой, а другой чуть приподнимая собаке голову. Антон понял, что сейчас Хрум выглядит так же образцово-показательно, как любая из этих выставочных собак. — Но ведь сейчас вы смотритесь на уровне, — не удержался он от комментария вслух. Попов, пусть и не без самодовольства, ответил: — Не обольщайся. Нам с ним ещё и бегать. Антон и сам понимал, что с бегом у Хрума огромные проблемы. И если статичный Хрум — лентяй, то Хрум динамичный — потенциально опасный для общества зверь. То самое неуправляемое дикое животное, которое может нагло и свирепо наброситься на жертву и — не искусать, если бы! — зализать до смерти. Арсений вздохнул, поднялся, отряхивая куртку от снега, и, не дав псу опомниться, рванул вперёд. Ретривер стрелой кинулся за ним следом, подпрыгивая за лакомством на ходу. Как только он прыгал, Попов одёргивал ринговку вниз, стараясь приструнить собаку. Раза с четвёртого это начало медленно доходить до Антона, а раза с шестого и до самого Хрума. Арсений бежал по кругу, вперёд-назад, к Антону и от Антона, и это продолжалось по меньшей мере минут десять, по истечении которых Шастун подумал, что на месте Попова уже давно бы сдох и валялся в сугробе после таких физнагрузок. — А я и не думал, что быть хендлером — это такая выносливость. Арсений фыркнул: — А я смотрю, ты прям так много рассуждал об этой профессии. Конечно, а представь, выставить в день собак десять, с каждой из которых в ринге надо будет пробежать несколько раз по несколько кругов. Особенно если ты встал часов в пять утра, чтобы приехать вовремя в другой город. Это тебе не прийти на выставку в первый раз и выпустить своего пса пережёвывать всех собак в радиусе десяти метров. Антон разглядывал Арсения со сложным лицом в течение нескольких минут и впервые задумался о том, что, возможно, тот получает свои деньги не просто за красивые глаза (которые, конечно, и впрямь красивые, но столько за час созерцания всё-таки не стоят). — А как мы будем туда добираться? Имеется в виду, до Воронежа. Вместе? Арсений недоумённо воззрился на него, выдохнув облачко белого пара. Голубые глаза поблёскивали в свете фонаря. — Мы? — Ну да, мы с Хрумом, — кажется, Антон искренне недоумевал, как можно не понимать таких очевидных вещей. — То есть ты и сам собираешься поехать? Зачем? Большая часть хозяев просто отдаёт мне своих собак, оплачивая показ и передержку, а дальше я сам разбираюсь. Шастун возмущённо упёр руки в бока, глядя на порядком запыхавшегося Хрума, усевшегося в снег. — Ты предлагаешь мне его бросить, что ли? Совсем с ума сошёл? Это же мой любимый пёс, не собираюсь я его оставлять в такой важный момент. Арсений закатил глаза. — Ты один поедешь? — осторожно прощупывает почву Антон, опасаясь, что может огрести от вредного хендлера. — С тремя шпицами и сибой ину. Шастун неловко потирает руки и заискивающе улыбается: — Так может, мы с Хрумом тоже впишемся? Скинемся на бензин. Тебе же дешевле выйдет, да и нам тоже. По лицу Арсения не совсем понятно, в один ряд с какими всемирными катастрофами он ставит это предложение, но Антон предполагает, что, скорее всего, где-то между последним днём Помпеи и затоплением Атлантиды им с Хрумом найдётся местечко. И всё-таки ему бы было интересно поехать туда не самостоятельно, а с хендлером. Особенно если учесть, что дорога до Воронежа может составить до пяти с половиной часов, и им точно придётся всё это время хоть о чём-то разговаривать. А Шастун был бы не прочь поболтать с Арсением. Несмотря на весь свой педантизм, тот выглядел интересным собеседником. — Клетка для собаки есть? При этом вопросе Антон и Хрум мрачно переглянулись. Каждый выглядел оскорблённым в лучших чувствах. — Конечно, нет. — Ну ещё бы. Значит, поедет в багажнике. Антон аж разулыбался от удовольствия. — Так ты согласен? Попов с надменным видом породистой и вредной сучки скрещивает руки на груди: — Только попробуйте вести себя как черти — выставлю за дверь сразу же. Высажу в лесу и оставлю там. Вы оба заслужили. Но Антона эти угрозы не шибко заботят — он уже весь в предвкушении грядущей поездки. Арсений, заметив, что Шастун безнадёжно потерян для общества и ушёл куда-то в мир своих фантазий, тяжко вздохнул и вновь поманил на себя собаку.

***

Когда в следующее воскресенье Шастун титаническим усилием воли разлепил глаза по трели будильника ровно в полпятого утра, он уже пожалел об этой затее. Голова была тяжёлой, как Хрум, заснувший у него на руке, а разум затуманенным. Тело откровенно охреневало с наглости, которой набрался Шастун для таких подвигов. И несмотря на то что весь вечер субботы он с энтузиазмом готовился к этой поездке, искупал Хрума дорогим и ароматным шампунем, умильно сдувая с него клочья пены, а затем высушил собаку феном и собрал целый рюкзак провизии, ранний подъём его по-прежнему не радовал. Ну неужели нельзя было провести эту чёртову выставку хотя бы в час дня? Обязательно было ставить первый интересующий их ринг на 11? Пять часов сна — непростительно мало для его ленивого, привыкшего к долгому отдыху организма. Катя — а именно так звали женщину, которая познакомила Антона с Арсением и владела питомником ретриверов — посоветовала ему отоспаться пару дней перед мероприятием, но Антон её не послушал, и сейчас активно об этом жалел. Даже Хрум, у которого всегда было шило в заднице, выглядел более вялым, чем обычно, и еле переставлял лапы. Оно и понятно, ведь распорядок дня у них с Антоном был примерно одинаковым, и в воскресенье он включал в себя сон до талого. А если быть честнее, то до того момента, пока Хруму не приспичит погулять, дабы справить нужду. К Арсению оба они приехали не в самом презентабельном виде, сонно втыкая в пространство перед собой и тайно ненавидя весь мир. Попов, напротив, выглядел достаточно бодрым, и это вызвало в Шастуне бурную зависть. Хендлер сразу посадил Хрума в багажник своей машины и приказал Антону ждать его у дверей подъезда, чтобы помогать таскать клетки и вещи. Они управились со всем багажом в два подхода, и пока Арсений расставлял клетки со шпицами на заднем сидении (сибу в клетке он поместил в багажник, чем весьма заинтересовал Хрума), Антон снял с себя рюкзак, поставив его в ноги, и пристегнулся. Спать, конечно, хотелось жутко, но он посчитал некрасивым дрыхнуть, когда водитель в лице Арсения должен пять часов непрерывно следить за дорогой. Попов ещё раз проверил, надёжно ли закрыты клетки, сел на водительское сидение и захлопнул за собой дверь. Наконец, они тронулись в путь. Сначала Антон сонно смотрел перед собой, подавляя малодушное желание захрапеть прямо в машине, а затем, чтобы хоть как-то отвлечься, стал разглядывать Арсения. Попов с видом матёрого дальнобойщика смотрел на дорогу, лениво поворачивая руль: лицо его плавно меняло выражение от унылого к мрачному и обратно. Несмотря на внешнюю холодность, Арсений оставался красивым, как… как разноцветный фруктовый лёд после морозилки, который они так любят грызть вместе с Хрумом. Антона морозило, но не вымораживало. Когда они выехали за черту города, тишина, прерываемая лишь тихим пыхтением шпицов в клетках, начала угнетать Антона. Подумать только, Попов даже музыку в машине не слушал — либо не хотел её слушать вместе с Антоном, либо не хотел её слушать вообще. В любом случае Шастун считал его за это больным ублюдком (и не только за это). — А может быть, мы послушаем музыку? А то я еле-еле не засыпаю. Арсений равнодушно пожал плечами, продолжая безучастно пялиться на дорогу. Как будто эта поездка испортила ему день/месяц/жизнь, но он уже смирился. И если Харон скажет ему отдать монету и залезть в лодку, плывущую в царство мёртвых — Попов поплывёт хоть до самого Тартара. Вот до такой степени у него сейчас была ублюдская рожа. — Хочешь — спи. Не хочешь — не спи. — Мудро, — хмыкает Шастун, а руки уже тянутся к магнитоле. Попов сдержанно молчит. Шастун подрубает музыку со своего телефона, и из динамиков доносятся жизнерадостные мотивы «Mr. Sandman». — У тебя новогоднее настроение проклюнулось к середине декабря? — скептически усмехается Арсений, услышав знакомую мелодию. Шастун беззаботно улыбается, радостный оттого, что Попова удалось вывести хоть на какое-то подобие диалога. — У меня новогоднее настроение появляется уже в конце ноября. Я обожаю Новый год — это мой самый любимый праздник. Как будто я забываю всё дерьмо взрослой жизни и возвращаюсь в детство, где тепло, хорошо, рядом друзья, много вкусной еды и веры в лучшее. А ещё с псиной рядом — куда ж без него. Антон впервые за долгое время видит, как лицо Арсения преображается в искренней улыбке: озаряются светом льдистые глаза, играют ямочки на щеках, меняется цвет кожи. На это очень-очень приятно смотреть, как будто кто-то включил уютный светильник. — Знаешь, чего я не понимаю? — неожиданно Антон вспоминает ту мысль, которую крутил в голове с самого начала, как только познакомился с Поповым. — Ты работаешь с собаками, и это так классно, и собаки такие классные, но ты настолько кислый, как будто перед работой съедаешь тарелку лимонов. Арсений фыркает: — Это работа, Антон. Тут не всегда легко, и собаки не всегда белые и пушистые. Постоянно приходится смотреть, либо чтоб твой пёс не сожрал кого-то ещё, либо чтоб кто-то ещё не сожрал твоего пса. Вот случится что-то с этими кнопками усатыми, — Попов кивает в сторону клеток со шпицами, — а я несу ответственность. И каждый такой стоит тысяч по триста. Подержанную тачку можно было бы купить, а они покупают этих малявок. Шастун задумывается, но всё равно не совсем согласен. — Если б я работал с собаками, я был бы самым счастливым человеком на Земле, потому что мог бы их тискать и с ними общаться. А я всего лишь менеджер среднего звена. Это самая скучная профессия в мире, Арс. А собаки… собаки потрясающие. Арсений устало вздыхает и поглядывает на своих подопечных в зеркало заднего вида. Нос Хрума выразительно высовывается между прутьями решётки, отгораживающей багажник от салона. Антон предполагает, что с этого носа периодически капают сопли, а вся решётка наверняка уже в слюнях, и чувствует от этого глубокое умиротворение. — Ты говоришь так, только потому что для тебя это не стало рутиной и ты не несёшь за это ответственность. И вообще, знаешь, в чём беда всех собачников, с которой хендлерам постоянно приходится мириться? — Ну?.. — В том, что каждый из вас считает, что его собака самая распрекрекрасная. Что она лучшая, должна всё выиграть и вообще всё внимание должно уходить только ей. Но у нас таких, как вы, много, и каждый пытается доказать, что именно на его псе свет клином сошёлся. Как с детьми в детском саду. — Если ты не считаешь свою собаку самой потрясающей, несмотря на все её недостатки, ты не любишь свою собаку, — просто отвечает Антон. На Арсения его слова производят впечатление, и он внимательно разглядывает лицо Шастуна. — Что ты думаешь, я не знаю, что мой пёс неуправляемый, что он слюнявый, грызёт мебель и не слушается меня? Я знаю это лучше, чем кто бы то ни было, но я его всё равно люблю, потому что это мой Хрум и потому что он рядом тогда, когда никого нет и не может быть. Он мне помог тяжёлый период жизни пережить, и если б не он, не знаю, в каком состоянии я бы сейчас был. — Что-то серьёзное случилось? — спрашивает Арсений, и Антону кажется, что он впервые выглядит заинтересованным или даже — чем чёрт не шутит — обеспокоенным. Шастун отмахивается, дёрнув плечом: — Ничего серьёзного, но неприятно. С бывшим расстался. Судя по лицу Арсения, в его голове хором начал лаять весь питомник болонок. — Давно? — Так я ж говорил, что полгода назад. Лай в голове Арсения очевидно усилился. — Так ты… ну, получается, ты тогда не шутил в ринге? Шастун снисходительно рассмеялся: — В каждой шутке есть доля шутки, Арсений. Не думал, что тебе придётся объяснять такие очевидные вещи. Попов насупился и вновь мрачно уставился на дорогу. Антон помолчал несколько минут, ожидая продолжения разговора, но его так и не произошло, и тогда, глядя на часы, он понял, что пришло время завтракать. Шастун поднял с пола рюкзак и начал в нём копошиться, доставая нарезки, овощи и хлеб. Арсений, не обращая на него никакого внимания, продолжал лупиться вдаль. — Эй, давай остановимся и перекусим? Не дело же это, весь день голодными прыгать. — Если хочешь, ешь. Я не буду. Шастун скорчил недовольную мину. — О Господи, Арс, ну ты же человек, а не машина, давай остановимся и поедим. Я уже сварганил тебе парочку бутербродов. Я специально запасся едой на двоих, чтоб тебя угостить. И вообще, тебе следовало бы понять, что если ты не захочешь есть сам, то я могу и силком накормить. Арсений возмущённо нахохлился, но, судя по всему, до него медленно начало доходить, что Антон вполне может и осуществить свои намерения. Попов, тяжко вздохнув, начал искать место для остановки. — То-то же! — довольно улыбнулся Шастун. Как только они остановились, Антон передал Арсению контейнер, наполненный всякой вкусной снедью, приготовленной специально для хендлера, и достал из рюкзака термос и две пластмассовые кружки. — Какой ты предусмотрительный. Шастун раздувается от гордости, как мыльный пузырь. Или как сопливые пузыри в носу Хрума, если хотите. Так преисполнился самодовольством, что чуть чай не разлил. — Знаю я такую породу, как у тебя. Такие непреклонные, холодные, гордые — с голыми руками пойдёте против волчьей стаи. Такие всё могут, всё умеют и всё знают. Но на самом деле за такими людьми только глаз да глаз, чтоб не уработались и не убились. Арсений выглядит уязвлённым, пока жуёт свой бутерброд. — И самое главное, что вы никогда и никому в этом не признаетесь. Попов, кажется, вот-вот взорвётся от недоумения. Антон протягивает ему кружку с чаем, чтоб как-то отвлечь. — А такие, как ты… вот знаешь что! Антон понимающе смотрит на него. Конечно, знает. Как же он может не знать? Попов выглядел очень мило, когда злился. — Такие, как ты, слишком беспечные, наивные и добрые, поэтому вас приходится постоянно спускать с небес на землю, чтоб не улетели. Либо вы не видите весь масштаб проблем, либо надеетесь их избежать, это просто… это просто… вопиющее легкомыслие! — Да, это оно и есть, — дружелюбно подмигивает Антон. Попов насупился ещё сильнее. Ну какая буба. Насупился — а жевать свой бутерброд продолжил. На лобовое стекло плавно начали опускаться снежинки, и Антон, сделав погромче очередной трек про Рождество, восторженно смотрел на зимнюю сказку за окном, через которую они продолжат ехать.